На осколках вчерашней осени

      До боли знакомое место, где Крис проводил каждую субботу: ресторан на последнем этаже одного из отелей на углу Центрального Парка Нью-Йорка. Привычный просторный зал, ненавязчивая музыка, лёгкий ветерок из частично открытой панорамной стеклянной стены, доносящий с улицы запах прелых листьев.       Вежливые, почти незаметные официанты, лишний раз не создающие суеты и не попадающиеся на глаза. А самое главное — среди гостей здесь до него никому нет дела, можно посидеть в одиночестве и подумать.       Крис стряхнул пепел с сигареты в резную металлическую пепельницу и отпил из бокала набившее за несколько лет оскомину горьковатое пойло. Каждую неделю одно и то же: вкус виски, аромат аппетитных блюд, ни одно из которых он так и не попробовал, лёгкий смог от сигаретного дыма, почти сразу улетучивающийся сквозь открытые окна. Да, надоело, да, приелось, но это было единственным терпимым для него заведением. Дома тяжелее.       Несмотря на количество выпитого, сознание было яснее ясного. А так хотелось забыться, не видеть чужие раздражающе счастливые лица. Поэтому он пил. С каждым разом требовалась всё большая порция, дабы спокойно дойти до номера, снятого парой этажей ниже, и сразу завалиться спать. Или хотя бы заглушить мысли, беспрестанно лезущие в голову, разучиться думать хотя бы минут на двадцать.       Сколько он уже проживал своё одиночество в этом городе? Четыре года, четыре месяца, одну неделю и пять дней. Крис не зануда, ему не нужно было считать специально, просто он чётко помнил день и час своего приезда сюда на постоянное место жительства. Уезжал лишь на неделю два года назад, когда родители погибли в аварии.       Друзья уговаривали его остаться дома в Корее, пытаясь хоть как-то поддержать морально, но он наотрез отказался.       Крис уже знал, что никто не заменит ни их, ни его. А теперь смирился с одиночеством, привык с ним жить. Да, внутри всё, как тогда, и четыре, и два года назад, ещё жгло как раскалённым железом, но он научился держать лицо.       Теперь он не просто человек, он публичная личность с тех пор, как начал рисовать. Два года он был простым офисным работником, а потом, после аварии, Крис часто вертел в руках карандаш, пытаясь успокоиться, и однажды обнаружил на листке блокнота чёрно-белый пейзаж.       А теперь, всё, что было на душе, он выплёскивал на холсты, после покупаемые за бешеные суммы с кучей нулей. Это ли ему надо было? Нет, он давно перестал считать деньги.       Больше всего он боялся, как какой-нибудь диванный психолог проведёт экскурс по его картинам в своём блоге. Почему? Да потому, что любой, прочитавший мало-мальски грамотный учебник по психологии, глядя на его работы, с первого взгляда поймёт: у художника затяжная депрессия и демоны в душе пострашнее, чем обитают в аду.       Тёмные краски, хаотичные линии, намеренно изуродованные лица людей, испорченные рамы картин точно так же специально. Зачем Крис это делал? Да он и сам не знал. Просто хотелось. Он не знал меры в самовыражении и вымещении своей боли хотя бы так.       Спортзал не помогал, агрессии у него никогда не было, а вот угнетающее состояние души не уходило.       Чуть поодаль танцевали пары. Мужчины в дорогих костюмах с брендовыми часами и галстуками, женщины в шикарных платьях, обвешанные с ног до головы бриллиантами. Противно смотреть на этот бездушный лоск. Хотелось простых человеческих объятий. Чтобы сзади кто-то подошёл, положил на плечи тёплые ладони и назвал по имени. А помнил ли хоть кто-то его имя, кроме его агента? Это сухое «мистер Бан» от каждого подчинённого с бывшей работы или поклонника творчества он уже всей душой возненавидел. Хотелось просто хоть раз услышать своё имя от близкого человека.       И он услышал. Услышал знакомый голос. Тот самый, родной и любимый. Только вот не Криса он звал по имени, а какого-то постороннего мужчину. Внутренне он отмёл надежды увидеть обладателя этого спокойного и ласкового тембра. Потому как этого просто не может быть! Это фантастика! Глюк! Но тело будто дало осечку, и как на рефлексах повернулось на звук в тот же момент, как сопоставило голос и владельца.       Списав всё на алкоголь, Крис зажмурился, пальцами потёр глаза, проведя ими до переносицы. Нет. Это не сон. Это действительно тот, кто ещё заставлял сердце выпрыгивать из груди, чей образ он так старательно стирал из памяти, но так и не сумел довести дело до конца.       Музыка словно затихла, а время застыло, и всё вокруг Чонина резко смазалось.       А он всё такой же, как тогда: скромный, обаятельный, красивый, умеет улыбаться так, что становится совсем не видно глаз. Только волосы теперь рыжие. Совсем как лис. Лис, который хитро обвёл его вокруг пальца, сказав, будто уходит вникуда. Но сейчас он не один, а с каким-то незнакомцем, явно старше. И улыбается Чонин теперь тоже ему. Спокойно разговаривает и, кажется, наслаждается обществом.       Смотря на него безотрывно, Крис не заметил, как полностью истлела зажжённая сигарета, всё ещё сжатая между пальцев.       Плевать на неё.       Перед Чонином положили меню, и он заинтересованно уткнулся туда, изредка переговариваясь со спутником. Крис уже рассматривал в упор, совершенно не замечая этого, что выглядело совсем неприлично, будто никого, кроме них двоих в помещении не было.       В Чонине всё же улавливались изменения: видимо, довольно частый гость в спортзале, не бодибилдер, конечно, но спортивный, лицо стало как у модели, ушли пухлые щёчки, и он обзавёлся высокими острыми скулами. Нет. Крис не ошибался, это не просто похожий парень. Родинки-то с шеи никуда не делись. И кольцо с указательного пальца. Кольцо, которое подарил он. Из самого дешёвого серебра, сейчас уже потемневшего от времени. Это было всем, на что хватило карманных денег в студенческие годы. Но на тот момент, да и сейчас тоже, было не жалко ни тех денег, ни голодных дней в университете, пока он копил на подарок.       Внезапно на душе стало горько от накативших воспоминаний. Захотелось разреветься, как какому-то сопляку, у которого отняли игрушку. Только вот Чонин не игрушка и сам может за себя решать, как он четыре года назад и поступил, предложив расстаться.       Нет. Крис не имеет права рушить его жизнь, даже если с ним когда-то поступили именно так. Он знает, как это страшно, каково это собирать себя по осколкам, но так и не собрать, а потом разбиться на ещё более мелкие. Крис не хочет, чтобы Чонин это тоже ощущал, пусть даже и сделал ему больно.       Тот, будто почувствовав на себе взгляд, оторвался от меню и поднял голову, встречаясь глазами с Крисом. За секунду побледнев до цвета первого снега, он замер, после повернулся к своему спутнику и что-то тихо сказал. Затем, мужчина подозвал официанта, отдал оба меню, подал Чонину руку и увёл прочь.       Крис ещё несколько минут смотрел им вслед. Наверное, это самое страшное, чего он боялся последние два года с момента гибели родителей. Догадываться и знать — не одно и то же. Знание ему привезли почти к дому и добили до конца последнюю толику надежды. Она почему-то до этого дня ещё теплилась. А зачем? Осколки сердца, втыкающиеся в лёгкие и мешающие дышать, тоже не давали ответа на этот вопрос.       Понимая бесполезность попыток догнать или узнать, где Чонин остановился, Крис неторопливо расплатился, заказал в номер бутылку виски и пару пачек сигарет. Когда он зашёл в комнату, не включая свет, сразу же прошёл к окну и открыл, казалось, он задыхался от эмоций почти физически.       А с улицы Крис ощущал всё тот же прелый осенний запах листьев и ветер, развевающий по тёмному небу осколки разбитого сердца.