Нет покоя нечестивым

Астарион правит вампирами Врат Балдура уже без малого сто лет и два дня. Это прекрасная дата: сто лет как один миг. Астарион не чувствует голода, не боится солнечного света, не страшится течения времени. Время? Что такое время — мушка в янтаре. Время — утекающий песок, дряхлеющая грудь дворянки, которую та прячет в корсаже. Нож, настигший его врагов. Время — недвижимая субстанция и Астарион хохочет, когда кому-то становится дурно. Он знает: его боятся и любят одновременно. В обожании он купается, страхом напитывается. Астарион не ощущает бега секунд, не чувствует перетекания одного часа в другой. Все очень приблизительно. Туман, укрывший его детей, защищает их нежной оболочкой тьмы. Они склоняются перед ним — кто-то в почтительном поклоне, кто-то в изящном книксене. Астарион улыбается. У него очень хорошее настроение. В его замке есть все, чего можно только желать: роскошные покои, прислуга, по одной только силе его мысли исполняющая любой приказ, богатства. Вот только сегодня он уходит из своих владений. Астарион давно не ощущает смены погоды и времени суток. Для него нет ничего мимолетного, с каждым прожитым в статусе вознесенного вампира днем прошлая жизнь отдаляется сильнее. Время замедлилось, застыло. Сердце, живое, но очерствевшее, непробиваемое, оцепенело. Астарион чувствует так многое, что постепенно чувства покидают его.

***

Астарион спускается по каменным ступеням вниз — дорога петляет и он невольно вспоминает давний спуск в храм Баала. Откуда-то сверху капает. Ему нет дела. Если он захочет, то может обратиться в туман, но куда увлекательнее отчего-то самому совершить это небольшое паломничество. На встречу он спешит как любовник на свидание. Это не далеко от истины. Сегодня у него важный разговор. Скоро он понимает: это правда святилище, все как ему и сообщали недавно. Интересно, предполагал ли Гейл, что воздавать молитвы ему будут не в прекрасных высоких и светлых сводах, а в выгребных ямах города, в канализациях и темных пещерах? Никогда никто не нарисует изящные картины и фрески, изображающие сиятельное божество амбиций. Не будут его статуи украшать киоты и монастыри. Храмы во славу Гейла появлялись на всему Фаэруну, но никогда не суждено им было стать мирными прибежищами. Храмы бога амбиций это места для кровавых оргий его эгоистичных, жадных поклонников. Что же, за всякую амбицию нужно платить, а страстное стремление к чему-либо не терпит конкуренции. Уж Астарион-то знает. Его последователи ничуть не лучше крыс, что водились когда-то в замке Касадора. Крыс, в шерстяную плоть которых вонзался клыками Астарион. Он до сих пор ненавидит всевозможных грызунов, если в силах еще ненавидеть. Вот они: стекающиеся в канавы этого города, заползающие в канализацию как паразиты. Воздевающие руки к далеким планам, в надежде, что их бог-то их услышит. Все верующие такие: безнадежные, отчаявшиеся глупцы, нелепые слабаки, надеющиеся, что добьются чего-то с помощью чьей-то любви. Любовь. Это слово кажется каким-то далеким и очень странным. Иногда в своих глубоких, темных как сама смерть снах, Астарион видит миражи прошлого. Обрывки каких-то далеких, ушедших навсегда от него видений. Там его руку сжимает другая рука, теплая и очень нежная. Там он ощущает чужую улыбку на своих губах, влажную, мягкую траву под собой. Астарион не может вспомнить, что это в самом деле. Проносятся годы и он все дальше от самого себя, все меньше в нем остается воспоминаний о том, что было когда-то. И с каждым пробуждением он отчаянно пытается ухватить это загадочное видение. Любимое существо. Мучительная, вечная пытка. Пытка, что куда страшнее тех, что он переживал у Касадора. Его дар, награда за страдания, обернувшаяся новым кошмаром наяву. Астариону не больно и не страшно, он совсем ничего не чувствует, но внутренняя пустота и невообразимое желание вернуть себе то, что его по праву, точит изнутри. Он никогда не получит того, что упустил сам. — Ты хочешь вознести мольбу Декариосу Божественному, дитя? Астарион смотрит на нее, дрожащую пред ним, ничем не отличающуюся от сотен других верующий. На женщине простое светло-коричневое платье, скромное, даже уже испачкавшееся. Вот только Астарион знает, что порой у самых изысканных аристократов кровь на вкус как желчь. Как желчь. Вкусна ли на вкус кровь последователей бога амбиций? Астарион окидывает взглядом скульптуру. Он пристально всматривается в черты лица изваяния, оценивает, что все-таки похоже. Сощуренные умные глаза, напряженные мышцы лица, сжатые губы. Воистину, это не бог амбиций, а небесный судья. Он не стал останавливать Гейла, Гейл не остановил его. Они оба этого заслужили. Астарион может глядеть на себя в любое зеркало мира, но не может вспомнить, какого в самом деле цвета были глаза Гейла. Нет, не мифрилово-сияющими. Врата Балдура могут измениться, но сам он навеки останется прекрасным, могущественным и не ощущающим страха. Ведь именно этого он хотел? Жрица Декариоса Божественного на вкус весьма вкусна. Ее кровь похожа на кисловатый, пряный виноградный сок. Астарион пьет досуха, но насытиться не может. Если у нее и были амбиции, то быть съеденным самим лордом вампиров Врат Балдура. Они прекрасны, когда такие: юные, нежные, готовые отдать ему всю кровь. Их немного, но чудесность всего вкуса раскрывается постепенно. Вот только напиться он не может. Ее кровь брызжет и Астарион сладострастно вздыхает, отрываясь от плоти. Ему не нужно бояться и притворяться, чтобы совершать эти маленькие шалости. Он может получить что угодно, но желает невероятного. Он эгоистично, капризно ненавидит то, чем было когда-то это изваяние, являющееся вместилищем духа божества, его прибежищем. Декариос Божественный молчит. В течение всех этих лет он ни разу не ответил на его мольбу. Злую, жестокую, темную. Астарион смотрит на него, пытаясь вернуть то самое чувство, что приходило в видениях. Чувство, которое покидает его навеки. Однажды, лет через двадцать, а может пятьдесят или сто, все повторится. Цикл неизбежен. Молва о ужасающем чудовище, древнем стяжателе превратится в легенду. И тогда убивший дракона снова станет драконом сам. Астарион очень ждет этого дня. Он смеется, рассматривая окропленный кровью жрицы алтарь Декариоса Божественного. У него есть одна амбиция, пожалуй. Одна последняя мольба.