Нет покоя нечестивым

Гейлу не нравится Подземье. Он не видит романтики в мраке, тьме, даже дышать тут становится тяжело. Уродливые, бесконечные скалистые выступы, твари, рыщущие во мгле. Сюда не проникает свет, здесь не поет жизнь, не растут настоящие, полные свежести и витальности цветы. «Мне нехорошо» — думает он и эта мысль привычна за последнее время. О Боги, ему слишком часто нехорошо. Он просто мечтает о привале, молит всех остальных как можно скорее договориться о месте временного отдыха. Достаточно спокойном месте, чтобы восстановить силы и пополнить походные запасы. Они здесь ненадолго. Вскоре волнующие, тяжкие волны становятся сильнее, и Гейл понимает, в чем причина его недомогания, его магического истощения. Дерево Суссур. Гейл поднимает голову выше, не в силах оторвать взгляд от губительно красивых ярко-синих цветов. Голубоватая резь переливается, светится, давит и терзает. Красота может уничтожать и может губить. Это было бы хорошей метафорой, но сейчас Гейл хочет отойти как можно дальше от источника, что вытягивает его силы. — Гейл? — он слышит обеспокоенный голос Астариона сзади, такой нетипичный, — что с тобой? — Дерево… — отвечает Гейл, морщась, — это из-за дерева. — Мы не можем лишиться такого ценного актива, — цокает языком Астарион, подбирая плащ, обращая взгляд к их лидеру, как всегда витающему в своих жестоких темных мыслях, — кажется, стоит отдохнуть. К тому же, мои ножки изрядно находились. — И подальше от дерева!.. — сипит Гейл устало. О, у него так болят колени! Ситуация была бы комичной. — И подальше от чертового дерева! — голос Астариона становится еще громче и требовательнее. Гейл так благодарен ему. На перевале ему не становится лучше. Эффект от ненавистных магами цветов притупился, но на душе тяжело. Сфера стабилизирована, она больше не требует поглощения Плетения, но никуда не ушла внутренняя тоска, воющая и режущая слабое, несчастное сердце. Гейлу очень хочется наружу, наверх. А еще сильнее ему хочется домой, в Глубоководье. Там хорошо, там все на своих местах. Привычный бардак, оставленные на столе книги, которые он так и не убрал в шкафы. Там можно устроиться у камина с трессимом. Как ему этого всего хочется. Иллюзия, сопровождающая его засыпание, настолько реальная, что он может потрогать ее. Гейл открывает глаза, не позволяя себе сейчас уснуть. Астарион сидит недалеко от него, разглядывая лезвие кинжала. Их взгляды разговаривают друг с другом. Гейлу очень хочется обмануться снова, хоть он и дал себе обещание, что отныне будет куда осторожнее. Астарионом хочется обманываться. Он — неразгаданная загадка, сложносочиненная мелодия, закрытая на замок книга. А еще Гейлу просто его жаль. — Тебе было плохо, милый мой? — спрашивает вампир, мягко опускаясь рядом. Остальной отряд отвлекся на походный ужин, а значит, Астарион вновь собирается что-то предложить. Просто так он не заговаривает. — Было. Но, друг мой, я тебя заверяю: боль моя прошла. Я отдохнул и полон сил. Взгляд красных, почти каштановых во тьме глаз, мучает его. Изучает. Гейл не может его вынести. Отводит голову в сторону. — Я бы мог… — Не думаю, что я расположен, — обрывает его Гейл, даже не зная, что ему предложат. — Ты не выслушал, — Астарион ощеривается, — впрочем, я достаточно наслушался жалоб за сегодня. Не хочу становиться чьей-нибудь жилеткой. Гейл рассеянно кивает. Их разговоры часто прерываются вот так. — Я не прошу выслушать меня, — сухо отвечает Гейл, немного погодя, — просто… побудь рядом. — Вот как? Знаешь, я не особо ценю сентиментальные порывы, но ради тебя я сделаю исключение. Невидимая ночь (Гейл уверен, что наверху сейчас именно ночь) убаюкивает их тишиной, лишенной тревоги. Это место относительно безопасное. Они говорят о каких-то отвлеченных вещах, иногда препираются с остальными. А потом долго молчат. — Ты сказал, что дерево вытаскивало из тебя магию. Как это ощущается? — интересуется Астарион, словно берет у него интервью для «Балдурского вестника». Буднично, без интереса в голосе. — Как боль, — просто отвечает Гейл, пожимая ноющими плечами, — и пустота. А может ли пустота болеть? — По крайней мере, мы тут ненадолго, прелесть моя. Ты перетерпишь и твои прекрасные колени тоже перестанут болеть, — вздыхает театрально Астарион. О, он знает. — Они болят от погоды. Обычно так. Астарион в ответ хмыкает. — Погода тут всегда паршивая. Вернее, тут ее будто нет. А гибкость твоего тела нужно улучшать. Надо же, такой могущественный волшебник и не может совладать с крепостью коленей… Гейл сглатывает. Голос Астариона становится совсем мурлыкающим, интимно-урчащим. Они оба колеблются. Гейл уже отсчитал все минуты, что идет их разговор и их обоюдное молчание. Они говорили и молчали достаточно, чтобы Астарион перешел к намекам и действиям. Он не зовет его с собой в палатку. Гейл сам догадывается и пропускает его туда, как ползущего гада, как дикое ловкое животное, готовое сожрать добычу. Астарион забирается туда вместе с ним. Гейл дышит им и, пускай поначалу Астариону это не нравится, он скоро сдается его рукам. Он ничего не может противопоставить. И то, как сплетается их дыхание, как в унисон молчат их души — сильнее любой магии, любых проклятий. Но вот ласка Астариона подобна дереву Суссур. Завораживающие лепестки его причиняют лишь одну боль.