Нет покоя нечестивым

Старая ткань лиловой мантии пахнет едва уловимым Плетением. Астарион даже не уверен, что он может правда чувствовать этот запах, не уверен, что Плетение вообще им обладает, но тем не менее... Его присутствие до сих пор ощущается. Крошечные, разряженные в воздухе как электричество после дождя, частички. Плетение повсюду. Астарион может зачерпнуть магию своей рукой. Воистину, люди растворяются в природе и времени. Перед его глазами аккуратные, выведенные красивым почерком строки. Письмо не слишком длинное, но написанного вполне достаточно. В письме — извинения. Пожалуй, не было более насмешливого слова в такой ситуации. Астарион готов смять бумажку, сжать, разорвать в клочья. И это все, что он заслужил? Все, что он получит? Извинения? Гейлу нельзя отказать в одном: его прощальное послание правда очень изящно. Стерпеть проекцию Гейла, такую реальную, почти невозможно. Гейл из Глубоководья — спаситель Врат Балдура и всего Фаэруна. Наверняка он собой гордится. Нельзя не гордиться. Астарион бы тоже им гордился, но сердце точит нестерпимая обида. Вечер тихий. Астарион не знает, хотел ли в действительности Гейл пройти по небесной лестнице, взобраться на тот же пьедестал, что и Мистра. Она ведь… когда-то была тоже смертна. Теперь уже не узнаешь. Тысячу раз Астарион прокручивает в своей голове варианты, как можно было бы завершить историю. Его мысль переходит от самых слезливых к самым кровожадным финалам. В какой момент он ошибся? Что сделал не так? Астарион отказался верить в горькую предрешенность подобного исхода. У них ведь почти все получилось, несметные богатства и счастье были, казалось, под рукой… Но Гейл выбрал путь смирения, покорности своей богине и собственному фатуму. И все-таки это кажется невозможным, глупым, невероятным. С каким взглядом Гейл держал в руках «Анналы Карсуса», как горели его глаза от открывшейся возможности отомстить своей бывшей небесной покровительнице. И все ради того, чтобы угодить ей, вымостив себе дорожку в самые кущи Элизиума. Глаза Астариона бегают туда-сюда по бумаге, будто пытаясь выцепить новые, непрочитанные строчки. Найти недостающий элемент, часть истории, которую он упустил. Все без толку. Бессильная злоба накатывает от невозможности вернуться назад. И, конечно, Астариону жаль себя. О, это наверное, самое главное. От воспоминания о теплых, ласковых руках волшебника к горлу подкатывает плотный вязкий ком. Горьковатая досада напоминает приступ, обыкновенно бывающий при отравлении, когда организм готов разрешиться всеми жидкостями сразу. Астарион не может заплакать. Его безжизненное тело скручивает, сворачивает изнутри. Еще чуть-чуть и он выплюнет собственное естество. Но не может. Он обречен на свое жалкое существование навеки, потому что позволил ослепить себя. Гейл говорил ему, что очень им гордится. Гейл молчал с ним, Гейл ловил его вздохи, Гейл много говорил. Пожалуй, очень много. Астарион ощущает себя обманутым дураком. Волшебник, в чьих силах было создавать удивительные иллюзорные миры и воскрешать мертвые сердца, выбрал путь слабых. Строки письма не меняются. В них — смущенные извинения. Извинения это все, что осталось Астариону от Гейла Декариоса. Гейла Декариоса, которого он никогда не знал. Гейла из Глубоководья, героя Врат Балдура, которого он не понял. Гейл стал рассыпавшимся Плетением в воздухе. Гейл станет высаженной друидами священной рощей. Астарион уверен, что Гейлу бы понравилось это все. Он, так любивший старые романтические романы, всегда ценил хорошую драматургию. Нет, пожалуй, больше Гейл любил ненужное рыцарство. Астарион злится: доброе сердце стоит слишком дорого. И Гейл оказался тем, чем нужно было пожертвовать. Побыть счастливым, а потом вернуться во тьму. Астарион не может говорить с их «друзьями»: бесконечно далека от него радость Карлах, возвращенной из Авернуса, ему нет дела до Шэдоухарт, нашедшей успокоение в новой богине. Астариону вообще не хочется ничего больше слушать про божеств. Не хочется ему и допускать мысли о том, что своим поступком Гейл лишил их даже совместной посмертной участи. Что же… вряд ли есть смысл возносить молитвы матери магии? Вечер перетекает в ночь, в самое лучшее и спасительное время для вампирского отродья. Астарион усаживается около темного большого дерева. Буря внутри него утихает, но боль никуда не девается. Она решает затаиться как маленький звереныш, напуганный слежкой опасного хищника. Она сворачивается внутри него подобно змее в гнезде. Астариону кажется, что боль не помещается ему в живот, в сердце, во все тело. Боль ждет своего часа. Тара дремлет у него под боком. Ее тарахтение успокаивает, отзывается приятным гулом. Крылатая волшебница скорбит не меньше него, но скорбь ее — не печаль зверя по потерянному хозяину. Тара попросила его совершить с ней последний и важный путь до родины Гейла. Это самое малое, что он может сделать для единственного человека, который был к нему добр. Астарион чувствует разливающееся тепло повсеместной магии. Оно убаюкивает его как ребенка. Плетение качает его, словно он собран в теплые ладони. Теплые как… солнце. На веки накатывает болезненное умиротворение. Сладостная бессознательность. В кармане же спит письмо. Астарион сложил его очень аккуратно, так, чтобы на бумаге не появилось ни одной складочки, ни единой вмятинки. Астариона ждет очень долгий путь до Глубоководья.