I.
8 сентября 2024 г., 18:48
Когда все успело обернуться против него?
Отвратительно было ощущать собственное бессилие. Оно накатывало волнами, мешая спокойно спать, что-то внутри черепной коробки настойчиво скреблось, нашептывало: это не может быть выходом, что угодно, но только не это. Ехо невозможно спасти заточением одного-единственного Вершителя, это может лишь отсрочить неизбежное, это было все равно что насильно раз за разом возвращать умирающего к жизни вместо того, чтобы попытаться вылечить его болезнь — бессмысленная пытка, продлевающая агонию. Оставаясь в Тихом Городе, он силой удерживал свой бесконечно любимый Мир на краю гибели. Но что-то подсказывало Максу, что этот самый Мир совершенно не в восторге от пребывания на этом краю, что ему здесь не место, что даже он сам уже хочет поскорее свалиться в пропасть, чтобы прекратить свои мучения.
Нельзя так. Неправильно это. Нужно было нечто другое, нечто, что послужит лекарством, и ему необходимо было это найти, потому что на кого ещё может быть надежда, как не на загнанного в угол? В таком состоянии и у обычных-то людей невероятные внутренние резервы вдруг прорываются наружу. Что уж говорить о нем? Макс не привык, конечно, считать себя всесильным и уж тем более не ожидал от самого себя столь самонадеянной веры в собственную способность спасти ситуацию, когда остальные уже давно опустили руки, избрав худший из возможных, но единственный доступный метод. Но сейчас ему не на кого больше было надеяться, и кроме собственных сил не во что было верить. В такой ситуации самоуверенность едва ли может быть излишней.
Одеяло откинуто в сторону, окно открыто нараспашку, тяжёлые ветви сирени заглядывали в комнату, но их запах, густо замешенный на холодном прозрачном ночном воздухе, горьковатом и пряном, как обычно бывает здесь, только дурманил сильнее, вдобавок к болезненному сочетанию бессилия, отвращения к себе и готовности на стену лезть, лишь бы только все исправить, и в голове мутнело, как от тяжелых благовоний — лучше бежать, бежать куда подальше из этого дома, от этих запахов, от сирени на заднем дворе, от этого грешного Мира. Но это не будет выходом на самом деле, это совсем не то, чего он хотел добиться. Нужно было собраться с мыслями, выгнать пряный туман из головы и разобраться в мешанине обрывков идей, связать их во что-то вразумительное, обозначить для себя хотя бы подобие плана действий. Сидеть на месте он уж точно не будет — не вынесет больше. В конце концов, он уже все для себя решил.
Решил — и вышел, практически выбежал из дома, не потрудившись даже дверь за собой прикрыть, поспешил убраться прочь, подальше от знакомой обстановки и уютного дворика с кустами сирени. Дороги в Тихом Городе переменчивы: они кажутся прямыми и понятными, когда желаешь просто добраться до места назначения, но стоит только задаться целью забыть о том, что это самое место вообще способно существовать, и они сами начинают петлять, извиваться под ногами, уносить туда, где зеленые и красные уличные фонари тонут в густом сиреневом полумраке, становятся бледными, невзрачными цветными кляксами, все реже на пути встречаются дома и все чаще — высокие, старые деревья с причудливо переплетенными черными ветвями да непролазные колючие кусты. Здесь было не особенно-то приятно гулять: слишком мрачная, давящая атмосфера, слишком тяжело дышать, как будто даже плечи сами собой пригибаются, вынуждая ссутулиться, сжаться под её напором. Зато думать о чем-то столь же тяжелом и мрачном здесь было очень удобно. В самый раз.
Что-то беспокоило его, что-то зудело среди вороха мыслей, простое, очевидное, понятное решение, самое логичное из всех, что только можно было придумать, единственное, что вообще имело шанс сработать. Что-то вдалеке, на задворках сознания тихонько журчало, как чистый прозрачный ручеек среди болотной воды, ряски и ила, его только нужно было отыскать, отодвинуть какой-нибудь невзрачный кустик, заглянуть под замшелый камень, он ведь точно там, всегда был там. Источник чего-то, что могло бы дать ему силу, способную защитить все, что ему дорого.
Макс будто запнулся о воздух, остановился, вздрогнул всем телом, оглядываясь. Никого. Просто сама эта мысль ощущалась, как удар чем-то тупым и холодным в затылок, болезненная, но очень отчетливая. Нелепый образ, сравнение, которое подобрала его фантазия, казался слишком точным. Ему нужно было то, что было с ним с самого начала. Найти, выудить это из глубины, освободить и заставить работать на себя, даже если за это придётся заплатить свою цену. Даже если это нечто захватит его целиком, без остатка.
Но мог ли он заставить себя измениться?
Он был окружён призраками людей, давно утративших себя. Людей, которые попались в ловушку и твердо верили в то, что нет и смысла дёргаться, пытаться найти выход, сбежать, исправить свое положение. Они смирились, растворились в тягучем спокойствии, которое дарила им их клетка, но Макс не мог позволить себе того же, не мог расслабиться, пока это нечто журчало внутри, куда громче и настойчивее, чем прежде, силой вырывая его из этой полудремы. До сих пор это было в сто крат мучительней, чем никак не выцветающие со временем воспоминания о прежней жизни — отчего-то ему не полагались даже те крохи спасительного забытия, которыми располагали остальные узники. И тут он отличился. Но теперь это мучительное нечто играло ему на руку.
Он давно ощущал эту силу внутри себя. Давно слышал её, чувствовал её присутствие, но старательно заталкивал это осознание поглубже, не позволял себе задуматься об этом. Это было опасно, рискованно, ему нельзя было выпускать это на волю без реальной необходимости, слишком велик был его шанс не управиться с тем, что скрывалось там. Лучше делать вид, будто ничего не происходит. Будто он в общем и целом нормальный человек. Но где-то глубоко внутри себя Макс знал это всегда. Оно было там. Он не просто сидел на пороховой бочке всю свою жизнь, он сам был ею, и выяснившиеся недавно обстоятельства его появления на свет только подтвердили смутные догадки о том, что он куда опаснее, чем привык считать. Но эти знания лишь слегка подтолкнули его к осознанию. Глубоко внутри он действительно сам это знал.
Он потерял своих друзей, бесконечно любимый город, дело своей жизни, магию, свободу, своего учителя, лучшего друга и создателя, и это не могло так продолжаться и дальше. Он должен был сделать хоть что-то, у него не оставалось выхода, кроме как выпустить нечто, что давило на него все те годы, которые он пытался прожить в счастье и спокойствии, что удерживало его от превращения в очередного сытого и спокойного пленника сейчас, что рвалось наружу, одновременно предлагая помощь и очень явно, вполне честно предупреждая: будет больно. Будет опасно. Но боялись ли опасности Древние, приходя на помощь потомкам, зная, как это может сказаться на хрупкой, боящейся всякого вмешательства во время реальности? Боялся ли Мёнин, добровольно отправляясь в заточение ради отсрочки гибели Мира, чтобы позволить ему дождаться настоящего спасения, лечения, которое, возможно, найдётся в будущем? Боялся ли Джуффин, когда шёл на то, чего никто никогда не делал прежде, когда создавал его, не имея ни шанса заранее знать, пройдёт ли все гладко, будет ли такое опасное, непредсказуемое существо, как рукотворный Вершитель, помощью, а не очередной угрозой, если вдруг процесс формирования его мировоззрения, эмоций и психики пойдёт не так? Боялись ли все они допустить ошибку, боялись ли они пострадать? Или упрямо шли на риск, не видя иного выхода, готовые в случае чего даже утратить самих себя в попытках исправить последствия собственных ошибок?
Во всяком случае, это было именно тем, что должен был сделать Макс сейчас. Выпустить опасную силу, удержать её, не позволить ей сделать ситуацию хуже, чем она была и так, направить в нужную сторону, обуздать, подчинить своим желаниям, не дать навредить. Пусть даже сам он может утонуть в ней в процессе, захлебнуться, поддаться тому, что вполне могло не разделять его собственных душевных порывов, будучи невообразимо сильнее, настолько, что этому, возможно, и вовсе не придётся хоть как-то с ним считаться.
Отчего-то осознание того, что это нечто разрушит его, сэра Макса из Ехо, растворит, расплавит, размоет, поглотит практически бесследно, совсем не пугало его, это было вещью совершенно естественной, неизбежной, игра стоила свеч и у него, пожалуй, были шансы выиграть в этой битве. Это тихое журчание он всегда слышал где-то на периферии, но не спешил понять его природу, выяснить наконец, что оно такое и действительно ли оно опасно, а меж тем оно давно могло перевернуть ход игры с ног на голову. Стоило попытаться дать этому волю, и неважно, останется ли что-нибудь от него самого, стоило рискнуть, даже не понимая, к чему это может привести. Страха не было, не было мрачной решимости, не было ничего, кроме спокойного знания: это лучшее, что он может сделать теперь.
Но поддаться чему-то разрушительному, позволить прорасти сквозь собственную плоть чему-то неведомому — силе, знанию, воспоминаниям, пока еще запертым в глубине, невозможно по собственной воле, слишком велико желание оставаться собой вопреки здравому смыслу, вопреки даже твердо принятому решению, вопреки иррациональному отсутствию страха и ощущения безысходности. Предчувствия опасности будто бы нет, но пересилить себя все равно невозможно. Зато можно тихо вдохнуть, взять себя в руки, зажмуриться и, коротко тряхнув головой, резко развернуться на одних каблуках, подняв из-под ног облачко блестящей дорожной пыли, осмотреться в поисках давно взятого на заметку ориентира и направиться к нему, не давая себе и шанса передумать. Не теперь, когда он уже не способен жить, слыша это журчание.
Безумие — хорошее лекарство от инстинкта самосохранения. И у него был знакомый, который вполне мог бы им поделиться.
***
Хумгат больше не пугал. Хумгат ласково обнимал со всех сторон разом, по всем направлениям ненавязчиво поддерживал в пустоте маленькую сияющую точку, в которую болезненно сжалось искалеченное сознание. Блеск других Миров, вспышек и искр, нетерпеливо мерцающих, тянущихся к нему, мерк, не доходя до цели, и они, жадные до свежих разумов неосторожных путешественников, неохотно отступали, упирались в невидимую стену, отдергивались, будто обжигаясь. Хумгат не подпускал их к маленькому скулящему концентрированному свету пробуждающегося разума, не позволял прервать спровоцированное болью и безумием возвращение воспоминаний, знаний о собственной природе, покоившихся в тёмных непроходимых болотах, в тихой стоячей густой воде в глубине подсознания существа, несоизмеримо более древнего, чем всё когда-либо его окружавшее. Блестящая точка, крупица того, что представляло из себя это существо на самом деле, с самого начала, доверчиво разворачивалась в этих объятиях, расправляла свое сияние, становилась больше, ярче, увереннее и сильнее. Короткую вспышку ярости, усталости и боли от долгого заточения в тесной клетушке крошечного, слишком ограниченного для него человеческого разума быстро погасило, затопило волной чего-то тёплого и мягкого, будто одна его часть бросилась успокаивать другую, взбесившуюся, но слишком усталую, чтобы сопротивляться долго. Ему незачем было злиться на себя самого за это промедление, за страх и слабость, он был человеком, действительно был, настоящим, живым, не способным существовать без этих страхов и этих слабостей. Он мог простить себя за это. То, что с самого начала занимало слишком много места в его душе, отчаянно желавшее защитить, спасти, уберечь то, что было ему дорого, не уснуло, не утонуло, не проиграло и даже не было вынуждено толком бороться. Оно просто мягко взяло все в свои руки, чтобы направить все силы в нужную сторону. Не на кого злиться. Всё плохое уже позади. Он решился — и хорошо. Теперь всё будет в порядке. Все то человеческое, что было в нем, поколебалось немного, но все же добровольно уступило, передало управление, доверилось, и его не хотелось подводить. У него была цель, и она по-прежнему оставалась в приоритете. Все прошло как нельзя лучше, молодец, Макс, твоя удача никуда не делась, это был замечательный ход, рискованный, но целиком и полностью оправдавший себя. Безумие, буквально вытащившее за шиворот то, что недавно было им, из тихой тёплой ловушки, не улетучилось, не слетело, как шелуха — оно впиталось в разраставшееся нечто, растворилось, но не бесследно — было бы слишком расточительным позволять исчезнуть такому дивному опыту. Слишком маленькое, слишком простое безумие, мучительное всего минуту — сотни, миллионы лет — назад. Оно не причинит вреда, оно только займёт свое место, как все, что было до него, как все порывы, все вспышки, все его попытки разрушить себя, сжечь дотла и восстать из пепла, как делали это существа бесчисленных миров и мифологий, олицетворявшие тягу к недосягаемому и одновременно очевидно присущему каждому живому существу бессмертию. Полыхающая расплавленным золотом звезда посреди ничего жгла и грела миры вокруг себя, рождала новую пустоту, осознавала то, чего никогда не могла забыть до конца — и сама толком не верила собственной свободе. Ну наконец-то. Одно дело — знать, что ты не человек, нечто принципиально иное, появившееся на свет совершенно иначе, чем принято у людей, но все равно функционировать, жить, мыслить и действовать так же, как делают это окружающие существа, почти пугаясь каждого своего явного отличия, спешно забывая его, отбрасывая на задворки памяти или судорожно подыскивая простое и понятное объяснение. И совсем иное — осознавать. Искрить невероятным светом, больше не стесненным физической оболочкой, сиять и точно знать, что это сияние может своим жаром испепелить, возможно, все когда-либо существовавшие Миры, но совершенно этого не хотеть, держать свой жар при себе так же естественно, как люди сдерживают собственные мысли, только избранные из них высказывая вслух. Потому что они, эти Миры, на самом деле невозможно прекрасны, их хочется осветить, согреть, показать им невообразимую красоту, защитить и направить вперёд, но никак не сжечь, не уничтожить, не сломать. Хрупкие, как блестящие осколочки хрусталя, но такие красивые, что бесконечно можно наблюдать за игрой бликов на их неровных гранях, хочется самому делать эти блики ярче, интереснее, живее. И это именно то, что он должен был делать, именно то, ради чего существовал столько, что уже и сам не мог вспомнить, когда все это началось. Но сейчас другим Мирами, этим восхитительным блестящим вдалеке осколочкам придётся подождать. Хумгат оказал своему старому другу невообразимую услугу, помог пробудить то, что по неосторожности оказалось задвинуто слишком глубоко, и теперь осталось только поблагодарить его — так, как принято это у них уже очень давно, — и можно будет вернуться туда, где его ждали. Один из Миров искренне считал себя его домом, один из людей в этом одном из Миров — его создателем. Он слишком многое отдал однажды, чтобы пригласить его, показать это очаровательное великолепие изнутри, глазами необыкновенного, во всех смыслах поразительного, но все же человека, со своими страхами, пристрастиями, привязанностями и недостатками, и он по-прежнему отчетливо, во всех красках помнил этот бесценный опыт. Ему удалось побыть не всемогущим древним существом, способным разорвать саму изнанку реальности, а сэром Максом из Ехо, которого там, в одном из этих сверкающих осколочков, ждут друзья, ждёт прекрасный город и ещё — тот, кто виноват во всем этом безобразии, к кому тянет слишком большую часть того, что он мог бы посчитать своей душой, тот, кто никогда не будет способен расстаться с ним до конца, потому что слишком многое отдал однажды. И Макс не мог к нему не вернуться. Создания вроде него не могут быть бесконечно благосклонными и любящими все сущее, им нужно черпать эту любовь откуда-то время от времени, и этот источник слишком хорош, чтобы упускать его, чтобы позволять этому человеку и дальше мучиться потерей, не после того, что он дал ему. Его Миру отчаянно требуется его помощь, и ему решительно невозможно отказать — что ж, поговорить с Миром, рвущимся к смерти, вовсе не будет проблемой для кого-то вроде него, не о чем и говорить, даром что совсем недавно у этой проблемы, казалось, решения не было вовсе. Пора возвращаться домой.
