Шёпот отречённых

Обречённость. Это именно то слово, которое описывает его действительность. И эту действительность рушит счастливый смех девушки ныне значащей для него больше, чем весь мир. Есть что-то приятное в том, чтобы привычную картину мира рушили подобным образом. Он будет жить. И это не пустые обещания, это та действительность, что ждёт его за пределами больничной палаты. Та действительность, где у него есть время и человек, на которого он хочет тратить это время. Когда на пороге квартиры впервые появился Эрик Берн, он думал, что у него нет шансов. Когда врач подтвердил его опасения, он думал, что умрёт на месте. Но рядом оказалось слишком много людей, желающих ему помочь. Слово «семья» отдается теплом в груди, ласкает неокрепший ум, прорастая там. Она назвала его семьёй. Всё ради семьи. Всё ради неё. Серость за окном погружает в уныние. Дни полны тишины и одиночества. В руках только книга да обещание прийти пораньше. Вот только пораньше у неё никогда не получается. Белые стены давят, навязчивый шум за дверью отвлекает от мыслей, от созерцания неизменной серости. Шёл уже не первый день, который он коротает здесь. Вот и он близится к концу. — Я скучал, — он узнает её по стуку небольших каблучков, по сбитому дыханию — она вновь бежала. Вновь терялась между высоких башен, прежде чем явить ему свой божественный лик. — И я милый. Ты как? — Скоро буду свободен. Исида неловко смеётся, подходя ближе. То, что казалось небольшим отдыхом, если подобное можно так назвать, слишком затянулось. — Меня радует твой позитив. — А меня твоя улыбка, — милый ребёнок, встреченный ею оказался волком в овечьей шкуре. Самоуверенный, наглый, не в меру обаятельный. Исида надеялась на то, что у него всё сложится как нельзя лучше. — Была бы я помладше, непременно влюбилась бы. — Я не против, чтобы ты это сделала и сейчас. Такие, как она, не достойны любви. Такие, как она, брошенные на произвол судьбы. Отречённые. Нельзя позволять себе то, чему не бывать. Солнечный луч скользил по лицу, прогоняя остатки сна. Время летело так, быстро, что сбивало с ног. Лишь привычная пустота квартиры оставалась неизменной. — Меня радует то, что я вижу. Эрик встречает их белозубой улыбкой и Балдуин ему даже рад. Мужчина оказался намного приятнее при более близком знакомстве, чем казалось изначально. Позже они часто коротали время за тихими разговорами или игрой в шахматы. — Давно не виделись, дружок, — Эрик хлопает его по плечу и неожиданно притягивает в объятья. И на этот раз он не сопротивляется. Теперь нет. — А помнится ещё каких-то полгода-год назад ты на меня орал даже за лёгкое похлопывание по плечу. — Тогда ты мне нравился чуть меньше, чем сейчас. — О, я польщён, Ваше Величество. — Не паясничай. Я тоже за тобой скучал. Эрик улыбается ещё шире, что кажется вот-вот лопнет от самодовольства. Идиот. Кажется, теперь он понимает Исиду в том, как она время от времени обращается с мужчиной. Иногда тот вёл себя хуже ребенка, но, наверное, именно поэтому, а ещё потому, что он надёжный человек и прекрасный друг, его терпят рядом. — Я даже ревную, — Исида выплывает из кухни, держа в руках миску с виноградом. Было тепло. Оно разливалось по телу, покалывая кончики пальцев. Мысли мешались, перескакивая с одной на другую, путаясь между собой и терзая уставшее сердце. Это ведь не может быть сном? Но во снах приходил он. Город, усыпанный пеплом. Неровные сколы, режущие взор. Адский холод в жару, потому что пусто. И это его вина. Он не сумел, не сдержал, не остался. Сколотые грани не сточить, не сгладить. Они продолжат резать нежную плоть, впиваясь поглубже да побольнее. Прошлое не отпускает, потому что не прошло. Застыло в песках времени, покачиваясь, но не двигаясь. «Всё должно быть не так» — безликим голосом в пустоте. Не так. Всё должно быть лучше, но Господь Бог имел на него другие планы. «Это всё ты» — шёпот в темноте. Холодный и незнакомый. Такой же острый, как и его собственные грани. Терпкий аромат разочарования, просочившийся внутрь. Осколки былой уверенности солью на раны. Толстые щупальца оплетают руки и ноги. Тянут. Тащат на дно, в темноту. Яркие всполохи света блекнут, растворяются в кромешной тьме. Пустой и всепоглощающей. «Это всё я» — соглашается, сдаваясь.

***

Солнце слепит сквозь неплотно задёрнутые шторы, вырывая из дымки кошмара. То не отпускал до последнего, вплетаясь прочно в мысли и под кожу, рисуя огненные узоры на израненной коже. Латка на латке. Неловкие стежки дрожащими руками. Огонь гаснет, лишая по себе волдыри и красную воспаленную кожу. Всё становится холоднее вопреки. Скользит телом по льду с пробитым черепом, не имея возможности подняться. Но его встречают улыбкой и вкусным завтраком. Шепчут глупости ни о чём и предлагают вечернюю прогулку. Всё хорошо. И должно так оставаться.