кто любит и не верит, подозревает и боготворит

      Чем он думал, когда предложил Тео пожить у него, Лиам так и не понял.       Может, у обортневского исцеления всё же есть лимиты, и последний удар головой в них не вписался, а может, во всём виноват Дисней со своими мультиками про добро, сострадание и слащавую наивность, а может, это всё Скотт со своим большущим сердцем, который постоянно распевает про всепрощение и вторые шансы, но никогда не очерчивает критерии допустимости этих самых вторых шансов, но всё это, собственно, уже и неважно. Какой бы извилистой и тернистой тропой ни вела судьба Лиама по жизни и какие бы бестолковые простодушные речи он ни впитал в себя по пути, всё это в конечном итоге привело его в ту реальность, где большие удивленные глаза Тео со смесью ужаса и неверия смотрели прямо в такие же ошарашенные глаза Данбара, потому что тот сначала говорит, а потом уже думает.       — Ты предлагаешь пожить у тебя? — тогда Рейкен произнес это так тихо и заторможенно, словно боялся лишним движением заставить его передумать.       «Да, я определенно предложил пожить Тео у себя», — смиренно подумал про себя Лиам, но в ответ лишь так же заторможенно кивнул.       Вообще-то на улице стояла осень и холодные мелкие дожди тоскливыми вечерами целую неделю бесперебойно затапливали город, когда обнаружилось, что Рейкен живет в машине и слишком тугодум, чтобы попросить помощи. Это выяснилось прямо на парковке у круглосуточного магазина, когда Лиаму именно в четыре утра взбрела в голову жизненная потребность в шоколадном печенье, но вместо печенья он напоролся на знакомый пикап с заспанной и голодной химерой на заднем сиденье в комплекте.       Поэтому решение пригласить его в дом было скорее (полностью) эмоциональным нежели продуманным, но Лиам вдруг ощутил, что не жалеет о том, что не умеет держать язык за зубами.       — Это шутка? — Тео как будто бы и не моргнул ни разу за всё время.       Лиам отрицательно дернул головой, но, видимо, не сильно убедительно, потому что Рейкен попытался снова:       — Почему?       — С детства хотел завести собаку, — раздражённо бросил Лиам первое пришедшее на ум; на улице было всё ещё жутко холодно и всё ещё четыре утра, так что если бы Тео не прекратил задавать вопросы, он оставил его там умирать от мороза. — А ты, вроде как, умеешь полностью обращаться, так что формаль...       И прежде чем он успел закончить фразу, Рейкен изворотливо кинул ему в лоб свою подушку.       Именно так Тео стал частью его жизни. Очень странной неожиданной частью, которая, наверное, в нормальном мире вообще не должна была существовать, но, эй, за последний год Лиам успел стать оборотнем, быть побитым половиной всевозможных мифических существ и спасти друга от древней кровожадной хтони, он вообще в принципе далёк от понятия о нормальном.       Тем не менее на первых парах жизнь с Рейкеным представлялась чем-то невозможным. Делить крышу с язвительным гибридом диких собак, сотворенным безумными учеными, который почти толкнул Данбара на убийство и сам не гнушался кровопролития, звучало как-то... эпатажно? Сложно было предсказать, на что способен изворотливый разум Тео, поэтому Лиам на всякий случай ожидал худшего в любых вариациях: от пиццы с ананасами до ритуального жертвоприношения в его гостиной.       Но Рейкен, к удивлению, был почти покладистым. Первое время, несмотря на оказанные Дженной и Дэвидом тепло и чуткость, он скользил по дому трепещущей бесшумной тенью, но со временем, освоившись, снова стал самим собой — раздражающим, самодовольным, саркастичным мудаком с зачесанными волосами и самыми бесстыжими глазами на планете. Ну хоть убить никого не пытался и честно забрал половину домашних обязанностей Лиама, так что они должны были сработаться.       И они сработались. Ну, наверное, сработались. Во всяком случае нос Тео ломался чуть реже, чем два раза в неделю.       При всём этом жизнь с Рейкеном оказалась чем-то естественным, что у него всегда должно было быть. Как будто всё это время в их маленькой семье не доставало какой-то существенной детали, и только с появлением Тео в доме возникло и ощущение завершенности. Оказалось, что свободная гостевая комната на самом деле всё это время пустовала без дела с момента покупки дома, столовые приборы всегда были на четверых, и все настольные игры, которые Лиам из чистого любопытства сумел отыскать у них на чердаке, рекомендовали играть в них вчетвером. И четвертый стул на кухне во время совместных ужинов перестал казаться неуместным пустым изъяном в пространстве, потому что теперь на нём сидел Тео, болтал о школе, почти не ехидничал и улыбался так ярко, что Лиам не рисковал задерживаться взглядом на этой улыбке — не хватало ещё ослепнуть из-за пригретого идиота — и каждый раз отгонял от себя мысль, сколько раз самому Тео приходилось сидеть в тишине в окружении трёх пустых стульев.       Дэвид увлекался теннисом — Тео, как оказалось, с детства записанный на секцию, теперь каждую субботу ездил с ним на корт, привыкая, когда тот в приободряющем жесте трепал химеру по плечу.       Дженна обожала мелодрамы — Тео, питавший плохо скрытую любовь к ним же, теперь торчал каждый вечер на диване, прислонившись головой к ногам миссис Гейер, пока та автоматическим материнским жестом гладила его волосы.       Лиам хотел, чтобы всем было хорошо, — Тео по мере своих возможностей давил в себе инстинктивную реакцию бежать, прятаться, сражаться, делать что угодно, лишь бы не давать себе право привязываться к другим людям, и каждый день становился увереннее и раслабленнее в новой обстановке.       День за днём они создавали ощущение полноценности, неотъемлемой частью которой был Рейкен. Он стал рутинным элементом общей жизни, в которой всё было понятно, привычно и предсказуемо.       Но всё рушится мгновенно, когда в один день телефон Тео вибрирует от входящего сообщения, что в общем-то уже подозрительно, потому что звук на его телефоне выключен всегда, кроме сообщений от Дженны (что было установлено самим Тео добровольно) и Лиама (что было достигнуто путем двухнедельных пререканий, шантажа и угроз, сыпавшихся в адрес химеры безустанно с момента, когда Данбар узнал, что тот вероломно игнорирует уведомления от него, и страшно оскорбился — такое небрежное отношение в их неспокойном городе крайне возмутительно, ведь мало ли что может произойти? Монро? другие берсерки? цунами? Стайлз приедет без предупреждения? Лиама надо забрать с тренировки? столько внештатных ситуаций, о которых Тео не будет осведомлен из-за выключенного звука, это очень безответственно!)       И всё становится только хуже, когда Тео поднимает телефон со стола, пробегает глазами по уведомлению и — о боже мой — улыбается.       Лицо Лиама, наблюдающее за этим короткими действом из-под раскрытого учебника по истории, невольно вытягивается, ошеломленное, наверняка рискуя треснуть в районе скул. Тео... улыбается. Тео улыбается кому-то, кто не Дженна, не Дэвид и уж точно не Лиам.       Сердце колет странное беспокойство. Что это может быть? Рассылка на злодейские форумы? Уведомление о прибывшей посылке с набором скальпелей? Курьер, привезший пиццу с ананасами? Странно, конечно, что в голову лезут сразу плохие мысли, но это Тео, там невозможно угадать.       Прямо в лоб спросить не получится, наверняка правды он так не добьётся, и надо аккуратно разузнать, не вызывая подозрения, осторожно расспросить, заходя издалека, или же...       — Кто тебе пишет? — получается слишком истерично для непринужденного вопроса и слишком прямолинейно для незаметного выпытывания, но Рейкен даже ухом не ведет на странный возглас, поглощенный напечатыванием ответного сообщения.       — А, это Бретт, — легко бросает он как нечто само собой разумеющееся и уходит в свою комнату, очевидно, не намереваясь ничего объяснять.       И с этого момента начинается хаос.

* * *

      — Погоди, мне показалось, ты сказал, что тебе писал Бретт.       Тео, ошарашенный внезапным вторжением, медленно отрывает глаза от книги и фокусирует их на ворвавшемся в его комнату Лиаме. Ну да, неловко продолжать этот разговор спустя полчаса после завершения и ещё более неловко вваливаться в чужую комнату с напористостью урагана, но ситуация не располагает к здравому смыслу, если у Рейкена в действительности не хватило рассудка, чтобы не держаться от Талбота на расстоянии, скажем, континета.       — У тебя как-то нарушен процесс обработки информации, — медленно тянет Тео; пора как-то уже смириться с тем, что Лиам прикладывает титанические усилия, чтобы однажды глаза химеры перестали держаться в глазницах от бесконечного округления. — Ну, да, мы общаемся, а что здесь такого?       — Что здесь такого?! — Данбар даже задыхается от возмущения. — Ты шутишь?! Это же Бретт!       — Это не аргумент.       — Нет, это ещё какой аргумент! Если я тебе скажу «это же Дерек», ты же поймешь, что я имею в виду нечто хмурое, несмешное и с прессом. Так вот, когда я говорю «это же Бретт», то это значит, что я о заносчивом, высокомерном, самовлюбленном кретине с жуткой уверенностью в собственном превосходстве и гиперпривлекательности, потому что Бретт — это нарицательное имя, и означает «быть мудаком»! — и Лиам так гордится собой за то, что во время собственной тирады ни разу не запнулся и даже вспомнил сложные слова, это точно должно переубедить Тео.       Но Рейкен лишь скептически выгибает бровь и откладывает книгу рядом с собой окончательно, чтобы скрестить руки на груди, когда произносит:       — Насколько я могу помнить, ты то же самое говорил обо мне до недавнего времени.       — Да, но ты изменился! А Бретт всё ещё такой же, и он противный выскочка, который думает только о себе и паразитирует плохое влияние на окружающих! Ты не должен с ним общаться!       — Лиам, ты не можешь мне запретить, — Тео, очевидно, устал от этого разговора, судя по тому, как он драматично сжимал переносицу. — Слушай, он неплохой парень, и тебе пора перестать видеть в нём соперника. Бретт же не зацикливается на том, что ты ведёшь себя временами как истеричка, с чем я точно спорить не стану.       — Но...       — Так, нет, — резко взвинчивается Тео, вскакивая с кровати, на которой всё это время сидел, и слитным движением подлетает к замеревшему с открытым ртом Лиаму. — Достаточно на сегодня истерики.       И прежде, чем Данбар делает попытку возразить, дверь перед ним захлопывается. И что это было?

* * *

      Лиам в ярости. Нет, серьёзно, он просто взбешен.       Он вытащил Рейкена из ада, раз десять спасал от убийства Малией, дал крышу над головой, отдал любимую подушку, будил от кошмаров, покупал эти приторные вишневые поп-тартс, терпел его занудство над проектом по биологии и при ударе больше не старался целиться в нос, а направлял траекторию кулака куда-нибудь в скулу. Не каждый раз удачно, но даже без этого Лиамом была проделана значительная работа для поддержания их альянса! Однажды он даже поделился с Тео последней бельгийской вафлей из коробки, которая в принципе целиком и полностью была куплена Дженной специально для Рейкена, но это всё такие несущественные детали, важен сам жест!       А Рейкен захлопнул дверь перед ним в его же, Лиама, собственном доме, причем сделал это из-за чёртого Бретта!       Самое ужасное, что Данбар упустил момент начала их общения, а сам Тео даже ничего не сказал. Казалось, жизнь Рейкена лежала на его ладони, и он привык к ней как к чему-то само собой разумеющемуся и перестал обращать внимания на детали. То есть, да, они препирались десять раз в день, и столько же раз Лиам мысленно отмечал реакцию химеры на слова, которые со злости срывались с языка. Поддеть Тео хотелось, но границы допустимого всё же установились между ними, потому что пару раз Рейкен уже закрывался полностью после перегнутой палки и ходил ещё несколько дней с отсутствующем выражения лица, и снова начинал мучаться от кошмаров. Так что Лиам отлично научился улавливать изменения настроения Рейкена и осторожно обходил некоторые темы, хоть и презирал его временами, и в этой нена-дружбе они отлично гармонировали. Но при всём этом наличие нового человека в жизни химеры Данбар каким-то чудом проморгал.       Тео вообще не отличался общительностью. Уровень его доверия к людям и высокомерия по отношению к ним же составляли взрывной коктейль безнадёжной социопатии, в которой тот прочно обосновался. Да, он перебрасывался иногда словами с Кори и Мейсоном, кидал многозначительные угрожающие взгляды на Нолана, но в остальном оставался равнодушным к окружающим и был вполне этим удовлетворён. Область доверия химеры замыкалась на доме Гейров-Данбаров, где он чувствовал себя расслабленно и уверенно, и Талбот в перечень допустимых объектов приближенности ну просто не вписывался!       Но так не может быть, чтобы Тео — ну, тот самый Тео, который катает его по сто раз в день на своём пикапе в любую точку города, позволяет выигрывать в видеоигры, когда выключает режим ехидны, и прячет вспыхивающие в глазах звездочки, когда несмело улыбается, потому что чувствует, что должен быть благодарен за всё, — резко перешёл на сторону Бретта и так просто отвернулся от Лиама.       Здесь явно замешан какой-то заговор. Возможно, Бретт его заколдовал или промыл мозги или, может, рассказал ту историю из четвертого класса, когда Лиама забыл домашнее задание и так сильно испугался учителя, попросившего его сдать работу, что разрыдался перед всем классом. Теперь наверняка его репутация опозорена, личность унижена, а Тео его презирает. В любом случае было абсолютно понятно, что корень зла таится в Талботе.       — Бретт настроил Тео против меня! — торжественно объявляет Данбар на пороге дома Мейсона, как только тот отпирает дверь.       Хьюит глубоко и обреченно вздыхает, на минуту зависая с выпученными глазами точь-в-точь как Тео пару часов назад. Все такие несобранные и так легко поддающиеся потрясению, честное слово, как будто их всех несколько месяцев назад не пытался убить целый город вооруженных до зубов паникёров.       — И тебе доброй ночи, Лиам. Спасибо, что поинтересовался, свободен ли я, Лиам. Да, конечно, проходи, Лиам.       Данбар игнорирует шпильку в свой адрес, когда протискивается мимо заспанного Мейсона в холл и драматично падает в кресло.       — Ну что, — Мейсон уже закрыл дверь и теперь стоял в подчеркнуто недовольной позе над объектом внезапного вторжения, — объяснишь, что сподвигло тебя прийти к такому выводу и почему это было настолько безотлагательно, что ты пришёл ко мне в одиннадцать вечера, хотя сотовая связь существует уже сколько? Тридцать лет?       — Тео и Бретт общаются.       — И?       — Что значит «и»?! Как ты не понимаешь, они общаются, то есть дружат!       — Они строят злодейские планы?       — Что?! Конечно, нет. Хотя насчёт Талбота я не уверен...       — Они пытаются кого-то убить?       — Мейсон, меня несколько настораживает направленность твоих вопросов, но, нет, насколько я знаю.       — Они создают любую общественную угрозу для окружающих?       — Знаешь, чем больше ты спрашиваешь, тем меньше я уверен в собственных ответах. Возможно, всё вышеперечисленное.       Тут Мейсон сдаётся и в капитулирующем жесте поднимает руки. Да, наверное, он наконец-то понял, что Бретт зло и его необходимо искоренять, и встал на правильную сторону! Мейсон умный, это хорошо, он придумает надежный план, как осуществить ликвидацию Талбота из поля зрения навсегда. Им потребуется Кори, потому что он невидимый, и Стайлз, потому что он параноик, и верёвка с лопатой, потому что что-то там про них говорил Тео, и ещё можно взять...       — Лиам, ты осознаешь абсурдность ситуации? Ладно, можешь не отвечать. Слушай, Бретт мудак, никто не спорит. Но они с Лори перевелись к нам из Девенфорда из соображений собственной безопасности, а не из большого желания. У них нет здесь друзей, и они помимо нашей общей встревоженности ощущают ещё и одиночество, пусть и оба скорее умрут, чем признаются в этом. Так что плохого в том, что он и Тео общаются, им обоим будет проще.       — Так пусть дружит с кем угодно другим! — слабо протестует Данбар, уже понимая, что союзников он лишён.       — Лиам, — твердо, но спокойно останавливает его Мейсон, — тебе пора повзрослеть. А ещё завтра тест по математике, и мне не очень хочется его пропустить, так что с твоей ревностью мы разберемся попозже, а сейчас я иду спать. Если хочешь, ночуй здесь же, родителей всё равно до утра не будет.       Но Данбар лишь раздосадованно качает головой и нарочито громко топает к выходу. И как никто не понимает, что Бретт плохой? Он наверняка впутает Тео в какую-нибудь сомнительную авантюру, которая очевидно обернется катастрофой, например, сподвигнет сделать такую же нелепую стрижку, как у него, или заставит Тео публично высмеять оборотня, как сам уже делал.       Лиам должен во чтобы то ни стало предотвратить грядущую беду! Очевидно, тропу войны придется преодолеть в одиночку.

* * *

      Каждый день становится хуже предыдущего. Если раньше Лиам не замечал осторожно зарождающегося общения между Тео и Бреттом, то теперь не способен концентрироваться ни на чем другом, кроме постоянного мониторинга.       Вся последняя неделя свелась к безустанному наблюдению за повадками химеры, чтобы выяснить, насколько близко они с Талботом спелись и как этот дуэт можно разгромить.       Как оказалось, не очень и близко, но легче от этого не стало. Видимо, они и так косвенно знали друг друга, но по-настоящему познакомились только на совместных уроках физики, когда Бретт только перевелся, поэтому пока они всего лишь изредка тусовались друг с другом в перерывах в школе и переписывались несколько раз в день. Что их объединяет, кроме мудачества, — неразрешимая загадка, но они всегда находят, о чём непринужденно поболтать, и Лиама до дрожи в руках бесит, что Тео не посвещает его в эти аспекты. Любые вопросы по теме из разряда «зачем?», «почему?» и «ты совсем головой поехал?» игнорировались химерой с бесстрастным хладнокровием, и чем больше Рейкен молчал, тем больше Лиам раздражался.       Да, они никогда не были лучшими подружками, никогда не заплетали друг другу косички и не сплетничали под одеялом, чтобы делиться подробностями своих личных отношений с другими людьми (если уж на то пошло, то они не делятся подробностями своих личных отношений и между друг другом, и Данбар честно не понимает, друзья ли они вообще, хотя отчётливо помнит, как Тео лежал головой на его коленях, намертво вцепившись обеими руками в бедра, пока сотрясался от разбудившего его кошмара, а Лиам рассеянно водил по его плечам ладонями, успокаивая, и, вроде как, между врагами или просто знакомыми такое обычно не принято, но они об этом не говорят).       Ладно бы Тео отмалчивался про кого угодно другого на свете, но то, что в его жизни появился именно проклятый Бретт, просто очередное издевательство судьбы и предательский нож в спину.       С каждым днём те сближались всё больше и проводили словно бы больше времени (в убыток, на минуточку, времени с Лиамом), и Данбар никак не мог понять фантомное ощущения выскальзывающего из рук песка. Всё вообще становилось странным и непонятным, и он чаще срывался на Тео из-за мелочей, чаще молчал с ним в салоне пикапа и чаще давил в себе желание придушить Бретта.       В душе Лиама словно адское пламя пыталось выжжечь домыслы здравого рассудка. Просто невыносимо видеть, как Талбот постепенно вымещает его с позиций, на которые в принципе не имел права претендовать. Раньше Данбар гордился находке общего языка с Тео, это означало, что он смог пробить лёд в панцире злой и страшной химеры, и под вычурным отточенным образом обнаружился человек, которого именно он, Лиам, смог разглядеть. Но теперь в этом интимном открытии за каким-то чертом принимал участие и Бретт, и всё рушилось между ним с Рейкеным прямо на глазах.       Тео отрывается от экрана телевизора во время совместного марафона Звёздных войн, чтобы ответить на сообщение Талбота. Тео приветливо машет рукой, входя в школу, когда Враг Лиама № 1 проходит по коридору мимо. Тео говорит «нет, извини, я не смогу забрать тебя после тренировки, Бретт попросил помочь ему с машиной», и это становится последней каплей.       Лиам хлопает дверью Тундры так сильно, когда вылезает из пикапа, что боковые стёкла предупреждающе дрожжат. На секунду он пугается, что Рейкен прикончит его на месте за такие выкрутасы, но тот лишь оскорбленно поджимает губы, хотя кто ещё тут должен оскорбляться, и Данбар не считает нужным приносить извинения.       И вот они здесь. Не разговаривают уже три дня.       — Вы не разговариваете... потому что Тео и Бретт разговаривают, я правильно понимаю? — скептически выгибает бровь Кори, когда они все вместе сидят в столовой между уроками. Ну то есть как все вместе, Рейкен теперь демонстративно торчит за столиком на другом конце зала с — надо же, какая неожиданность — Талботом. Так что теперь они околачиваются тем, что осталось от их состава: Кори, Мейсон, Нолан, Лиам и огромное жизненное разочарование на пустующем месте.       — Нет, мы не разговариваем, потому что очень низкий поступок со стороны Тео начать дружить с человеком, который испортил мне всю жизнь!       — Что Бретт сделал тебе такого, что ты его так ненавидишь? — снова пытается Кори, и Мейсон рядом с ним с задушенным стоном «пожалуйста, только не снова» роняет голову на стол. Неизвестно, как у Брайанта ещё хватает выдержки последние две недели ходить с Лиамом по кругу одной и той же темы, скрупулёзно стараясь проникнуться логикой другого человека, но лимит терпения Мейсона исчерпал себя ещё десять дней назад.       О, проще было спросить, чего Бретт не сделал! Когда они только познакомились лет в 8 на школьной площадке, у Лиама был новенький велосипед, зеленый, со звоночком. Он выпрашивал его у мамы целый месяц, и чуть с ума от радости не сошёл, когда на день рождения получил желаемое. Бретт попросил покататься. Как итог, велосипеда у Лиама больше не было, у Талбота было сломано запястье, а у единственного дерева, которое вообще было в округе, треснул ствол от силы, с которой Бретт умудрился врезаться в несчастное, потому что, как оказалось, не умел тормозить педалями. Случайность по сути, но велосипед был такой красивый, а Талбот, очевидно, так завидовал, что злой умысел был виден налицо.       В 11 лет они оба познакомились с Люси. Люси была на год младше, умела делать колесо, громче всех смеялась и здорово изображала Индиану Джонса. Лиам был под таким глубоким впечатлением, что тогда, ужасно краснея, застенчиво признался маме, что, кажется, влюбился, и с её же подачки позвал Люси погулять вдвоём. Она согласилась, и он ждал её целый час в назначенный день, а потом узнал, что не пришла она, потому что Бретт притащил на игровую площадку своего щенка, и Люси забыла обо всём. Больше они не гуляли.       В 14 лет Лиам записался на лакросс и впервые ощутил себя на своём месте. «Явный талант» сказал тогда тренер, и Данбар был лучшим игроком команды, усердно и блестяще принося победы школе... До тех пор, пока потребность Талбота в подпитке своего самомнения не ударила ему в голову, и он не вступил в команду. Мудак был оборотнем — Лиам терял позиции и сдержанность. В 15 лет с подачки того же Бретта, настучавшего тренеру о причине его изуродованной машины, Лиам вылетел из команды навсегда.       Поэтому наличие Талбота в радиусе 5 километров вокруг — это первый признак навдигающейся катастрофы, ведь именно так и поступает Бретт: приходит и забирает самое дорогое тебе, а потом уничтожает как нечто бесполезное. Он забрал у Лиама велосипед, он забрал у Лиама Люси, он забрал у Лиама репутацию и положение. И, черт возьми, он забирает прямо сейчас Тео и вряд ли на этом остановится. Натасканный многолетним опытом, Бретт не только заберёт Рейкена из круга общения, но и засосёт в свой водоворот безнравственности все упоминания о нём, вплоть до кухонного стула, вплоть до пожертвовованной Данбаром подушки, вплоть до столовых приборов на одну персону, которые использует Тео, потому что на кой черт их семье нужен полноценный комплект вилок, если одной из них никто не будет пользоваться!       — Знаешь, — осторожно начинает Кори после его тирады; Лиам шумно дышит, взвинченный до состояния легкого бешенства, и он не рискует повышать голос, — не пойми меня неправильно, но всё, что ты говорил о Бретте в сравнении с тем, что делал Тео, практически не несёт никакого зла. Но Тео ты всё же простил и принял.       — Да! Потому что Тео изменился и понёс справедливое наказание, и теперь он другой! А Бретт всё такой же напыщенный и самовлюбленный. Возможно, нам всё же стоит найти меч Киры и дать ему возможность перевоспитаться, чтобы он больше не отбирал у людей то, что им дорого!       — Возможно, нам стоит изолировать тебя от общества до тех пор, пока ты не успокоишься, чтобы ты не инициировал насилие, — вяло подаёт голос Мейсон, подпирая голову рукой. Взгляд у него страшно замученный, и честно говоря, ему уже осточертели эти два идиота без базовых навыков коммуникации, поэтому участвовать в подогревании припадков друга, извините, он не готов.       — Ты на чьей вообще стороне?       — На стороне здравомыслия, полагаю.       — Ты злой!       — Если ты называешь здравомыслие злом, то хорошие новости, Лиам, я только что нашёл первопричину всех твоих проблем, — Мейсон молчит ещё минуту, но увидев, как поникают плечи Данбара, резко вспыхивает. — Да бог мой, Лиам, ты словно даже не пытаешься понять! Ты мой друг, и мне неприятно видеть тебя таким, но я точно не стану поддерживать тебя в твоём предубеждении и заблуждениях. Пойми уже наконец, что причина твоей истерики далеко не в Бретте! Если ты вдруг не заметил, то ты дважды говорил о Тео в контексте дорогих тебе вещей и бросаешься каждый раз защищать его честь, когда кто-то рискует посягнуть на неё. При всём этом, ты до сих пор ни разу не поговорил с Тео без нападок, естественно он не хочет поднимать с тобой эту тему. И поверь мне, один раз стоило бы поговорить, узнал бы о себе много нового. Бретт совершенно не причина твоей злости, пойми уже наконец.       — К тому же, он выглядит грустным, — первый раз за весь разговор подаёт голос Нолан, на что Данбар раздражённо перебивает его.       — Прекращай, Бретт не умеет выглядеть грустным, он же...       — Я вообще-то о Тео.       Что-то больно колет Лиама прямо в грудь, и во всём теле возникает невыносимое желание развернуться корпусом, чтобы зачем-то убедиться в словах Нолана. Ему действительно хотелось бы видеть раскаяние или сожаление в глазах Тео, но какое ему вообще дело до грустного взгляда побитой собаки, пока Рейкен до сих пор не перестаёт выбирать Бретта.       С другой стороны, наверное, не очень правильно оставлять Тео один на один с этой ящерицей. Последние дни они же совсем не разговаривали, даже практически не видели друг друга, хотя всё ещё жили в одном доме. Их совместное времяпрепровождение сводилось к молчаливым неловким ужинам всё так же вчетвером, на которых химера больше не болтал с Гейерами, вставляя под каждый комментарий Лиама колкую фразу, а безмолвно упирался взглядом в свою тарелку и максимально односложно отвечал на расспросы удивлённых Дженны и Дэвида. Потом он сухо благодарил за ужин и ускальзывал в свою комнату. В остальное время Данбар видел его мельком в школе и ночами слушал чужое гулко бьющееся сердце в соседней комнате.       Может, Мейсон и прав. Если он хочет спасти Тео от аркана влияния Бретта, для начала стоило бы всё же поговорить с ним. Без едких фраз, без упреков, без обвинений. Сказать искренне и прямо, что ему, Лиаму, не хочется так просто отказываться от того, что они вдвоём с Тео воздвигли, — а ведь что-то точно было; призрачное, необъяснимое, устойчивое что-то, существование которого подтвердилось лишь утратой этого состояния.       — Эй, ребят, привет! — Лиам выныривает из омута мрачных размышлений, когда рядом с ним падает на стул Лори. — Я на минуточку, только хотела сказать, Нолан, можешь зайти за мной после семи завтра? У меня не получится освободиться раньше.       — Вы куда-то идёте? — с интересом поворачивается к ней Данбар. Если честно, Лори он обожает, поэтому оттаскивает свои страдания на задний план на некоторое время. Лори классная — умная, веселая, помогала ему с проектом по рисованию. Из существенных минусов у неё только её брат, черти бы его побрали.       — Ну завтра же школьный бал. Ты идёшь?       Ах да, он и забыл. Балом это, конечно, сложно назвать, скорее какая-то любительская вечеринка. Иногда школа разрешала устраивать подобные мероприятия в течение года, чтобы дать ученикам растормошиться, и наблюдала за разворачивающимся действом сквозь пальцы: основным правилом было не умереть и не покалечиться во время, остальное было разрешено, пока этого не видят незаинтересованные учителя, поэтому алкоголь, музыка и всё же случавшиеся драки практически не контролировались.       Группа учеников-энтузиастов, занимающаяся организацией таких вечеров, каждый раз пыталась добавить небольшую и бессмысленную изюминку в дресс-код для разнообразия, которая была обязательной для пришедших. Например, как-то раз это были две заколочки в волосах, а в другой — любая дурацкая шляпа. В этом году солью программы был любой парный аксессуар, что уже в принципе подразумевало необходимость прийти по двое. Так-то Лиам планировал прийти с Тео (что исходило больше из логики, а не из какого-то стороннего желания — ну, Кори с Мейсоном, Нолан с Лори, остаётся что остаётся, логично), но, видимо, планов на грядущую субботу у обоих больше не было, раз они по-прежнему в ссоре.       — Как-то желания нет. Да и к тому же, идти мне не с кем, Тео ведь не пой... — тут он осекается, и в голове щёлкает странная оглущающая мысль. — Лори, а с кем идёт Бретт?       И судя по тому, как губы девушки изгибаются в испуганном «о», ответ уже больше не требуется.       А знаете что? К чёрту Тео.       — Лиам, чтобы ты ни придумал, пожалуйста, не делай этого, — быстро вставляет опомнившийся Мейсон, но уже слишком поздно, когда Данбар окидывает цепким взглядом столовую.       Пространство заполнено учениками, снующими туда-сюда с подносами и непринуждённо болтающими друг с другом. Он скользит быстрым оценивающим взором по знакомым лицам, тщательно перебирая варианты, — не то, не то, не то, Долорес слишком высокая, Энджел слишком шумная, Меридит неплоха... а нет, у Меридит девушка, не то.       На секунду Данбар даже успевает отчаиться, когда в поле зрение попадает Руби Торрес из класса литературы, сидящая одна за обеденным столиком. Большущие скучающие глаза с зеленцой, длинные каштановые волосы, легкий флёр социопатии, из-за которого она всегда ходит одна, потому что бескопромиссно считает окружающих идиотами, — идеально. Времени подумать нет, тем более, что Мейсон опять пытается что-то говорить, поэтому Лиам упирается руками в стол для устойчивости, когда вскакивает со своего места и орёт на всё помещение:       — Руби, ты пойдешь со мной завтра на бал?!       И только когда в зале наступает оглушительная тишина, Лиам понимает, что до этого вокруг стоял гвалт. Все заинтересованно косятся в его сторону, но всё внимание Данбара прикованно к девушке, которая давится своим соком и чуть ли не испуганно озирается кругом, надеясь, что речь о какой-нибудь другой Руби. Когда наконец она сталкивается с глазами Лиама, выглядит так, будто слегка близка к инсульту.       — Данбар, ты сдурел?       — Да или нет?       — Откуда мне знать, сдурел ты или...       — Ты пойдёшь со мной?       — Что?! Нет, конечно, ты не здоров!       — Скажи «да»!       — Зачем мне соглашаться, если я не хочу?!       — Потому что я не отстану. Скажи «да».       — Господи, ладно, хорошо! Только замолчи, пожалуйста!       Со стороны они наверняка выглядят дико, крича друг на друга с разных концов столовой, пока за ними наблюдает вся замершая в любопытстве толпа учеников, но Лиам определенно чувствует себя победившим, когда Руби наконец соглашается и обессиленно роняет лицо в ладони, видимо, уже жалея о принятом решении. И он уже было собирается садится на место, довольный собой, когда людской шум возобновляется так же резко, как и затих, словно по выключателю, но в последний момент слышит, как в окружающей трескотне тонет грохот с силой отъезжающих по полу ножек стула, и ничего с собой не может поделать, когда инертно оборачивается на звук.       Глаза Лиама сталкиваются с надменным взглядом Бретта, смотрящем на него в упор, в котором плещется странное сочетание отвращения и насмешки, но главное не это. Тео рядом с ним больше нет.       — Умница, Лиам, ты только что всё усугубил, — это произносит Мейсон, но Данбару кажется, будто и Бретт, и собственный рассудок, и каждый человек в радиусе десяти метров вторит этой фразе.       Вечером Тео дома так и не объявляется. Лиам не спит всю ночь, но не делает ровным счетом ничего.

* * *

      Надо сказать, что Руби выглядит хорошо. На ней мешковатая красная рубашка и строгие черные брюки, а волосы перетянуты в высокий хвост, потому что она, очевидно, изначально не была в восторге от этой затеи и явно не собиралась стараться ради её исполнения, но даже в повседневной одежде она притягивает внимание. Они с Лиамом, одетым в белую рубашку и похожие черные брюки, по-странному гармонируют среди пестрой веселой толпы учащихся, когда молча и хмуро сидят на трибунах, будучи словно бренным напоминанием скоротечности бытия или живой рекламной кампанией похоронных услуг.       Идея пригласить Торрес, чтобы позлить Тео и доказать окружающим свою независимость от жизни и поступков химеры, наверное, по сути своей была хорошей. А вот реализация уже хромала: от самой оговоренной встречи у школы до времяпрепровождения на самом балу всё шло неловко и безмолвно. Лиам, уставший, раздосадованный и злой, уже десять раз пожалел о своём решении, но с каким-то садистким удовольствием отмечал про себя, что Руби наверняка разделяет его ощущение, так что в этом чувстве он не одинок.       Ниже трибун грохотала музыка. Танцпол был забит людьми, толкающимися и хватающимися друг за друга под странный ритм общего танца. Где-то там же в толпе были Мейсон, Кори, Нолан, Лори и... и другие люди, наотрез отказавшиеся разговаривать с Лиамом после вчерашней выходки и до тех пор, пока Данбар «не пройдёт курс психотерапии и не вытащит голову из задницы». Обидно в общем-то, но они потом сами убедятся в его правоте, когда Бретт выкинет что-нибудь мерзопакостное.       Судя по всеообщей раскрепощенности и преобладающих оттенках красного на лицах в толпе, в графинах с пуншем, расставленным рядком по периметру зала, явно был дополнительный ингредиент, и Лиам сейчас бы очень многое отдал, чтобы иметь возможность также беззаботно напиться и отключить голову.       — Хочешь выпить? — в конце концов любезно предлагает спутнице парень, не одному же мучиться от бесполезного скучного вечера.       — Я не пью.       — А потанцевать?       — Нет.       — Слава богу, — он с облегчением выдыхает, и Руби странно на него косится, перебирая на своём запястье обод металического браслета с тонкой гравировкой дракона по контуру. У Лиама на руке точно такое же — их совместный атрибут по случаю дресс-кода, который был куплен ещё за месяц до бала, и он не хочет думать о том, кому подразумевался второй браслет.       Они снова на какое-то время погружаются в неловкую тишину. Внизу крики, смех, надломленные попытки вытянуть попсовые песни, но Данбар совершенно не хочет присоединяться к общему веселью, просто наблюдая за разворачивающейся неразберихой. Кто-то опрокидывает этажерку с фруктами, налетев на неё в самоуверенном пируэте. Кто-то достаёт игральную карту, прилепляет к губам и наклоняется к другому человеку для передачи: карта идет по кругу, уронившие целуются. Кто-то обнажает горло, запрокинув голову в заливистом спотыкающемся смехе, потому что кто-то другой... а впрочем Лиам об этом не думает.       — Почему ты согласилась пойти со мной? — наконец спрашивает он, стараясь отвлечься от досадных размышлений, которые настырно лезут в голову, завидев знакомый разворот плеч.       — Праздное любопытство, — мгновенно подаёт голос Торрес, словно ждала этого вопроса, и на непонятливый взгляд Данбара продолжает. — Ну, смысл же явно был не в том, чтобы позвать именно меня. А тебе, видимо, очень нужно было сюда попасть, раз ты был так настойчив. И так как идти было не с кем, я оказалась очень удобно рядом. Так раз уж мы здесь, и я твой билет к исполнению цели... что мы делаем? Шпионим за кем-то?       Лиам задерживает на ней удивленный взгляд и подмечает странный блеск в насмешливых глазах. Так вот оно что, она искала интриги. Ну что ж, спасибо ей за понимание и помощь, но дело явно не её, и он не станет ничего рассказывать Руби, потому что они не друзья и...       — За Рейкеном, да? Ты с него весь вечер глаз не сводишь.       — А вот и неправда, больше пяти раз не смотрел! — горячо протестует Данбар и тут же с ужасом понимает, что сам себя выдал. — Ладно, но знаешь, это просто мера предосторожности. Не находишь, что он выглядит подозрительно? Кто вообще так сильно запрокидывает голову, когда смеется, кроме персонажей ситкомов? Что означает этот жест? Ну разумеется наигранность! А если человек притворяется, значит он точно что-то задумал. Я лишь сохраняю бдительность как общественно обеспокоенный гражданин.       Где-то в глубине сознания скребется мысль о том, что Лиам несёт откровенную чушь, но давайте будем честны, он не спал уже вторые сутки и всё время был на лёгком взводе, поэтому чушь ему позволительна до тех пор, пока он резко отворачивается от Руби, чтобы не увидеть в её глазах ответы на вопросы, которые он сам себе не рискует задавать.       И к большому сожалению взгляд его падает аккурат на Тео.       Вся проблема в том, что он выглядит действительно хорошо. Лица его толком не видно из-за расстояния между ними, но тело химеры в неярком свете софитов, облепленное темной водолазкой с горлом и узкими джинсами, уже много о чём говорит.       А ещё Тео самую малость пьян. Неожиданный, но закономерный факт, открытый полчаса назад, когда Лиам мельком заметил нетвердую кривообразную траекторию движения Рейкена и странную расслабленную манеру держаться с окружающими, совершенно ему несвойственную. И факт этот расплывается в груди нежным теплом — его приятно видеть таким. Не напряженным, не готовым к атаке или обороне ежесекудно, не разрушенным очередной плохой ночью, не резким, не саркастичным — простым легкомысленным подростком с глупыми проблемами, которые в силу возраста кажутся космическими. Таким, наверное, в каком-то другом мире и был бы Тео, и странно больно ощущается мысль о невозможности изменить прошлое.       Честно сказать, Лиам при всём желании не может оторвать от него глаз. Здесь, на неосвещенных трибунах, он знает, что их с Руби практически не видно, зато танцпол лежит как на ладони, и он позволяет себе скользить взглядом по знакомым чертам. Вся проблема в том, что он не может насытиться образом Рейкена, словно тот опять ускользнет, опять потеряется в сломанных днях между ними, поэтому он как будто должен успеть запечатлеть в памяти как можно четче силуэт другого парня, и Лиам никогда никому не признается, каким был тяжелый предыдущий вечер, когда он впервые за долгое время смотрел перед собой на опустевший стул.       Видит бог, он соскучился. Какими бы сильными не были его обида и негодование, иногда Данбар не мог понять, как эти чувства смогли вытеснить привязанность к Тео, и не мог отыскать нужного ответа. Раньше Лиам и вообразить не мог тот мир, где он и Тео делят крышу над головой, делают вместе домашнее задание на полу в гостиной, играют в видеоигры по ночам, и он умеет готовить любимый имбирный чай химеры, проделывая этот ритуал каждое утро. Сейчас же невозможной была реальность, где Лиам не чувствует по всему дому запах бергамота и океана, следовавший по пятам за Рейкеным, и отдергивает руку, автоматически движущуюся к заварочному чайнику. Обе ситуации казались немыслимыми, обе ситуации оказались вполне реальными, и Данбар резко чувствует расстояние между ними, которое растёт и ширится, выходя уже за пределы спортивного зала. Как будто он смотрит на Тео с другой планеты, и у них больше нет космических станций, чтобы связаться друг с другом, — и это тоже кажется диким, но Лиам ловит себя на мысли, что боится, как бы и это ни оказалось правдой.       Тео развязно облокачивается спиной о стену, не доверяя подкосившимся ногам. Тео заливисто хохочет, всё ещё задирая голову к потолку. Тео бережно поправляет рукой игрушечную детскую диадему на своей голове — их дурацкий совместный атрибут с Бреттом — и выглядит так тепло, уютно и совершенно просто, что Лиаму ломит ребра желание спрыгнуть с трибун и забрать химеру домой. На какую-то минуту становится плевать на их капризные обиды друг на друга, на бьющую по ушам танцевальную музыку, на ошивающегося рядом Бретта, и в центре мира остаётся беззаботный улыбчивый Тео, и сложно не признаться самому себе, что Лиам им любуется.       И в этом завороженном состоянии, он совсем упускает момент, когда передача карты из губ в губы распространяется по всему пространству, и к Бретту изворотливо подбегает красноволосая девушка, притягивая его к себе за шею без сопротивления, и коротко встречается губами через карту, передавая её Талботу и сразу же скрываясь в толпе.       Проблема в том, что в шаговой доступности от оборотня только один человек — это Тео, и Бретт бездумно наклоняется передать ход, когда в него влетает какой-то нетрезвый парень и легко толкает в плечо, но Талбот движется вместе с толчком и карта отлетает от губ.       Лиам вдыхает воздух с такой силой, что кажется порвет сейчас диафрагму. Нет. Нет. Нет и нет. Тео не сделает этого! Он не может, он ведь... Нет! Это так глупо и бессмысленно, а Рейкен ничего и никогда не делает глупого и бессмысленного, поэтому он не может! Не может же, правда?       Но на щеках у Тео алкогольный румянец, а на губах дебильная ухмылка, когда он сам тянется вперёд и легко обхватывает губы Бретта своими.       Поцелуй короткий и невинный, проходит всего секунды три, и Рейкен остраняется, придурковато хихикая, но Лиаму вдруг кажется, что всё это время преобразовалось в долгие безжалостные часы, на протяжении которых он по горло стоял в ледяной воде.       Дышать трудно, и зал, до этого казавшийся неописуемо большим, трансформируется в его глазах, сдуваясь словно воздуный шарик, и грозно сжимающиеся потолок и стены вот-вот раздавят его своей массой. Вздохнуть не получается, сфокусировать зрение тоже, и Лиам вскакивает, отдергивая свою руку от Руби, только в этот момент осознав, что до этого намертво вцепился в её предплечье.       — Я... мне надо... — мысль не идёт, и он просто бросается между рядами трибун, унося себя дальше от схлопывающихся стен зала, и в следующую секунду осознает себя только с головой в раковине под ледяной струей воды, приводящей его в сознание.       Почему-то руки колотит, и почему-то вода кажется совсем не холодной. Лиам пытается ухватиться хоть за какую мысль, старается сконцентрировать внимание на бесстрастном размышлении, но каждый раз мозг настырно протестует и не может сосредоточиться ни на чем, кроме стекающих по шее капель воды. Кажется жизненно важным отмечать путь стекающих дорожек по коже, пропадающих за воротом рубашки, словно нить реальности завязалась на этих крошечных капельках.       И Данбар не знает, сколько ещё проходит времени, когда его за шиворот оттягивают от раковины. Руби действует методично, когда вытаскивает из органайзера неподалёку всю стопку бумажных полотенец и крепкими движениями стирает воду с его лица, волос и шеи.       — Заболеешь же, идиот, — голос её звучит тихо и осторожно, что совсем не подходит резким нажимам руки, с которым девушка проводит по шее Лиама полотенцами. Тот, понемногу приходя в себя, тупо смотрит на суетящуюся перед ним Руби и брякает первое, что приходит на ум:       — Это вообще-то мужской туалет.       — Это вообще-то вечеринка нетрезвых подростков, сейчас все туалеты общие, — парирует Руби, и Данбар честно хочет улыбнуться шутке, но грудь снова ходит ходуном, когда он сталкивается с её зеленющими глазами, точно такими же, какие оставил за собой в зале.       Они с Торрес не друзья, напоминает он себе, после чего падает лицом ей в плечо, обессиленный. Руби мгновенно обхватывает его за спину, притягивая к себе ближе, и чертит медленные нежные круги вдоль его позвоночника, приговаривая что-то утешительное, кажется, про то, что всё будет хорошо, и Лиам не верит ни единому её слову.       — Я, кажется, влюблён, — на выдохе произносит парень и понимает, что всё, назад пути нет. Неважно, что он сказал об этом Руби, важно то, что признался сам себе. И теперь с этой открывшейся правдой придется дальше как-то сосуществовать словно с кровоточащим рубцом — о нём не забыть и к боли не привыкнуть.       Всем его телом овладевает вихрь горечи и безумного тянущего чувства, для которого теперь есть название, и страшно хочется упасть на пол и разреветься как ребёнок, чтобы Лиам наверняка и сделал, если бы не надеждные руки Торрес. Ему кажется, будто его собственное сердце сжирают маленькие склизкие опарыши и, боже мой, разве не должна была любовь быть прекрасной? Разве не должно это чувство окрылять и давать убежденность в том, что всё легко и возможно?       Лиам не знает, сколько ещё стоит, упершись в плечо Руби, не знает, сколько раз она утешающе проводит по его дрожащим плечам, и не знает, сколько людей равнодушно проталкиваются рядом с ним в кабинки, потому что они всё ещё в мужском туалете, а в зале всё ещё гремит музыка, и где-то там всё ещё есть Тео.       — Давай, — наконец разрушает мгновение девушка, — отведём тебя домой.

* * *

      Вот так Лиам оказывается один в гостиной у себя дома в четыре часа утра, так и не сумев уснуть.       Кругом тихо и темно — Руби он попросил уйти, как только она помогла ему добраться, родители ещё вчера уехали в гости к какой-то дальней родственнице, а Тео... где-то — и Данбар не может заставить себя включить свет или создать какой-либо шум, силясь заполнить подвластным его пространством холодную чёрную дыру, которой обратился его дом. Ему кажется, будто окружающая темнота движется и преобразуется, заглатывая все доступные ей предметы, и если честно, Лиам совсем не против, чтобы она сожрала и его.       Как так вышло? Что он упустил? Почему в какой-то момент обнаружил себя с рваной кровоточащей дырой, проломленной сквозь его ребра в том месте, где должно быть сердце? Хочется напомнить себе, ну, это же Тео — тот самый Тео, убийца и манипулятор, расчетливый и безжалостный лжец, необъяснимое зло, разрубающее любые связи между людьми с отточенностью мясника. Но на самом деле речь о Тео, который бросается под пули, предназначенные не ему; который спит в машине почти полгода, считая, что не заслуживает прощения; который умеет краснеть, скромничать, бояться, сопереживать, сомневаться, поддерживать, спасать и, господи, дай сил, улыбаться.       Тео хочется ненавидеть жгучей ненавистью за то, какой он. За то, что он убивает и равносильное количество раз спасает. За то, что он бескопромиссно строит планы на уничтожение и бездумно пылко стремится на помощь. За то, что холодная немилосердная свирепость и потерянная раскаивающаяся искренность, — это сосредоточие одного и того же человека, и Лиам не может его ненавидеть, поэтому делает диаметрально противоположное.       В любом случае оно всё неважно. Учитывая, что Тео где-то и с ним... чёрт, Лиам вообще-то не спит вторую ночь, ещё одна мысль об этом, и за сохранность собственного рассудка он не отвечает. Утром наверняка всё будет проще, нужно всего лишь пережить эту ночь. Ночью всегда плохо, а утром обязательно найдётся решение и...       Поток его самозабвенных мыслей прерывает настойчивый стук в дверь, и Данбар движется скорее инертно, чем осмысленно, когда автоматически пересекает гостиную, даже не задаваясь вопросом, кто это может быть.       Сюрприз оказывается неприятным.       — Я звоню в полицию, — на всякий случай предупреждает Лиам дурацкое скептическое лицо Бретта напротив, которое в любой другой обстановке наверняка бы разбил, но сил после прожитого вечера нет абсолютно.       — Да как хочешь, — невпечатленно отзывается Талбот, — только принцессу свою забери.       И только сейчас до Лиама доходит, что позади него на подъездной дорожке к дому припаркована рейкеновская Тундра, а сам Тео сидит на пассажирском сиденье, сложив руки на бардачке и упершись в них головой. Бретт, ну твою-то мать.       — Он пьян?       — Да что с ним будет? — отмахивается Талбот, провожая взглядом Лиама, уже ушедшего к машине. — С его исцелением напиться возможно, но оклемается за час-два. Очень просил его домой доставить, так что не благодарите.       Лиам аккуратно открывает дверь и присаживается на короточки рядом, когда химера не реагирует на звук.       — Эй, — осторожно произносит он, касаясь плеча Рейкена, и тот, встрепенувшись, отрывает голову от бардачка. Глаза у него влажные, словно заплаканные, волосы торчат в разные стороны, на голове всё ещё бестолковая диадема, и он выглядит таким помятым, словно спал целые сутки, но Данбар даже дышать перестаёт от того, каким красивым кажется сейчас Тео. Наверняка он красивый всегда, но теперь под призмой собственных чувств, сложно найти образа прекраснее.       — Лиам! — Рейкен звучит так искренне и радостно, словно ребёнок, получивший желаемую игрушку, и слепо тянется вперёд, обхватывая обеими руками шею оборотня. Наверняка он просто бы выпал из машины, потому что, очевидно, не до конца способен себя контролировать, но второй парень встречает его на пол пути, крепко притягивая к себе и выпрямляясь вместе с полусознательной химерой. Тео тут же утыкается ему носом в шею и переносит весь центр тяжести вперёд, отчего практически висит на Лиаме, но тот устойчиво держит его за поясницу, с трудом двигаясь к двери дома.       — Так сложно было этого не допустить? — с осуждением вопрошает оборотень, когда они наконец неловко равняются с Бреттом. Талбот лишь возмущённо поднимает свои глупые брови и слабо пинает Данбара в плечо.       — Я ему не нянька, и знаешь что? Надо было видеть, что с ним было, когда ты ушёл с Руби, — и прежде чем Лиам успевает задать логичный вопрос, Бретт грубо прерывает его. — Вот что, хочешь совет? Разберись со своим дерьмом. Если тебе так дорог Тео, прекращай причинять ему боль.       Потом он впихивает в руку Данбара ключи от тойоты, свою диадему и уходит без церемонного прощания. Лиам ошарашенно смотрит ему вслед, но Тео что-то недовольно скулит в изгиб шеи, и тот покрепче перехватывает химеру, продолжая путь в гостиную. Ненароком пробегает мысль, что так близко друг к другу они, наверное, никогда и не были, и хочется всеми силами прижать Рейкена к себе ещё больше, но он вовремя отмахивается от закруживших его голову чувств — сначала разобраться с Тео, потом подумать над тем, как быть дальше.       Спустя время они наконец добираются до дивана, и Лиам старается аккуратно устроить химеру прилечь, когда тот с необычайной проворностью тянет на диван Данбара, и прежде чем Лиам успевает прийти в себя, оказывается опрокинутым на спину. Тео тут же пристраивается рядом, но места слишком мало, и он почти полностью лежит на всей левой части туловища парня, снова утыкаясь носом в его шею.       — От тебя пахнет домом, — еле связанно комментирует Тео так, словно это должно всё объяснить, и кажется, собирается уснуть в этом положении.       У Лиама кружится голова. Несколько дней без Рейкена и его бесконечно глубокого запаха повсюду против тех нескольких секунд, когда Тео вжимается в него со всей силы и щекочет нос своими мягкими волосами, казались ничем. Он мог бы пойти на поводу у собственной слабости, мог бы позволить себе остаться с ним до утра, но мысль о том, что за собственные чувства ему никто не обязан, набатом бьёт прямо по совести.       Тео же тоже тосковал все эти дни. Дом и семья, в возможность которых он поверил, оказались шатким платом, которое рисковало опрокинуться и погрести его под валом надежд на будущее. И Лиам не мог пустить в оборот своих чувств желание Рейкена прожить обыденную жизнь — они принципиально по-разному нуждались друг в друге.       — Тео, слезь, — тихо произносит Данбар, отмерев через пару минут, но тот не шевелится. — Тео, пожалуйста, слезь с меня.       Рейкен недовольно вертится, поднимая голову, и утыкаясь подборотком в грудь человека под ним, и недовольно шепчет:       — Тебе неудобно?       — Нет, удобно, но...       — Вот и спи!       Он падает лицом в нагретое место, громко сопя, и по позвонку Лиама пробегает ток.       Ситуация следующая: они не разговаривали почти с неделю, Данбар, вероятно, влюблён, а объект воздыхания прямо сейчас пытается задушить его левое лёгкое своим телом и пыхтит куда-то в ключицу. Страшно оставаться в таком положении, страшно позволить себе принять желаемое за действительное, но ещё страшнее заставить себя разрушить этот призрачный неловкий контакт после целой вечности непризнанного скучания. А от Тео, распластанного на нём, так тепло и правильно, что кажется невообразимой мысль оттолкнуть от себя взъерошенную сонную химеру вместо того, чтобы утопить в объятиях.       Он не спал две ночи, ему на законных основаниях положены поблажки, напоминает себе Лиам и смиренно думает о том, что какие бы не были последствия следующим утром, это явно проблемы будущего его, когда позволяет себе единственную крохотную слабость — уснуть рядом с Тео.