О дедах и программистах

Медленно шёл снег. Медленно и невесомо, покрывая мокрый асфальт, оседая на погасших витринах и капотах машин. Фонари бросали тёплые отблески на порхающие снежинки — те вспыхивали на миг, прежде чем раствориться в темноте. Город замер, притихший, укутанный в белое. На улицах — ни души. Только двое сумасшедших зачем-то устроили ночной променад. Один — рыжий, взлохмаченный, в порванной толстовке — прихрамывал на левую ногу, но шёл удивительно бодро. Второй — повыше и шире в плечах, с ярким свежим синяком под глазом — держался на полшага позади, не отставая. Они зябко кутались в не по погоде лёгкую одежду, но, кажется, не замечали холода — увлечённо беседовали, жестикулировали, то и дело сбивались с шага и снова выравнивались. — …и потом пришлось перезапускать все сервера! Из-за этого вируса «Вместе» не работала целых шесть часов, представляешь? Мы тогда столько гневных сообщений получили, что ещё недели две разбирались, — Серёжа широко улыбался, размахивал руками и щурился, когда говорил особенно эмоционально. Снег оседал на его рыжих волосах, превращая их в седоватую копну, но он этого не замечал. Потом он вдруг запнулся, резко посерьёзнел и обернулся к Игорю — съезжился и сказал почти затравленно: — Ой… ты говорил, что в теме не разбираешься. Тебе, наверное, скучно… Гром, всё это время улыбавшийся вместе с ним, немного опешил. Да, в технике он дуб — и половины не понял. Но увлечённость Серёжи передавалась даже так. Забавно было наблюдать за этим рыжим: за его дёргаными жестами и счастливой улыбкой на губах, за тем, как он горит своим делом. Сам Игорь, будь у него с кем так говорить, наверное, только хмурился бы и язвил. А этот — открылся, разболтался, и мента рядом не замечает. Странно. И приятно, если честно. У него жизнь — не сахар. Работа двадцать четыре на семь, расследования, погони, бесконечные отчёты. Порой он выматывался так, что засыпал прямо на работе: за столом, на скамейке в изоляторе, где придётся. Ел на ходу, пил кофе литрами. И упорно не возвращался домой. Что там делать? Смотреть на облупившиеся стены да пыль? На работе хотя бы жизнь теплилась. Вот и говорил всем: его из отделения вынесут только вперёд ногами. Никто, прямо скажем, и не пытался. А сейчас, бредя по ночному городу рядом с этим рыжим, он вдруг понял, что за всей этой беготнёй забыл, каково это — просто гулять, смеяться, никуда не спешить. В детстве, с родителями, он любил такие вечера. Серёжа всё ещё виновато мялся рядом, теребя рукав толстовки. Игорь хлопнул его по плечу: — Нет, Серёж, это забавно. Не дёргайся. Серёжа зарылся руками в волосы, стряхивая снег, нервно ероша и без того убитую причёску. — Просто я не часто общаюсь не с коллегами. И не привык… что меня слушают просто так. — Не скажу, что всё понял, но суть уловил, — успокоил Игорь. — Наши компы тоже вечно от вирусов дохнут. Гадство какое-то, кто их вообще придумывает? Серёжа улыбнулся шире. — Программисты. Иногда для прикола, иногда чтобы данные своровать. Я в студенчестве тоже пробовал… — он прикусил губу. — Только не подумай, не со зла. Просто учился. Интересно было. — Не думаю, — хмыкнул Игорь. — Ты на злобного хакера не тянешь. — Много ты знаешь! — вернул улыбку Разумовский. — Обычно они так и выглядят. Он картинно показал на себя, неотрывно глядя на Игоря и гаденько ухмыляясь: — А может, я тебе соврал? И на самом деле промышляю взломом данных и продажей их в даркнете? А потом громко чихнул, разрушая только что созданный образ в дребезги. — Не, не думаю! — отмахнулся Гром, едва не закатив глаза. — У меня хорошая чуйка на людей. В работе помогает. — Ну ладно, допустим. — Сергей скрестил руки на груди. — Тогда что ты думаешь про того бармена из «Шумного места», что вылез и защитил меня от доблестной полиции? Гром на секунду остановился и пристально посмотрел на собеседника. Снег падал между ними, создавая странное ощущение нереальности — будто они стояли в отдельном пузыре тишины посреди города. — Проверять меня вздумал? — Игорь весело усмехнулся. — Тот бармен… мутный тип. Возможно, приторговывает чем-то запрещённым из-под прилавка. Я таких частенько вижу у нас в отделении. Как ты думаешь, почему он так яростно не хотел вмешивать полицию? Явно не хотел проверок. Лицо Серёжи озарилось пониманием. Поднялся сильный ветер, заставив парней закутаться сильнее. Снег стал колючим — летел в лицо, забивался за воротник, таял холодными каплями на коже. Запах мокрого асфальта и снега смешивался с далёким дымом от чьей-то трубы. Где-то на третьем этаже грохнуло, послышалась отборная ругань, потом всё затихло. Где-то пролаяла собака, проехал заплутавший автомобиль — фары разрезали снег на миг, осветив их лица. Чувство отдельного мира, в котором они случайно оказались, только усилилось. Оно странно расслабляло. Если поднять голову, сквозь снежную пелену виднелись огни Башни «Вместе». Свет в ней не гас никогда — будто хозяин боялся темноты. Или хотел, чтобы Питер знал: там кто-то есть. Она была миром Сергея. Работой, жизнью, смыслом. По сути — всем, что у него было. Так сложилось, и так было понятно. Будто сама его суть оставалась там, в стекле и бетоне. А за её пределами… пустота. Жуткая «Наружа» — серая, промозглая, и очень паршивая. Внутри башни серости хватало тоже, но там хотя бы был смысл. И это грело. Серёжа перевёл взгляд на собеседника и расслабленно улыбнулся. С людьми у него обычно не складывалось. Не понимал он их, а они — его. Он давно усвоил: чтобы контактировать с ними, достаточно просто знать, чего они хотят. А этот вечер поломал все привычные схемы. Там, на лестнице у бара, он даже не вспомнил, что нужно держать лицо. Глупо вышло, но… забавно. Он решил попробовать быть собой — тем, кем бывает только в одиночестве. Вроде даже получалось. — Хм. Возможно, ты прав. У нас в детдоме были такие… От них веет неприятностями, — неожиданно сам для себя сказал Сергей. Он вздрогнул и покосился на Грома. Тот замедлился шаг и обернулся. Он не вспоминал об этом годами. Запретил себе. Да и времени особо не было. Зачем это всплыло сейчас? Наверное, слишком много напоминаний. Вечер ударил больнее, чем казалось. Даже тело болело почти так же, как в детстве после стычек с детдомовскими. Серёжа отлепился от стены и продолжил путь. Зелёный крест аптеки уже маячил впереди, расплываясь в снежной крупе. — Детдомовский? — Игорь нагнал его и пошёл рядом. Серёжа напрягся, уже представляя жалость на лице Игоря. Он моментально закрылся, отвернулся и уставился на снег. Нельзя было болтать! Ой, нельзя! Падал снег, застилал глаза белесой пеленой, таял на лице, стекая каплями по щекам. Тишина вокруг стала ещё более непроницаемой, прозрачной стенкой окончательно отделяя их микро-мирок от привычной жизни. Он гулко выходнул, когда внутри что-то щелкнуло. Оно само вырвалось. — А? Д-да. Вырос в детдоме, потом перебрался в Питер, выучился на программиста. Не хотелось повторять судьбу большинства выпускников этого «прекрасного» места. Он замолчал, задумавшись, стоит ли говорить дальше. Покосился на Игоря — тот хмурился, но смотрел тепло и открыто. Снег оседал на его плечах, на волосах, на скулах — тоже таял, стекая каплями. «Люди, которых видишь первый и последний раз, — им можно рассказать всё, — подумал Серёжа. — Может, пора?.. » Голос дрогнул, просел на первых слогах: — Я, когда маленький был, видел много отморозков. Учился с ними, жил под одной крышей. — Он вздохнул, прикрыл глаза. В темноте под веками закружились снежинки. — Знаешь, когда видишь это каждый день, да ещё на себе испытываешь, поневоле задумаешься о мире и будущем. Слова вырывались легко, будто уже давно ждали возможности. — Надо мной издевались все годы, что я там жил. — Он зябко повёл плечами, уходя в себя. Игорь вздрогнул, но промолчал. — Иногда избивали так, что потом неделями лежал в лазарете. А им — ничего за это не было. Понятия не имею, почему. Я тогда злился, но ударить не мог. Не моё это. Только ругался на несправедливость мира. Сердце бухало где-то в горле. — Я тогда поставил цель: выпущусь — предварительно постаравшись не умереть — и стану достойным человеком им назло. За внешность тоже попадало. Я всегда носил длинные волосы — сначала не хотел стричься, потом из принципа. Сам понимаешь, что доставалось мне по первое число. Надо мной смеялись, говорили, что мне либо сдохнуть под забором, либо листовки раздавать, либо на панель с такими патлами. Я их ненавидел, но продолжал мечтать. — Он усмехнулся. — А когда выпустился, много учился, подрабатывал где только можно, потихоньку встал на ноги. Вечер сегодня об этом напомнил. Игорь рвано выдохнул. Пар облачком взметнулся и растаял в снежной мгле. Сергей на секунду замер, вспомнив ту комнату в общежитии и старенький компьютер с начальным прототипом «Вместе». А вслух сказал другое: — Устроился на престижную работу. Создаю… вместе с другими… удивительную вещь. И думаю иногда, что отомстил этим нелюдям. Просто добился большего, чем они могут себе вообразить. Ветер всё ещё шумел, забирался под одежду, но казался уже не таким злым. Волосы намокли и прилипали к лицу, снег таял на щеках, смешиваясь с невидимыми слезами. А он рассказал. Кому-то, наконец-то. Как камень с души. Разумовский втянул голову в плечи, на мгновение зажмурился, потом открыл глаза и осторожно покосился на Грома, сканируя реакцию. Реакция была. Гром помолчал. На секунду брови сошлись на переносице, в глазах блеснул недобрый огонёк. Серёжа сглотнул ком в горле. А затем послышался короткий нервный выдох — и лицо Игоря разгладилось. Он отвёл глаза, потом снова посмотрел на Серёжу — без сочувствия, но и без разочарования. Скорее с уважением. — Это… ничего себе. Спасибо, что рассказал. Рука Игоря легла на его плечо, несильно сжала. Даже через толстовку она ощущалась горячей — контраст с ледяным воздухом. Серёжа выдохнул. А сердце Грома, пропустившее несколько ударов, вновь забилось ровнее. Он глянул на рыжего — тот нервно улыбался, отводил глаза, и в этом было что-то… Игорь не стал додумывать мысль. Просто отметил: парень живой. И после такого — живой. Это дорогого стоит. «Ну что за человек! — подумал Гром. — Вот так взял и вывалил, а я даже как дышать забыл». Но было в этом что-то такое… звонкое, как разбившееся стекло. Когда собираешь осколки, режешься, но смотришь, как они переливаются на свету. Больно и завораживающе. И знакомо. Они потоптались на месте и медленно побрели дальше. Плечо Серёжи пришлось отпустить, хотя почему-то не хотелось. Снег падал спокойнее, крупнее, пушистее — будто город выдохнул вместе с ними. Сергей всё ещё был напряжён, поглядывал с опаской, инстинктивно скрестив руки на груди. Игорь отчего-то испугался. Не слов — того, как звенел воздух между ними. За годы работы он отвык от этого чувства — когда не знаешь, что будет дальше, и это… тревожно? Парень явно сказал лишнего и вот-вот сбежит. Он стал судорожно искал слова. Они молчали, пока Игорь тяжело не вздохнул: — Я ведь тоже жил в детдоме. Не долго, правда. Всего полгода, когда родители погибли. Серёжа вздрогнул и уставился на него во все глаза. Снежинки падали на его ресницы и не таяли. — Да… Так случилось. — Игорь грустно улыбнулся. — Знаешь, мой отец был полицейским, это у нас семейное. Рассказ Серёжи — чёрт бы его побрал! — всколыхнул то, что он не хотел вспоминать. Боялся. Некстати вспомнились уроки психологии в академии: «Чтобы разговорить человека, поделитесь схожей личной историей, но не слишком важной, чтобы сохранить самообладание». Гром терпеть не мог эту методику. А сейчас смотрел в эти огромные напуганные глазищи и понимал: хочет сказать. Чтобы этот парень не сбежал. Он набрал в грудь воздуха: — Однажды, когда отец был на дежурстве, к нам залезли грабители. Мама была одна. Я гулял. У нас ничего ценного отродясь не было, но квартира в центре, от родственников досталась. Вот и позарились ублюдки. — Голос предательски соскочил. — М-мама вместо того, чтобы спрятаться, решила сыграть в героя. Её пырнули ножом и сбежали. Умерла практически сразу. Сергей отпрянул. Снег под ногами противно хрустнул. — Отец, когда вернулся, был в ярости. Я в шоке был, видел только, как он рыдал. Он их из-под земли достал, выслеживал как сумасшедший, а когда нашёл — набросился. Одного убил на месте. И пока с ним возился, второй достал ствол и пристрелил отца. Со спины, как последний трус. Убийцу поймали, дали пожизненное. А меня… в детдом отправили. Я тогда уже довольно взрослым был, дрался со всеми, злость вымещал. Ко мне никто не подходил — боялись. Попадало от воспитателей, конечно, но мне было всё равно. А потом, спустя полгода, меня забрал друг и сослуживец отца с женой. Вырастили, привели в порядок. А я пошёл в полицию. Не хотел, чтобы такие уроды по земле ходили. Игорь повёл плечами, посмотрел вдаль затуманенным взглядом. Снег падал и падал, засыпая следы, заметая прошлое. Вот так взял и рассказал. Никогда и никому. Даже тем, кто его вырастил, — отмалчивался, отмахивался. Жалко их было, да и самому… страшно. Ревел в подушку по ночам, дрался днём, а потом вырос — и вроде отпустило. А сейчас вылетело само, и по сбившемуся дыханию понял: не отпустило. Совсем. Увидев оцепеневший взгляд Серёжи, его побелевшее лицо с дрожащими губами, он горько усмехнулся. «Не стоило?» А потом пришла мысль, злобная и шальная: «Один-один, мелкий засранец. Будешь знать, как мне сердце останавливать». Он лукаво улыбнулся и пихнул остолбеневшего Серёжу в бок. — Отомри. Это давно было. — Потом, помолчав, добавил: — Были бы в одном детдоме, я бы тебя в обиду не дал. По стенке бы размазал твоих обидчиков. Серёжа хлопал глазами, открывал и закрывал рот. «Точно перегнул», — подумал Гром. Хотел извиниться, пошутить — хоть что-то, лишь бы не видеть это растерянное лицо. — Я… — Сергей хотел что-то сказать, но слова не складывались. Только заикающийся шелест. Он прикрыл глаза, вдохнул, сжал кулаки. До зуда, до боли хотелось обнять Игоря — но он не решился. Или он просто трус? Это было не то, что он ожидал. Оно ломало, обжигало. И в груди, под рёбрами, разливалось тепло — предательское, живое, пускающее корни. Впервые он встретил человека, похожего на себя. Он смотрел на Игоря — и видел будто впервые. Видел, как вздымается грудь, как тают снежинки в коротких тёмных волосах. Царапину на щеке — маленькую, но, наверное, болючую. Глаза — серые, глубокие, с длинными ресницами. Шальную улыбку на сухих, обветренных губах. Видел, как тот ёжится от холода, как снег оседает на плечах. Чужой. Незнакомый. И вдруг — ближе, чем кто-либо за все эти годы. Сергей рассмеялся. Сложился пополам, обхватил себя руками и уткнулся головой в игорево плечо. Снег падал на них обоих, не разбирая, где чужой, где свой. Это была худшая реакция из всех возможных. Ему бы врезать, послать подальше. Но вместо этого Игорь только притянул его ближе. Сергей почувствовал, как тот вздрагивает от смеха — такого же нервного и ненормального. — Прости… это нервы… пожалуйста, не думай… — сквозь выступившие слёзы прокаркал Серёжа. — Ничего я не думаю, Серёж, — прошептал Игорь. — Сам виноват. — Я не должен был смеяться, просто это так… вау. Чем было это «вау», Сергей и сам не мог объяснить. В какой-то момент, сидя в одиночестве в высокой Башне, перестаёшь видеть лица. Люди становятся плоскими, серыми, далёкими. Даже на встречах, на интервью, на благотворительных вечерах — только оболочки. Бесконечные безразличные лица, камеры, улыбки по привычке. Без души, тепла, чувств. А внутри пустота. Высох уже. Потому что никого. Ты один. Один в офисе, один в башне. Один в целом мире. И вдруг — этот вечер. Безумный, нелепый. Признания, которые нельзя было говорить. И объятия, которых он не заслуживал. Тёплая рука на спине. Дыхание над самой макушкой. Снег — уже мягкий, пушистый, укутывающий — и собственные слёзы, падающие на чужую куртку. И узел в горле, который душил годами, — расслабился. Отпустил. Как это возможно? Серёжа не знал. — Ты тут мокроту не наводи. И так сыро, — пробурчали сверху. — Так мы до аптеки никогда не доберёмся. А глаз болит, вообще-то. Разумовский встрепенулся, поднял взгляд. Игорь улыбался одним уголком рта и смотрел с прищуром. Снег запутался в его ресницах. Серёжа вытер рукавом мокрые глаза и улыбнулся в ответ. — Ну всё, отпустило? — Игорь отстранился, закашлялся. — Угум. Они стояли под снегом — спокойным, крупным, настоящим зимним снегом, который укрывал город, заметал следы драки и слёз, и не знали, куда деть глаза. Кокон из тишины рассеялся. — Славно. У тебя сегодня вечер нервный, тебя рано или поздно бы накрыло, даже без моих рассказов. — Гром похлопал его по плечу и как ни в чём не бывало шагнул к аптеке. — Не тормози. Игорю было и стыдно, и тепло, и как-то странно легко. Этот коктейль сбивал с ног, поэтому он предпочёл отвернуться и притвориться бревном. Сергей рванул следом, поскальзываясь на мокром снеге. — А сколько тебе было, когда ты в детдоме оказался? — Эээх, давай не надо, рыжий. Хватит нам соплей на сегодня. — Понял. Не буду. — Тринадцать, — вдруг сказал Игорь. — А тебе? — Я там был с раннего детства, лет с трёх, не помню точно. Они снова пошли шаг в шаг. Снег скрипел под ногами — мягко, уютно, по-зимнему. — Помню вкус тамошних котлет, — проскрежетал Игорь. — Похожи на перемолотую жареную подошву. До сих пор тошнит. Серёжа прыснул. — У нас такие тоже были. По пятницам. Мы называли — тошнотная пятница. Игорь хмыкнул. — Возможно, их привозили во все детдома. Или это был специальный рецепт. Для гурманов, так сказать. — Он состроил страшные глаза. — И пюре к ним подавали, похожее… — …На засохшее дерьмо мамонта, — закончил Сергей. — Я хотел сказать — на блевотину нашей кухарки. Видимо, наши высокие кухни всё же были разными. Сергей опять сложился пополам от смеха, чуть не подскользнувшись на замерзшей луже. — А вы тоже дрались за последний кусок хлеба, как рыцари? — За корочки. — Игорь улыбнулся. — Они же самые вкусные. Мне они всегда доставались — со мной никто не хотел связываться. — А я даже не лез, всё равно бы в глаз получил. Хотя однажды попытался. Я был маленький и быстрый. Схватил и убежал. Потом прятался до вечера. Но тот хлеб, кажется, был самым вкусным в моей жизни. Игорь хмыкнул и спрятал руки в карманы. Тоже стал подмерзать. — Добытое в схватке всегда вкуснее, — мудро изрёк он. Морозный воздух вдыхался особенно легко, вырываясь облачками пара. Шаги пружинили по свежему снегу, голова была пустой и лёгкой. У обоих. Игорь думал, что такого вечера быть не могло. Но он был. И рыжее недоразумение, едва поспевающее за ним, тоже не должно было существовать. Но вот оно: улыбается, заикается забавно, снег с его волос летит во все стороны. Рыжее недоразумение, сегодня побитое в баре, умное, образованное, рассказавшее такое, отчего волосы на загривке зашевелились. Игорь по долгу службы слышал всякое. Но сложно представить, что этот мелкий — нет, уже не мелкий, но такой весь нескладный, спотыкающийся на ровном месте, — мог всё это пережить и не сломаться. Игорь поймал его в очередной раз, когда Серёжа споткнулся, и подумал: как? Как он всё это вынес? Игорь видел таких. Много. С дерьмовым детством и такой же дерьмовой жизнью. Криминал, тоска, злоба на весь мир. А этот… рыжик. Балакает про компьютеры, вздрагивает от каждого резкого движения, краснеет как школьница. И улыбается так, что на душе светлеет. Откуда в нём это? За разговорами они дошли до аптеки. Зелёный крест горел в ночи, отражаясь в мокром от снега асфальте. Купили всё необходимое: мазь от ушибов, пластырь, какие-то таблетки «на всякий случай». Синяк Игорю обрабатывать уже поздновато — проявился во всей красе. Но Серёжкины ушибы помазать можно, чтобы быстрее прошли. Сергей, несмотря на протесты, изъявил желание расплатиться сам. Полез в карман — и застыл. — Телефон. — Что? — не понял Гром. — Кошелёк потерял? — Нет, телефон. Кошелёк и карты я с собой не ношу, оплачиваю через приложение. — Серёжа виновато посмотрел на Грома. — Наверное, в драке потерялся. — Место ушлое, он там уже сгинул. — Игорь вздохнул и достал свою карту. — Всё в порядке, я заплачу. Кассирша злобно на них зыркнула. Завалились за полночь два подозрительных типа, все в ссадинах, в снегу, с красными глазами — то ли плакали, то ли замёрзли, — растолкали бедную Людочку, она только задремала, а тут ещё и задерживают. — Я… я верну! — промямлил Серёжа, смущённо потупив глаза. — Ерунда, — проворчал Игорь. — Не дорого. Давай, бери и пойдём уже. Они вышли — и вдруг оба рассмеялись. Просто так. От облегчения. — Видел её лицо? — Серёжа прислонился к стене, запрокинул голову и посмотрел на низко плывущие облака, всё ещё сыплющие снег. Потом перевёл смеющиеся глаза на Игоря. — Вероятно, мы очень подозрительно выглядели. — Да со мной такое постоянно. Как подерусь где-нибудь, потом хожу, шпану своим видом распугиваю. — Весёлая у тебя работёнка. — Не то слово. — Их взгляды встретились, и на лицах опять заиграла глупая улыбка. — Пойдём, тут есть один двор, там тебя в порядок приведём. — Игорь протянул руку: — Отдай часть. Уронишь ведь. Сергей только покрепче перехватил свою ношу. — Не уроню. Надулся как ребёнок, честное слово! Руками коробки обнимает, будто драгоценность, глазищами своими сверкает и хмурится. И ведь не скажешь что парень, если не приглядываться. Снег оседал на его рыжей макушке, искрясь и путаясь в мокрых завитках. Игорь почесал затылок. Вот ведь мысли пошли на ночь глядя… Усталость стресс, наверное. — Я всё сказать хотел, да к слову не приходилось, — начал он, ухмыляясь. — Когда в потасовке я тебя увидел, сначала за девушку принял. Поэтому и вытащил. Как понял — уже поздно было. Но знаешь, я рад, что сделал это. Не то вконец побили бы. А всё твои волосы длинные. — Пф! Это они ещё короткие! — взъелся Разумовский. — И где ты здесь девчонку увидел? — Он расправил плечи, приосанился, чтобы казаться шире. Но, заметив смешинку в глазах напротив, сам хмыкнул и снова сжался до нормального размера. — Хотя ты прав, со спины, наверное, и не разберёшь. Привык уже. Всегда таким был. — Помолчал и добавил: — Я когда тебя увидел, испугался. Выглядел ты страшно. Ты их там так раскидал, будто они ничего не весили. — Он с восторгом посмотрел на Грома. — У меня физическая сила почти нулевая, руки только для работы за компьютером годятся. Всегда завидовал такому. Игорь отчего-то смутился. Не каждый день слышишь комплименты от едва знакомых парней. Вечер сегодня сумасшедший, он решил ничему не удивляться. И, кажется, он опять завис. — Игорь. — А? — Пойдём уже.