Нет покоя нечестивым

Гейл запрокидывает голову и очень тихо, сипло стонет. У него перед глазами темная пелена, влажная патока то ли накопившихся слез, то ли восторга, который бьет через край, прошибая тело электрическими разрядами. Боги, это было слишком. Словно сама Шаресс где-то рядом. Астарион был перед ним, сливался с ним, отдавал себя и забирал что-то очень важное. Гейл бережно держал его. Губы исследовали дорожку от уха и снова к шее, к ключицам. Каждый вздох и стон давались трудно — в легких резало, стало очень-очень душно, как в пекле. Астарион теперь двигался несильно, больше не прижимаясь к нему животом и грудью, но даже такое ленивое, дразнящее трение ощущалось потрясающе. Астарион сжимал его в себе, но податься вперед не мог — теперь его крепко удерживали. Они одни и не одни одновременно. Астарион сам завел его в эту комнату, отказавшись от «подарка» в виде раздражающих дроу. Гейл хочет думать, что это что-то схожее с ревностью. В примитивном удовольствии, которое оказывается куда лучше, чем мог себе вообразить Гейл, соединяется их дыхание, их чаяния. Это совсем не грязно, совсем не развратно, наоборот. Гейл слышит, Гейл чувствует, Гейлу очень больно и хорошо от того, как поскуливает на нем Астарион. О нет, это удовольствие совершенно точно не притворное. Астарион не играет роль, сейчас он с ним как без кожи. Правда кожа эта ледяная. Гейл отчаянно пытается согреть его собой, изнежить в поцелуях. Сейчас очень далеки от них обоих тревожные мысли. Астарион трется о него своим телом, пытается слиться, вобрать в себя все, что может ему предложить Гейл. В глаза они друг другу не смотрят, контакта очень много и почти нет. Гейл тянется к его волосам, чтобы склонить лицо ближе к себе. Волны горячего напряжения прокатываются по телу. Астарион громче стонет и этот стон пойман. Не губами, но разумом, срезонировал с Гейлом. И тогда он, его тело, будто сотканное из звездных отблесков и пыли, вошло в него снова. Мир рассыпается. Астарион разрушает его снова и снова, чтобы собрать воедино. Гейлу и хорошо, и плохо одновременно. Виной тому была не собственная усталость и отчаяние, не пафосное уныние комнаток дома удовольствий. Не было места в оцепеневшем сердце Астариона тому, что так желал получить Гейл.