Отныне и навеки

      Создавая мальчика, Джуффин, вопреки собственным ожиданиям, вовсе не ощущал себя так, словно он отрывал по живому часть собственной души — это было бы понятно, это было бы логично и ожидаемо, невозможно с нуля, из ничего создать нечто настолько сложное, не поддающееся объяснению и анализу, настолько восхитительное и невероятное, как новое сознание. Необходимо пожертвовать чем-то, отдать что-то от себя, необходимо иметь основу. Душу, магию, клочок живого, чистого разума. Но это не ощущалось для него потерей, пока Макс был рядом, пока он всегда маячил где-то на периферии, невозможно прекрасный в своей очаровательной неопытности в жизни в новом Мире в частности и в жизни в целом, с неуемным любопытством изучающий все, что окружало его, взахлёб зачитывающийся Энциклопедией Мира, задающий бесконечные вопросы, ошибающийся и учащийся буквально на лету, на собственных ошибках, совершающий невероятные вещи и искренне считающий себя словно бы немножечко недостойным всех этих чудес, будто все вокруг — волшебная сказка, выдумка, сон, в который его разум просто слишком искренне хочет верить. Более чем живой, искрящийся жизнью, и всегда рядом, всегда поблизости, на расстоянии вытянутой руки практически, хочешь — отрывай от любых дел, зови или приходи сам в любой момент времени под самым нелепым предлогом, грейся под совершенно искренним взглядом чистого доверия и обожания, какого не может дать больше ни одна живая душа. Ни одна, да. Кроме той, что родилась из частички твоей собственной.       Но с Максом изначально необходимо было расстаться. Не так скоро, как вышло в итоге, но неотвратимо, и это пугало до дрожи, вызывало ненормальное отторжение, непреодолимое внутреннее сопротивление, которое, тем не менее, пришлось однажды перешагнуть. Перешагнуть через самого себя, оторвать часть собственной души, оставить в надежно запертой клетке, совершенно однозначно попросить, приказать, поставить перед фактом — захочешь, сможешь, а все равно не вернёшься, никогда больше. Лишиться конечности, истечь кровью до потери сознания, утратить целостность тела до неузнаваемости никогда не было бы так болезненно, как утратить часть души. Привязанность, которой невозможно было избежать. Такая огромная рваная рана никак не заживала, только, казалось, разрасталась, но с этим ничего нельзя было поделать, он с самого начала знал, что далеко не только свое творение ему придётся принести в жертву — себя самого, в первую очередь себя самого, тоже.       С этим приходилось мириться, но жить — не удавалось. Разве что умело притворяться перед окружающими и самим собой и прилагать все доступные силы, чтобы в эту ложь поверить.       И тем страннее было проснуться посреди ночи, неожиданно вдохнув слишком глубоко, слишком живо, будто внезапно воскресший вдруг получил возможность снова попробовать на вкус сладкий прохладный воздух реального мира, как будто все это время он не дышал вовсе, а сейчас вспомнил, как это делается, снова обрёл эту волшебную возможность. Обрёл нечто, что делает это возможным. Что-то важное вернулось, что-то необходимое, как воздух, и рана затянулась, рваные края аккуратно сошлись, сшились между собой почти что без швов. Дыхание перехватывало от ощущения собственной целостности.       Он чувствовал себя мотыльком, когда, выскочив в окно, не обратив ни малейшего внимания на жёсткое приземление, как завороженный двигался навстречу мягкому белому свету, как был, в одной ночной скабе, босиком, растрепанный со сна, едва успевающий убирать пряди серебристых волос, летящие в лицо от каждого порыва цветного, будто с Тёмной стороны задувавшего, ветра, без привычной маскировки, бесконечно восхищенный, заранее знающий, что, кого он увидит, не имеющий ни малейшего понятия, что здесь происходит — и любопытство в нем могло посоперничать сейчас разве что с всепоглощающим счастьем. Он здесь. Он зовёт и ждёт, не может подойти ближе, не перебудив весь город, тихо мерцает где-то на окраине, терпеливо дожидается своего создателя, ни на мгновение не сомневающийся в том, что он придёт.       Среди нежилых домов, среди вышедших из строя фонарей, давно погасших или едва-едва светивших неизвестно кому и ради чего, среди обломков старых зданий и руин древних резиденций давно распавшихся орденов, он ждал таким же, каким Джуффин когда-то покидал его, разве что — более спокойным, собранными и притихшим, и вместе с тем счастливым, как никогда прежде, будто слишком юным и слишком дышащим жизнью для того, кто только что вырвался из заточения, на что его предшественнику тысячелетия понадобились в свое время. Нашёл лазейку? И вернулся, несмотря на запрет? Ну и пусть. С этим можно будет разобраться потом. Мир не рушится прямо сейчас, не теряет своих очертаний на глазах, реальность не искажается и небо не горит всеми немыслимыми огнями, мирно стрекочут ночные насекомые, прохладный ветер треплет полы скабы, и земля под ногами кажется такой же устойчивой, как и прежде. Значит, можно дать себе немного воли, значит, можно позволить себе немного счастья. Он разберётся со всем позже. Позже, не сейчас.       Вот он, Макс, такой знакомый, привычный. Родной, живой и тёплый, не пустая оболочка, не выжженное Тихим Городом изображение вместо ослепительно яркого оригинала. Сейчас заговорит, сейчас накинется с вопросами или сбивчивыми объяснениями, оправданиями своего необдуманного поступка, с из рук вон плохо скрытым восторгом и испугом из-за возвращения домой. Или — медленно подойдёт, возьмёт за руки, заглянет в глаза, а потом обнимет, прильнет щекой к его шее, уткнется в плечо, зажмурится, сожмет ткань на его спине и притихнет, дышать практически перестанет, только сердце будет биться гулко, быстро-быстро от волнения и ненормального счастья на грани помешательства, как при каждой встрече — словом, сделает то, чего не делал никогда раньше, но что казалось таким мучительно естественным, будто именно так и должно было происходить, будто это то, что он сам всегда отчаянно хотел сделать и вместе с тем ни взглядом, ни жестом этого не показывал. Но он только улыбнулся, так уверенно и спокойно, как никогда ещё не улыбался прежде, и голос его тоже звучал удивительно, необычно, непривычно, тихо, мягко и ласково, так, что в груди от этого странно защемило:       — Я здесь. Я уже никуда не денусь. Верь мне, как я верил тебе, ни в чем не сомневайся, ничего не бойся.       "Я очень хочу остаться с тобой, а моё желание многого стоит".       Тёплый свет где-то позади без труда растопил приятную глазу знакомую иллюзию, как воск, не оставив ни капли боли, никакого ощущения потери — это было только мягкое напоминание, осторожный толчок для изъеденного долгим расставанием сознания, ласковое успокаивающее прикосновение — настоящая цель мерцала за спиной, слишком прекрасная, чтобы смотреть на неё, слишком притягательная, чтобы сдержаться и не попытаться прикоснуться. Священная звезда, небесное пламя, тёплое сияние чистого сознания, существовавшего задолго до рождения их Мира, целиком и полностью сосредоточенное на своём "создателе". Никого он не создавал, нет. Разве что оболочку, сосуд, память, историю для того, кто пожелал в этом осуществиться, вдохнуть в голема жизнь, заставить двигаться, смеяться, щурить многоцветные глаза, подмигивать из отражения в зеркале, щебетать восторженную чушь, учиться магии, которая была для него естественнее дыхания, совершать невозможное и искренне удивляться самому себе, будто он сам — не невозможное.       Мягкий свет обнимал за плечи, прислонилось грудью к спине знакомое тёплое тело, никогда ещё не оказывавшееся настолько близко, настолько естественно, понятно, приятно близко, как будто так должно было быть с самого начала, но по какому-то нелепому стечению обстоятельств этого не случилось, и как будто теперь нет ничего логичнее, чем исправить это.       Часть его души, самая лучшая, самая светлая её часть была подношением для этого существа, угощением, аромат которого приманил его из неведомой дали. Подношение принято, и частичка его самого стала частью чего-то непостижимого, чуждого, пугающего, но такого успокаивающего для него лично. И это фантастическое существо он считал собственным детищем — подумать страшно, и нелепо, и смешно, и очаровательно, на самом деле. Оно ведь вовсе не против, это существо. Само пожелало остаться рядом, сыграть свою роль, быть тем, кто навсегда останется поблизости, будет согревать своим невероятным тёплым светом, до боли знакомым, таким родным, что хочется обхватить обеими руками, обнять так крепко, чтобы вплавить себе под кожу, никуда не отпускать, ни за что и никогда.       — Обещаю, с этим очаровательным Миром ничего не случится. Он в безопасности, пока я здесь, все в безопасности, ты в безопасности. Я никому не позволю навредить тому, что мне удалось полюбить. И никто не сможет мне возразить.       Джуффин не создавал Макса. Джуффин призвал в этот Мир неописуемое, непостижимое нечто, и теперь это нечто обнимало его со спины, грело, ластилось, практически мурлыкало, как кошка, не желало отпускать источник своей бесконечной любви ко всему, что его окружало, которая теплилась в том клочке души, что тянулась сейчас к остальной своей части. Этой тяге совершенно не хотелось сопротивляться, и будь что будет.       — Не бойся меня. Я никогда не причиню вреда. Знал бы ты, как я люблю тебя, как я могу любить на самом деле, ты даже представить себе не можешь, как.       Существо, которое видело его насквозь, существо, которое ощущало каждую его эмоцию, каждую мысль, проскользнувшую даже мимо внимания её собственного хозяина, существо, которое бесконечно обожало его, знало каждый взгляд, каждый жест, успело выучить от и до, без труда заглядывая под все многослойные маски, способное пробраться под любую маскировку, а то и вовсе — под кожу, поближе к сердцу, в обход разума и долга. Знающее каждую улыбку, каждое нервное движение запястий, способное почувствовать подтекст любых его слов, даже тех, что не были высказаны вслух. Все это было как на ладони для него, ничего личного не могло остаться, никогда не оставалась, и это было прекрасно, это снимало с его плеч невыносимо огромный, тяжёлый груз, позволяло дышать, как в последний раз, сгустившимся искрящим сладким воздухом.       Не сдержавшись, не выдержав, он все-таки обернулся — ласковый прищур угревшейся кошки встретил его там, где ослепительное сияние должно было бы сжечь его дотла мгновение назад. Невероятное существо осторожно взяло его за руку, погладило тыльную сторону ладони большим пальцем, поцеловало его в лоб, не осуждая за зажмуренные против воли глаза, за мелко дрожащие пальцы, за капельки холодного пота на затылке, за все те проявления слабости, которых несколько сотен лет не приходилось видеть никому, ни единого грешного раза. Кроме него, видевшего все, как сквозь прозрачную воду, с самого первого дня, с самого начала, всю усталость, скопившуюся за годы тщетных попыток исполнения непосильной задачи, погони за целью, которая легко могла оказаться вовсе недостижимой, все затаенное ожидание очередного разочарования после стольких неудачных попыток, весь сокровенный ужас, бесконечно нараставший по мере приближения неизбежного конца, который он так страстно желал предотвратить, хотя мог ведь сбежать, мог уйти в любой другой дружелюбный, открытый для путешественников Мир, возможно, такой же прекрасный, как и этот, мало ли подобных на просторах Хумгата? Он не мог не знать всех этих вещей, не мог не желать смахнуть их лёгкой рукой, убрать с глаз долой, как хороший знахарь одним движением снимает многолетнюю боль. И ему под силу было сделать это. Ему ничего это не стоило.       — Пойдём домой. Я буду с тобой, и утром все будет, как прежде, за исключением того, что тебе не приходилось просыпаться рядом со мной раньше, конечно. Но это как раз легко поправимо. Я придумаю для тебя какое-нибудь успокаивающее объяснение, и все вернётся на круги своя, хорошо?       Восхитительное мерцание далёких миров в глазах существа, бесконечно любящего тебя, не может не завораживать — разве оторвешь от такого взгляд по собственной воле? Оставалось только кивнуть, отдать себя в руки этого создания, позволить распоряжаться своей памятью, своим сознанием, своим разумом как его душе угодно, лишь бы не уходил никогда больше. Все равно ведь ясно как день, что знание останется где-то в далёком уголке памяти, самое завораживающее знание, кристально ясное, не способное быть забытым, не мешающее жить, как хочется, но и ни минуты не позволяющее не восхищаться. От такого знания никуда уже не деться, и это приятно успокаивало, потому что расставаться с ним вопреки всему не хотелось совершенно. Оно просто должно быть, о таком нельзя забывать, никогда нельзя, иначе все снова пойдёт наперекосяк. Иначе все просто утратит свой смысл.       А потом была вспышка, короткий провал, но не в бессознательную леденящую темноту, как при хождении Тёмным путем, а в сияющую светлую бесконечность. И — знакомая, привычная спальня, с распахнутым настежь окном и цветными ветрами, гуляющими вдоль стен.       — Ты сделал намного больше, чем кто угодно мог бы ожидать от тебя, чем ты сам мог бы рассчитывать сделать. Теперь все будет под моим контролем, теперь я не отпущу тебя.       Существо с лицом его творения тихонько шептало ему на ухо, свернувшись в коконе одеял уютным клубком, уткнувшись ему в грудь, переплетая все имеющиеся в его распоряжении конечности, свои и чужие, так, что разъединить их сейчас было бы решительно невозможно, но разве это кому-нибудь нужно? Существо успокаивало, залечивало невидимые раны, истрепанные нервы, застарелые страхи и давно уже прочно укоренившиеся тревоги. Существо было Максом, и Макс обнимал его, как должен был делать это с самого начала, как очень давно этого хотел.       — Никому ничего не грозит больше. Никто не пойдёт против меня. Я не отпущу тебя никогда, не отпущу до тех пор, пока ты не станешь подобным мне, а потом предложу разделить со мной все, что у меня есть, и я знаю, что ты согласишься. И ты знаешь тоже. Я теперь рядом, я всегда рядом. Был, есть и буду, отныне и навеки.