Нефритовые небеса [Том 1]

Север был беспощаден и жесток, холоден, отстранен, отдален, и чем дальше идешь, тем меньше жизни, меньше людей. И повсюду серость, и грязь, и пыль. Повсюду черные камни и пугающая морская синева, тусклое небо, не видевшее солнца уже тысячу лет. Говорят, демонам нравятся такие места, однако Су Ванъян смел бы не согласиться. Была, конечно, в этой безжизненной грусти некая эстетика, но не более. Они шли вдоль пляжа после совместной с Ю Цишаном тренировки. Сейчас, когда Холодная Ночь смотрела на него совсем иначе, зная о демонической натуре, находиться во дворах ордена стало все более неуютно. Душно и тесно. Поэтому даже небо, пустое и блеклое, словно глаза слепого, и эти проклятые пляжи, на которых Ванъян оставил свою кровь и чуть не оставил жизнь, казались ему милее. Ветер дул с океана, подгоняя волну, пенные барашки на гребнях кувыркались и падали, разбиваясь о глыбы черных скал. Пожухлые, желтые травы, еще не узнавшие о наступившей весне, кланялись и раболепствовали, пригибаясь под порывами. Они молчали, но Су Ванъян замечал странные взгляды, что постоянно бросал на него Ю Цишан, ничего не говоря. Средний мастер был холодным и порой его характер пугал других, его суровость и северный прямолинейный добропорядочный нрав, но Ванъян знал больше. Южная его кожа мягкая и горячая, а глаза, сияющие янтарным блеском, скрывали много доброты и ласки. Су Ванъян любовался этой гордой, идеальной осанкой, широкой спиной и размахом плеч. С любовью изучал человека, с которым не может остаться, но и не может отпустить. Он уже сделал выбор за двоих, но пока оттягивал фатальный момент. Поэтому молчал, даже не пытался завести разговор о какой-нибудь неважной глупости, словно боясь сболтнуть лишнего. Он хотел бы забрать этого человека с собой в Царство теней, но боялся услышать не отказ, а насмешку в ответ, да и как смел просить и ставить перед выбором? Семья, клан и ответственность или мимолетное увлечение, игра в любовь с малолетним демоном. Как можно сравнивать такое? Впереди, на краю видимой линии горизонта, чернильной каплей, упавшей с кисти на бумагу, проступил огромный булыжник. Странные его, плавные формы и изгибы напоминали вовсе не камень, а живое существо. И только подойдя ближе, Ванъян понял, что это действительно было живое существо. По крайней мере, когда-то. На берегу лежал огромный кит… мертвый. Мертвый уже давно. — Невероятно, — с удивлением, но и явным сожалением выдохнул молодой человек, когда они приблизились. Запах мертвичины защекотал ноздри. Сладость разложения смешивалась с соленой горечью побережья. Чайки, громко переругиваясь, дрались за добычу, которой явно хватило бы всем. Заклинатели остановились полюбоваться этой удивительной, редкой картиной, и кит словно бы пошевелился. — Не подходи, — негромко сказал Ю Цишан, придержав Ванъяна за рукав. — Похоже, он здесь давно, в нем скопились мертвые миазмы, и они пытаются высвободиться. Лучше не приближаться. Су Ванъян кивнул, соглашаясь, но продолжал неотрывно смотреть. В этой картине посмертного существования была особая прелесть. Даже мертвый кит имел свое продолжение в мире, сначала он станет пищей для падальщиков, затем его кости послужат приютом, а когда не останется и их, на прахе прорастут цветы. Направившись в обход, они поднялись по каменистым тропкам на высокий берег. Виды отсюда открывались поистине грандиозные. Весь мир — это небо и море, и одно перетекает в другое где-то там далеко, на краю земли. — Есть в этом что-то, — Су Ванъян все-таки не мог удержаться и не завести никакого разговора. — О чем ты? — О красоте смерти. — Говоришь прямо, как демон, — пошутил Цишан. — Ах, правда? — усмехнулся Ванъян, покачав головой. — Никогда бы не подумал. — Ответил, продолжая развивать мысль. — Это ведь единственное, что нас всех объединяет: не жизнь, не стремление, а смерть. Империи, существующие тысячи лет, падают, духи, живущие тысячу лет, развеиваются, люди — умирают. Только это непреложный закон. То, что нельзя изменить. Ю Цишан ничего не говорил, словно о чем-то задумавшись, а потом посмотрел на Ванъяна очень пристально и потянулся к нему, в одном коротком движении приблизился, целуя. Су Ванъян совершенно не ожидал, но не оттолкнул, лишь прикрыл глаза, наслаждаясь теплотой чужой настойчивой ласки. — Ты поцеловал меня, чтобы я наконец прекратил болтать? — спросил он, когда эта вспышка миновала. — Нет, просто целовать тебя очень приятно. — Не боишься, что я выпью тебя до суха, и ты отправишься ко вратам перерождения вслед за китом? — И это будет лучшая смерть. Су Ванъян вновь покачал головой. Чем сильнее чувство, тем больнее утрата. Уже сейчас он ощущал, как тревога острыми когтями скребется где-то внутри, стоит только подумать об уходе. Что будет дальше? Может ли он вырвать себе сердце, чтобы не любить? Не чувствовать? — Пойдем? — Ю Цишан взял его за руку, прервав поток мыслей. Су Ванъян взглянул на него и в голове пронеслась мысль: «Почему, зная, что все обречено, я все равно хочу продолжать?» — Давай посидим тут еще, не хочу возвращаться. Ю Цишан лишь кивнул, не став настаивать. Они разместились на большом плоском камне, спрятавшись меж трав. Су Ванъян прислонился к Ю Цишану, его тело слегка дрожало от холодного ветра, но рядом с другим было тепло. Он закрыл глаза, позволив себе раствориться в моменте. Неприятная тяжесть, которая была в его груди с самого начала, будто бы немного ослабла, но только чуть-чуть. Он вновь открыл глаза, оглядывая тусклое небо, непрерывным серым полотнрм тянувшееся до самого горизонта, и на воды, что всхлипывал подходя и разбиваясь о камни. В один момент Су Ванъян почувствовал странную, почти болезненную ясность — все, что было между ними, было неизбежно, как и смерть, прекрасная в своей простоте. Судьба, предначертание, все это глупости. Только любовь и смерть неотвратимы. — Снова молчишь, — спросил Ю Цишан мягко и спокойно. — О чем ты думаешь? — Я просто... хочу, чтобы этот момент длился вечно, — тихо произнес он, едва ли услышав собственный голос и, вновь поднял взгляд, словно желая запечатлеть образ человека перед собой. Рука сама собой, дразня и играя, потянулась извлечь шпильку из темных, тяжелых волос, и они рассыпались по плечам. Пряди маленькими змейками ползли повсюду, даже забрались на Ванъяна, норовя то ли приласкать, то ли укусить. Ю Цишан удивился, но лишь на секунду, и в отместку вынул заколку из волос Ванъяна — ту самую, что подарил. Теперь они были открыты и совершенно свободны друг перед другом. В глазах горел огонь желания. Все произошло само собой. В шуме ветра и шелесте трав не было слышно шороха одежд и тихих поцелуев. Прикосновения губ, быстрые и мягкие, как прикосновения крыльев бабочки, — они были здесь и вот уже растаяли, померкли, исчезли из памяти. Ю Цишан обсыпал его легкими прикосновениями и поглаживаниями, заставляя Ванъяна довольно вздыхать и щурить глаза, подаваясь навстречу. Они расстелили одежды на камне и нырнули с головой в откровенные чувства, скрывшись от всех забот и тревог, на краю мира, на краю света, на высоком берегу над морем. В каждом движении была любовь и забота. Горячая дорожка влажных поцелев потянулась вверх по груди от ареолы соска к ключицам и шее. Дыхание пощекотало ушко и висок. Ю Цишан оцеловывал его лицо и, наконец, вернулся к губам, овладевая ртом, с напором и желанием пробираясь языком в теплоту. Ванъян легко раскрылся, обнял любовника, они прижались телами, но лишь на мгновение. Внезапно Цишан схватил его, сжав тонкую талию, и вздернул, усаживая на себя. Прелестного и бледного, с черными волосами, интимно и мило скрывающими чувствительные к ласкам темные бусинки сосков. — Какой вид, — голос был хриплым и низким от возбуждения и почти рокотал, исходя из самых недр груди. Ни море, ни далекая линия горизонта, ни все дворы Холодной Ночи, убранства и богатства не сравнятся с этой красотой. Ванъян словно дорогая статуя из белого нефрита. Чувственные изгибы его светлого тела заставляли холод Цишана отступать, близость успокаивала вьюгу. Молодой человек склонился, потираясь о любовника. Плоть его, словно персиковая ветвь с головкой, розовой, как весенний цветок, скользнула по твердости Цишана, оставляя влажный след желания на стволе, обвитом наполненными венами. Он закусывал губу и вожделенно прикрывал глаза, вспоминая их прошлые игры. Сколько энергии в теле его любовника, сколько скрытого за северными холодами страстного влечения! Было жарко, сильные руки ласкали и грели, то пересчитывали проступающие ребра, то опускались на бедра, собственнически сжимая. Этот очередной спонтанный спарринг согревал. Они боролись неспешно и любовно, обмениваясь совсем не ударами. Су Ванъян засопел и заерзал, в животе томно тянуло от неудовлетворенности, желание тлело, желая вспыхнуть и разгореться. Поэтому он взял все в свои руки, краем глаза наблюдая, как Цишан покусывает губы. Он легко и непринужденно, коснувшись горячей плоти, направил ее в себя, осторожно оседая по стволу и поглощая целиком. Их стоны слились в один. Естество пульсировало внутри, когда он двигался, осторожно покачиваясь, как на волнах, на мужских бедрах. Ванъян принимал решительно и без остатка, запрокидывая голову и подставляя плоскую грудь и крепкий торс рукам. Восседая на Цишане, он совершенно разомлел, обласканный мужской силой и напором. А тот плескался в нем как в море, выныривал и вновь погружался во влагу, с интересом и большим желанием исследуя глубины. Ритм, постоянный и четкий, требовал много сил, быстро утомляя, и Цишан, видя это, пожелал перехватить инициативу. Он взбрыкнул, схватил молодого человека, легко подминая под себя. Теперь он будет властвовать безраздельно, но справедливо. Воздаст этому телу, утолит демоническую жажду и наполнит до краев. Ванъян, точно в бреду, извивался под ним, изгибался, принимая с желанием и готовностью, позволял другому брать его и овладевать им, словно и не демон вовсе. Он смеялся над травами, что угодливо кланялись ветру и морю. А теперь сам умолял не оставлять его, не отстраняться — тянулся, цеплялся за сильные руки и без остатка отдавал себя, лишь бы это продолжалось. В этом было много чувственного наслаждения, много жизни — соединяться, ощущая в себе чужое естество. Напор кружил голову и Ванъян практически потерялся. Ю Цишан втолкнулся сильнее, срывая протяжный стон с влажных искусанных губ. Юноша под ним задрожал, напрягся и вцепился, боясь отпустить. Цишан не остановился — раз за разом отдавая себя ненасытному демону, заставляя того дрожать, плакать и совершенно без стеснения открываться, обнажая самые интимные места и принимая все, что предлагали, все, что было уготовано. Средний мастер брал его страстно, и Ванъян, совершенно потерял голову от удовольствия. Взгляд его блуждал в пустоте. Через плечо он смотрел на мертвого кита, что словно бы ожил. Чайки, сидевшие на огромном животе, вспорхнули, ощутив все возрастающие вибрации, новое дыхание — но дыхание не жизни, а смерти. По ногам и животу разлилось тепло, напряжение стало нестерпимым, накрыло с головой, глаза застилала пелена. Кит вздрогнул, вздрогнул и молодой человек, не в силах больше сдержать рвущегося, распирающего напряжения. Нутро обожгло нестерпимо, и он излился одновременно с тем, как раздался глухой взрыв, когда огромная тварь лопнула, высвободив все, что скопилось, и распространяя смерть и гнилую кровь. Семя брызнуло энергично и обильно, пачкая двух любовников. Ю Цишан зарычал, вдавил его сильнее в твердый камень, он врывался настойчиво и завершл. Жидкий огонь ублажил нутро и потек по ослабевшим ногам. Жар пульсировал в нем. Эта спонтанность разрешилась странным образом: Ю Цишан повалился сверху, и они обнялись. Ванъян дрожал от удовольствия, переполненный им, переполненный чувствами к нему. В порыве чувств он рванулся, легонько куснув мужчину за плечо. Цишан лишь вздохнул, погладил любовника по голове и прижал тесней, скользя рукой по талии. — Я здесь, мой маленький демон, я всегда буду здесь. Это неправда, и Ванъян знал это. Все когда-нибудь заканчивается, даже киты умирают, но он не хотел ничего говорить. Не хотелось ни о чем думать. Он уткнулся в широкую грудь, спрятался. Единственный человек, которого он хочет любить, — и даже если так нельзя, даже если они никогда не будут вместе, Ванъян сбережет эти чувства и оставит их для себя. Навсегда.