то — чудище с зелёными глазами
6 октября 2024 г., 19:20
Чем Лиам думал, когда предложил пожить у него, Тео так и не понял.
Ну ладно, чем вообще Данбар думает, принимая решения, это сама по себе загадка. Лиам в принципе не поддается какой-то логике или осмысленному поведению: сегодня он реакционный и импульсивный образец работы Броунского движения, завтра — серьезный и собранный эталон здравомыслия. По сути методика поведения его больше представляла лотерею, в которой равносильны были шансы выкидывания Лиамом нечта ошеломительно тупого и нечта исключительно гениального, поэтому в одной плоскости его существования спокойно уживаются все его решения, с одной стороны которых он рисует слаженный чёткий план обведения охотников вокруг пальца по подобию греческих мифов, а с другой стороны, тащит к себе под крышу врага-убийцу, почему-то считая это хорошей идеей.
И честно говоря, Тео находит крайне глупой ошеломляющую искренность Лиама, но сам на неё зачарованно ведётся.
То есть, да, конечно, всяко лучше жить в тепле и уюте, где о тебе заботятся и отдают подушки, чем прозябать бесконечными ночами в пикапе, но околдовывает скорее не само предложение, сколько то, как именно Данбар его преподносит — спокойно, равнодушно, без колебаний и задней мысли, как устоявшийся обдуманный факт. Абсолютно последовательно соблюдает принцип «увидеть — помочь», как будто и не было того миллиона вводных, где Рейкен пытается сделать много разного, преимущественно кого-то убить, и Лиаму по-хорошему бы поджечь Тундру вместе со всем содержимым, но он уничтожает химеру совершенно иным способом — даёт возможность поверить в ценность собственной жизни.
И вот в чём проблема. За всё время существования понятие ценности жизни Тео подменялось скорее его исключительностью в статусе первой химеры. Что по большому счету перестало иметь какое-либо значение в момент, когда он перестал быть единственной химерой, и, конечно, здорово иметь у себя первого представителя вида, но по итогу сохранность его жизни не имела такого уж большого смысла. Жизнь Рейкена была ценна до того момента, пока он оказывал помощь и был ходовым активом докторов — не столько образцом науки, сколько орудием достижения целей, которое можно было пустить в оборот для разрешения любой ситуации, при этом крепко держа за поводок и диктуя круг свободы действий.
А теперь жизнь Тео представляла ценность, потому что он жив. Так Лиам однажды сказал в припадке очредного философствования.
И ведь Данбар действительно так считает: всё же бьёт теперешнего соседа нещадно временами, когда не может унять приступы агрессии, и при этом автоматическими незатейливыми поступками каждый раз утверждает право Рейкена на существование. Выражается это, как правило, в том, что Лиам на самом деле признаёт его внутренние изменения, — а они действительно есть, и Тео сам их прекрасно осознает, но этого чертовски недостаточно для того, чтобы сбросить с себя груз всей этой вины. Но, да, Лиам это делает, и поэтому пускает на порог дома, пускает в семью, пускает в сердце и душу — на, пожалуйста, бери, ты заслуживаешь, ты такой же человек, и ты жив. Вот это, честно говоря, пугает больше всего на свете.
Удивительно, как уверенность Данбара в химере по итогу стала выше, чем у Тео к самому себе. Поэтому Лиам может легкомысленно вплести в свою жизнь убийцу и лжеца в прошлом, Тео же позволить себе быть слитым с чужим существованием и быть уверенным, что опять не оставит после себя километры выженных чувств, — нет.
И вот они здесь. Учатся уживаться в одном пространстве.
Для Рейкена иногда такая незатейливая бытовая жизнь представляется сущим адом. Натреннированный бесконечной необходимостью сохранить свою жизнь разум теперь приходится тормозить при любом побуждении бежать, догонять, сражаться, делать хоть что-нибудь, чтобы не сбить планку уверенности окружающих в собственной необходимости. Но Дженна и Дэвид возятся с ним как с собственным ребёнком, а Лиам уделяет столько внимания, что сложно не вестись на окружающую заботу. И это... сбивает с толку.
Первое время Тео тычется с грацией слепого котенка по новому дому, сталкиваясь со всевозможными углами и предметами в страхе сделать не то, — не так поставить чашку в шкаф для посуды, не так много молчать за столом, чтобы не создавать неловкости (при этом много говорить тоже нельзя, никто не любит болтунов), не так прикрыть дверь, ответить на вопрос, поставить утюг, миллион вводных «не так», одним словом. Но страхи оказываются беспочвенными, когда Дженна одним вечером усаживает его рядом с собой, и долго и подробно объясняет, что ждут от него не отточенной идеальности, а естественности.
О. Вот оно что.
И с этого момента становится, вроде как, попроще. Редкие разговоры с домашними перестают быть натянутыми, а углов в помещении словно становится меньше. Тео учится каждый день, приспосабливается к бытовой жизни, не боится чувствовать тепло от других людей и привязанность к ним, и наконец признаётся себе, что ему нравится ощущать на себе одобрительный, почти на грани гордости, взгляд Лиама, следующий за ним во время непринужденных бесед с родителями, когда однажды расслабляется окончательно и допускает роковую ошибку.
Признать исходящее от другого человека добро и искреннее желание помочь оказывается просто. Расставить границы принятия этого добра — уже проблематично, и Тео со скоростью сорвавшегося со скалы бронепоезда падает в чужую отзывчивость. А потом как-то раз просыпается с таким быстро бьющимся сердцем, что создаётся впечатление, будто оно способно выломать рёбра этим беспощадным стуком, и в голове пульсирует всего одна мысль — Лиам.
Тео хочется удавиться. Внезапно нахлынувшая любовь ощущается подобно шторму в бескрайнем океане, когда выплыть нет совсем никакого шанса, а вода плещется у самого рта, и остаётся либо утонуть (поддаться этому чувству), либо сражаться среди обезумевшей стихии до летального изнеможения (делать вид, что ничего не происходит, пока не случится нервный срыв).
Что же, Рейкен всегда был бойцом, поэтому прячет дрожащие руки в карманы толстовки, прячет стучащее дробью сердцебиение, прячет запуганный взгляд от изучающих глаз Лиама, прячет всякие навязчивые мысли в самый дальний угол черепа, прячет, прячет, прячет это проклятое чувство как пыль под ковёр в отчаянной надежде, чтобы оно там и сгнило вместе с идиотскими мечтательными «а может», которые вспыхивают в голове при мыслях о Данбаре.
А следуют они за ним везде. Проснуться — интересно, Лиам тоже уже встал? Спуститься к завтраку — отлично, Дженна приготовила им блины с черничной начинкой, Лиам от них без ума, надо оставить ему побольше. Ехать в школу — чёрт, у Лиама сегодня тест, надо как-то приободрить его. Томиться в классе — интересно, что делает Лиам сейчас? Забирать его с тренировки — что же, теперь понятно, почему Лиам капитан команды. Торчать за совместным просмотром фильма — как бы незаметно сломать себе шею, чтобы перестать поглядывать на Лиама каждую секунду. Лежать бессонными тихими ночами — о боже, боже, Лиам!
У Лиама родимое пятно на предплечье, Лиам ненавидит кантри, Лиам знает наизусть десять страниц из Иллиады, надо захватить Лиаму крекеры, профиль у Лиама до возмутительного красивый, Лиам, Лиам, Лиам.
И честно признаться, первое время Тео в таком непередаваемом ужасе, что не помнит, когда последний раз ощущал настолько сильную удушливую панику. Все долгие и долгие годы жизни с докторами, наполненные нескончаемыми попытками выжить вопреки их извращенным генетическим экспериментам, были ничем в сравнении с этим. Если довериться кому-то и открыться настолько, что пропустить в свой круг доверия, ощущалось как опасная привязанность, способная обернуться слабостью, и выглядело как катастрофа, то не существует слова на планете, которое бы описывало, насколько неразумно встрескаться в кого-то по уши.
И ладно в кого-то, но в Данбара! Раздражающего гормонального подростка с моделью поведения «слабоумие и отвага», импульсивного, хаотичного, упрямого борца за эфемерную справедливость, озлобленного дотошного святоши с большущим сердцем, искреннего, чуткого, внимательного и отважного рыцаря с удивительным складом ума и самыми бездонными глазами на свете, твою мать...
Поэтому первое время Тео во славу собственным способностям и невнимательности Лиама успешно прячет за незаинтересованным взглядом и механическим стуком пульса ту лавину, проносящуюся у него в груди и сметающую на своём пути все моральные принципы, которыми он рукодствовался с первого дня существования с докторами. Он никогда до этого не допускал и мысли о влюбленности, потому что позволить себе слабость расположения к другому человеку это почти что добровольно всучить ему в руки нож и направить лезвием себе прямо в грудь.
Но любить Лиама это всё равно что танцевать на минном поле — он обречён с самого начала, неважно какой заряд сдетонирует, летальный исход неизбежен. Потому что Лиам — это хаос, думает Тео, крепче прижимаясь к чужим коленям, когда Данбар пробирается в его комнату после очередного приступа кошмаров, зачем-то успокаивая, зачем-то одаривая ложными надеждами. Это разрушение, напоминает себе в тот момент, когда оборотень мстит ему оригинальнейшим образом и много больнее, чем наверняка запланировал, устроив сцену в столовой. Это его фатальный и необратимый конец, обречённо понимает, когда захлопнувшаяся дверь зала отрезает его от Лиама вместе с Руби и превращает глухую преграду между ними в тысячи миль тупой безнадёжности.
Тем не менее, если не концентрироваться на бесконечной веренице мыслей о Данбаре (что так-то сложно сделать под одной крышей с ним), ужиться с этим чувством вполне реализуемо. И Тео старательно скурпулезно отодвигает вспышки странного восторга при виде чарующих голубых глаз в самый дальний угол сознания, стараясь объявить любви нейтралитет в самонадеянном ожидании, что дурацкое чувство само по себе зачахнет.
Дни складываются в стройную вереницу скоротечных месяцев со дня осознания, и только тогда Рейкен чувствует, что может сосуществовать со своей любовью, полностью её признавая. Больно ощущать невысказанность и очевидную незаинтересованность в нем, но много приятнее продолжать делить кров с Лиамом без страха быть уличённым и без неустанно подрагивающих пальцев. Он относится к влюбленности сродни как к инстинкту, который пробуждается только, когда над головой летит наковальня и вынуждает пригнуться ради спасения, поэтому всячески ограждает себя от лишних мыслей об этом всём. Так что со временем несложно непринужденным взглядом с насмешкой на дне глаз окидывать Данбара, беспощадно укалывая его язвительными комментариями, как будто всё по-прежнему.
Но Лиам — головокружение, дурман, сладкая и тёмная истома, текущая прямо по ребрам, о каркас которых бьются ошалелые от счастья бабочки, — помимо прочего ещё и беспорядочная непредсказуемость, отследить последовательность рассуждений и действий которой попросту невозможно. Поэтому неосуществимо понять, что им движет, когда он обижается из-за Бретта, тащит на танцы Руби, не разговаривает с Тео с неделю, позволяет утянуть себя в сонные объятия и среди прочего скидывает Рейкена с дивана одним коротким отточенным движением прямо на пол.
Тео медленно промаргивается, ощущая неожиданный удар каждым позвонком, и меланхолично думает, какая интересная штука жизнь и как витиевато она привела его к этому моменту.
— Ну ты и придурок, — медленно подытоживает Рейкен спустя время, всё ещё уставившись пустым взглядом в потолок и не предпринимая ни единой попытки подняться.
— Прости! Я случайно! — обеспокоенно щебечет Лиам откуда-то со стороны дивана. Врёт, судя по запнувшемуся темпу пульса. По ковру рядом с распластанной химерой тянутся робкие солнечные лучи, очевидно, Данбар проснулся от закравшегося света и не сразу вспомнил о разлегшемся на нём парне, а первой реакцией, конечно же, было ликвидировать внезапную угрозу.
А кстати почему он вообще лежал на Лиаме..?
События вчерашнего дня вспыхивают в голове изрезанной кинолентой, и к горлу подступает тошнота.
Прошлую ночь, после того как Данбар устроил сцену, Тео провёл у Бретта, сетуя тому во всех возможных вариациях о том, что уже не способен справляться с суматошным взрывным характером Лиама и собственной дурацкой слабостью перед ним. Талбот честно выслушивал его тираду часов до трёх ночи, а потом вежливо попросил заткнуться, в противном случае «некоторые отправятся спать в гараж».
Но уснуть Тео так и не смог. Боль в груди не отступала, а лишь множилась под градом безнадёжных мечтаний, и боже мой, это пора прекратить. Любить Лиама естественно, потому что тот заслуживает любви, и ценой своего отчаяния, может быть, Рейкен готов бы был её отдавать, пока Данбар живет в его голове как образ, как символ, как недостижимый прекрасный идеал, который причиняет страдания издалека исключительно своей неосведомленностью о чувствах другого. Но стоило предугадать: Лиам человек действия, поэтому боль причиняет предметно и целенаправленно, пусть и сам не соображает, куда бьёт, но сил терпеть уже и это, честно говоря, нет никаких.
И всё разом становится очень сложно, поэтому в какой-то момент Тео предпочитает не думать совсем. Следующий день начинается легкомысленно и невинно, когда они с Бреттом тащатся за покупками, прихватив пару нелепых детских диадем, экспериментальным путём выясняют, что Рейкен всё же не устойчив к алкоголю, и заваливаются в самый центр танцпола уже в школе, когда Тео слегка несёт от резких движений и водолазка слегка душит горло. Если не думать всё кажется таким простым и разрешимым: нет ничего постыдного в том, чтобы смеяться в окружении незнакомых людей; нет ничего гнетущего в том, чтобы не пялиться на Лиама, укрывшегося на трибунах в темноте; нет ничего предрассудительного в том, чтобы тянуться за ещё одним стаканом пунша, и нет совсем ничего в том, чтобы шутливо перехватить губы Бретта в игривом поцелуе, потому что всё на свете просто и разрешимо.
А потом Лиам вылетает из зала. Следом за ним уходит Руби. И выстроенная стена между слепой беззаботностью и действительностью разваливается словно по щелчку пальцев.
Реальность обрушивается на Тео подобно лавине в летний зной. Неожиданно становится трудно дышать, и это последнее отчётливое воспоминание, потому что все дальнейшие события плывут в голове отрывочным набором кадров: вот он, задыхаясь, бросается в какой-то из пустых кабинетов, вот он сбивчиво срывающимся голосом что-то втолковывает подоспевшему Бретту, вот идея заглушить боль алкоголем кажется почему-то хорошей. А дальше в памяти остаётся только то, как он всхлипывает в плечо Талбота, а ещё как цепляется за откуда-то взявшегося Лиама как за спасительный трос в ураган...
О господи, какой кошмар. Тео со стоном закрывает лицо руками в надежде, что потолок каким-нибудь чудом рухнет на него прямо сейчас, но когда этого не происходит, смиренно выдаёт:
— Что бы вчера ни было, это было не со мной.
— Ну да, конечно, интересный способ сублимации, — скептически хмыкает Лиам, и Рейкен злобно поднимает на него взгляд впервые с момента пробуждения.
Будь проклят он и вся его система эмоциональных чувств. Стоит только бросить взор на Данбара, как пульс запинается в трепетном волнении и центр вселенной фокусируется на растрёпанной заспанной бете, которая больше походит на птенца в гнезде из диванных подушек, нежели на большого сильного волка. И невыносимо хочется заграбастать в объятия тёплое тело, но Тео вовремя воздвигает преграды собственным порывам и в общем-то всё ещё возмущён. Злость и нежность странным образом сплетаются у него в груди, и он не знает, какому из чувств поддаться, поэтому слепо шарит рукой рядом с собой и кидает в Лиама первый попавшийся под руку предмет — собственную диадему.
Бросок прицельный, но Данбар с ловкостью перехватывает игрушку, когда взгляд его опасливо становится слишком уж серьёзным.
— Надо поговорить.
Ой-ёй. Это третий по популярности набор слов, который Тео всеми силами предпочёл бы избегать, сразу после «меч Киры» и «провал», потому что за ними, как правило, не следует совершенно ничего хорошего. Если же эти слова произнесены Лиамом, то можно смело уверовать в любое всевышнее существо и безропотно молить отвести от надвигающейся катастрофы.
Но вместо этого Рейкен приподнимается с уже нагретого места и принимает сидячее положение, смотря Лиаму прямо в глаза с твёрдым намерением принять смерть с достоинством, — чего бы там себе Данбар не надумал, вряд ли это обернётся чем-то хорошим. И дай господи Тео сил, если песня снова начнётся о Бретте — претензий за минувшие дни он выслушал столько, что хватило бы на трехтомное сочинение.
— В общем, — осторожно начинает бета, и вся его напряженность куда-то теряется, сменяясь будто бы смущением, — я хотел извиниться.
Ого. Тео медленно моргает, переваривая услышанное, словно не до конца удостоверившись, что всё ещё не спит.
— Продолжай.
— Извини.
— И это всё, на что тебя хватило? Серьёзно?
— Да помолчи, я пытаюсь! — огрызается на него Лиам, но тут же смягчает тон и упирается взглядом в собственные ладони. — Короче, я хотел сказать, что мне жаль. Ты прав, я не могу запретить тебе общаться с кем бы то ни было. Если это Бретт... моя неприязнь к нему не должна становиться преградой между вами. Ты мне ничем не обязан, чтобы у меня было право запрещать тебе вообще что угодно. То есть, да, Бретт, может, и мудак, на мой взгляд, но вчера он, вроде как помог тебе, и вы общаетесь... вряд ли ты подпустил бы к себе того, кому не доверяешь и на кого не можешь положиться. Я хотел помочь тебе вернуться к нормальной жизни, а в нормальной жизни у людей есть семья, друзья... отношения. Так что я поступил очень глупо, ограничивая тебя от других людей, мне жаль, ты не заслуживаешь одиночества. И я не хочу ссориться с тобой, поэтому... Да, в общем мне жаль.
Речь была короткой, но Тео слушал её, затаив дыхание. Он, кажется, и не моргнул за всё то время, что безустанно приковывал взгляд к бездонным опущенным глазам Лиама.
Ну как так? Ну почему он такой? Почему он безжалостно разрывает химере сердце то незаслуженной заботой, то неумолимой жестокостью. Чередует пылкую искренность и холодную грубость, насильно тянет к себе и тут же отталкивает от себя подальше. То психует несколько дней подряд, то за одну ночь радикально изменяет мнение и раскаивается. И чёрт возьми, что в голове у Лиама происходит, тот, видимо, сам не очень осознает и контролирует свои поступки, но Тео ведётся абсолютно на всё.
«Нет, — думает он, — нет, как же ты не прав. Я обязан тебе жизнью. Я обязан тебе домом. Я обязан тебе будущим, которое теперь у меня может быть, и чувствам, которые, как оказалось, у меня всё время были. Я обязан тебе всем на свете, что смогу только дать, потому что ты не просто спас меня из тюрьмы, ты спас меня от самого себя. И поверь, скажи ты это всерьёз, на самом деле я бы оставил всю вселённую ради тебя».
— Данбар, у тебя температура? — в конце конце концов хрипло произносит Рейкен, задушив в себе порыв выпалить вслух мысленный монолог.
— Вот обязательно сейчас было портить момент? — взвинчивается Лиам, всё же устремив возмущённый взгляд на сидящую у его ног химеру. — Так трудно принять мои извинения?
У Тео язык чешется вставить колкость, но он вдруг почему-то не может это сделать. К нему резко приходит осознание последних дней, и он с удивлением отмечает, что они здесь, в одной плоскости, смотрят друг на друга в упор. Словно не было тех нескольких месяцев, где они прилежно учились искать подход друг к другу, общие темы, интересы и каким-то образом постоянно цеплялись конечностями за другого, то едва касаясь коленями за обеденным столом, то сталкиваясь руками в машине. Обрести такой контакт было странно, потерять его — разрушительно, но сидеть теперь в считанных сантиметрах от Лиама, слышать его размеренное дыхание и иметь возможность протянуть руку для прикосновения к чужой коже ощущалось как нездоровый припадочный сон.
Вероятно, Рейкен был до крайности драматичен в своих ощущениях, но честно говоря, он совсем запутался. Намного было проще врезать бете по челюсти и свести эту патетику в беззлобную насмешку, уничтожая всю проблему безразличием к ней, чем откликаться всеми фибрами души на каждое слово Лиама. Но в этом, наверное, и заключается сложность: будь Тео по-настоящему плевать, всей этой ситуации вообще бы не существовало.
На время они погружаются в странную тишину, тупо уставившись в пол, потолок, ручку дивана, собственные ладони, куда угодно, только не на друг друга. Хочется что-то сказать или что-то сделать, как-то задавить гнетущую неловкость, пока она не достигла точки невозврата, пока они не упустят момент примирения и не вернутся к той же игре в бегство, но химера молчит и чувствует, как беспричинная дрожь пробегает по загривку.
— Так что? — тихо начинает Лиам спустя ещё пару минут. — Мир?
Тео соскучился. Ужасно соскучился за эти бесконечные дни по раздражающему несносному щенку, который, пальцем его не тронув, сумел вывернуть наизнанку всю душу, сердце и, кажется, пару рёбер.
Если рядом с Лиамом быть больно, то вдали от него невыносимо. Если оттолкнуть его от себя, пойти на поводу у собственной ревности и не закрыть глаза на обоюдные выпады, то дальше будет хуже обоим. Данбар смог раскаяться и сделать шаг к примирению, смог заставить себя извиниться, значит, ему тоже тяжело переживать их разлуку, и причинять ему боль отказом не хотелось вовсе, хоть в душе и покалывала изредка лёгкая обида.
Лиам скорее всего уничтожит его, и это будет достаточно мучительная погибель, чтобы избегать её всеми существующими методами. Но Тео слаб перед ним и улыбается самыми краешками губ, когда протягивает руку для рукопожатия.
— Так что мир.
А с остальным он справится.
* * *
— ...но у них там такое запутанное семейное древо. Полли была замужем за гроссмейстером, который бросил её ради её старшей сестры Марианны. И у Полли, и у Марианны родились сыновья от него, которые были друг другу родными и при этом кузенами... — У Полли была дочь. — ...а тот гроссмейстер потом.... Нет, подожди, у Полли точно был сын, я это помню! Тётя рассказывала, что они как-то сильно повздорили, и, кажется, дело дошло до серьёзной драки. — Нет, милая, ты ошибаешься, у Полли была дочь Патриша, а вот у Марианны потом родились два мальчика. — Но я точно помню, что у Полли был сын, и она назвала его в честь того гроссмейстера! Чёрт, совершенно не могу вспомнить, как его звали. Хочешь сказать, что я это придумала? — Нет, дорогая, хочу сказать, что ты, наверное, перепутала с его третьей женой, у неё как раз был сын, и его, как и гроссмейстера, звали Клиффорд. — Точно-точно, теперь припоминаю. И как ты это запомнил? Ну в общем этот гроссмейстер, Клиффорд, потом переехал в Вайоминг и там встретил кузину Полли и Марианны... Тео с каким-то торжественным блаженством следил за рутинными препираниями Гейеров. Их споры всегда были беззлобны и осторожны друг к другу, сохраняя любовь и уважение между Дженной и Дэвидом, и наблюдать за этим было приятно. Так же приятно как и вернуться в привычное времяпрепровождение с домашними и болтать за ужином с ними ни о чём. Последние дни, наполненные нервным раздражением и тоской, влияли в том числе и на Гейеров, которые, чувствуя витающее в воздухе напряжение, не лезли с настойчивыми расспросами. Вечера тянулись в тишине и задумчивости, и раскол между членами семьи разрастался с ошеломляющей быстротой. Но теперь Тео позволил себе отпустить ситуацию и вернуться к прежнему приподнятому настроению, которое рождалось рядом с Гейерами. В той же мере, с которой он скучал по Данбару, он тосковал по ощущению какого-то родственного чувства к Дженне и Дэвиду. Само собой между ним и Лиамом остались незалатанные трещины недосказанности, но после их небольшого разговора утром, который растопил сковавший их лёд, Рейкен вдруг понял, что способен справиться с мыслями о Лиаме, Руби, себе в этом биссекторе до тех пор, пока они не стоят с бетой по разные стороны баррикад. Первый шаг был сделан, с остальным он разберётся как-нибудь позже. Поэтому неописуемое чувство легкости, плотно засевшее у Тео в груди с самого утра, толкает его с прежней беззаботностью проводить время с Дженной и Дэвидом, с энтузиазмом слушая их забавные истории из недавней поездки к родственникам и искренне улыбаясь каждой вставленной шутке. Сегодняшний вечер кажется особенно тёплым, а разговор особенно непринужденным, а фирменный картофельный салат Дженны особенно вкусным, и Тео отчаянно старается насытиться каждой проведенной секундой этого времени, чтобы заполнить пустоты одиночества предыдущих дней. Но во всей этой сложившейся идиллии остается одна выбивающаяся деталь. Лиам. — Дорогой, — наконец обеспокоенно оборачивается Дженна к сыну, истязающему пустым взглядом тарелку перед собой. — Ты в порядке? Ты совсем ничего не ел. Лиам, едва вздрогнув, переводит растерянный взгляд на мать, потом снова на свою тарелку, будто только сейчас осознавая, где находится. Казалось, с их разговора утром всё наладилось. Во всяком случае Данбар перестал раздражаться по каждому поводу. Они с Тео перебрались в свои комнаты, досыпая предыдущую беспокойную ночь, потом смотрели какой-то бессмысленный боевик по кабельному, встретили Дженну и Дэвида, помогли им с ужином, и всё было нормально. Лиам был не таким взвинченным как обычно, но и в задумчивость не проваливался, оставаясь в спокойном и притихшем настроении. Но за весь ужин он не проронил ни слова и сидел, опустив голову, полностью погруженный в свои мысли. Это не выглядело так, будто Данбар был недоволен или взбешен, от того и молчалив. Его отрешенность словно была вызвана бурной внутренней рефлескией, отражающейся на лице совершенной незаинтересованностью в происходящем вокруг. Если предыдущие дни он, поджав челюсть, хмуро сопел за столом, то сейчас выглядел каким-то потерянным и безучастным. И подобная сдержанность совсем не была в духе Лиама, привыкшего бросаться на любую жизненную ситуацию как на амбразуру — бездумно и без колебаний. Тео бросал весь вечер на него мимолетные встревоженные взгляды, не понимая, чем вызвана эта задумчивость, но вслух предпочёл ничего не произносить. — Всё нормально, — негромко отвечает Данбар, поднимаясь со своего места и прихватывая с собой тарелку с нетронутым ужином. — Просто устал. А потом выскальзывает из-за стола, ставит тарелку куда-то на гарнитур и безмолвно уходит в свою комнату. Вот честное слово, если Тео когда-нибудь поймёт принцип переменчивости настроения Лиама и напишет об этом диссертацию, мировое признание ему гарантированно. Приподнятое расположение духа как-то резко падает, и Рейкен намеревается было последовать примеру беты, приподнимаясь из-за стола, когда Дженна твёрдо обхватывает его запястье пальцами и пригвождает его к поверхности стола. — Дэвид, будь добр, убери посуду, — нежно воркует женщина, но в голосе её проскальзывает холодная решимость. Ой-ёй. Доктор Гейер с полуслова понимает задумку жены и быстро устремляется из кухни, чуть ли не силой отобрав у Тео тарелку, в которую тот вцепился как в последний оплот спасения. Видит бог, серьёзных разговоров Рейкену по горло хватает, вытерпеть ещё и деловитый тон Дженны он не уверен, что сможет. Но та, проводив Дэвида взглядом, нежно кладёт вторую руку на предплечье Рейкена, как бы и успокаивая, и удерживая крепче, и смотрит ему чуть ли не сразу в мозг своим пронициательным материнским взглядом. У химеры мурашки бегут по коже от какого-то забытого годы назад чувства, и он с трудом давит в себе дрожь. — Тео, я не хотела вмешиваться в ваши отношения с моим сыном. В конце концов вы оба взрослые мальчики и самостоятельно способны с этим справиться. То, что вы поругались, конечно, неприятно, но судя по всему, вы уже успели примириться без сторонней помощи. Так, если вы всё же зарыли топор, что происходит с Лиамом? Честно говоря, не помню, когда видела его таким тихим. К слову, ни о какой ссоре они оба не говорили Дженне, и сама миссис Гейер ни разу не касалась с ними этой темы. Опыта ей хватало вдоволь, чтобы считать эту перепалку нетребующей её вмешательства, но если сейчас она прямо заявляет, что не знает, что происходит с бетой... — Я ни малейшего представления не имею, что творится у него в голове, — без обиняков заявляет Тео. — Всё было нормально, что уже успело произойти, мне неизвестно. Не знаю, может, это из-за Руби... — Кто такая Руби? — Девушка, с которой он вчера ходил на бал. — Он позвал её? — Ну да. — Они встречаются? — Вроде, нет. — Она ему нравится? — Откуда мне знать, я до этого момента даже не знал, что они знакомы, — насторживается вдруг химера настойчивостью вопросов Дженны. Она наклонилась к нему ближе после слов о Руби и внимательно наблюдала за каждым его ответом, что так-то смущало. Миссис Гейер ещё некоторые время сосредоточено буравит его взглядом, и Тео всеми силами отбивается от мыслей, когда ему кажется, что в чужих глазах кроется не только любопытство, когда та вдруг слегка запрокидывает головы и негромко смеётся. — Что... — О, не переживай, милый, — мгновенно успокаивает его Дженна, завидев на лице Рейкена замешательство, но не прекращая посмеиваться. — Просто это так похоже на Лиама. Что именно похоже на Лиама, она не уточняет, но Тео вдруг чувствует смертельную усталость от того, что перестаёт понимать происходящее. Любопытства он не испытывает совершенно и хочет только лишь скорее закончить этот разговор, но Дженна обхватывает рукой его щеку, вынуждая смотреть ей прямо в глаза, ну и всё, он в ловушке. — Поговори с ним, ты зря себя боишься, — тон её нежный-нежный, и голова слегка кружится от неожиданного прилива бесконечного ощущения привязанности к ней, как к родной матери, но Тео живо трезвеет, осмысляя услышенное. О чём? О чём с ним разговарить? Лезть ему в душу настойчивыми распроссами? Выпотрошить свою? Броситься с отчаянным признанием в любви или беспочвенными обвинениями, на которые у него, Тео, нет права? Но вместо пререканий, он заторможенно кивает Дженне, и беспрепятственно высвобождается из её хватки, чуть ли не сбегая в свою комнату. Что ему сказать? Зачем ему говорить вообще что-либо? Им не о чем болтать, им нечего решать между собой. Реальность проста и понятна, и «А» есть «А» — всё логично и выверенно до мелочей. В этой реальности у Тео есть дом, какое-то подобие семьи и целый ворох тепла и доброжелательности, которым его окутывают в этом новом доме, как непосредственную часть этой семьи, — все те вещи, которые он не заслуживает и на которые не имеет и малейшего права. Но Гейеры и Лиам безвозмездно отдают ему место в их жизнях, шанс на возможное будущее, заботу и ласку, а Тео берёт и принимает сваливающиеся на него блага и любовь, подобно паразиту, закравшемуся в живое дышащее существо. Мог ли он просить большего? Мог ли он о большем мечтать? Было ли у него право требовать от Лиама сверх того, что тот же отдал? Обиды, раздражение, горечь Тео, испытываемые прошедшие дни, были результатом того, что Данбара рядом не было, но как он мог просить ещё и чувства, которые тот не мог ему предложить? И все растянувшиеся безмолвные дни между ними показались какой-то вселенской глупостью, где неблагодарность химеры и эта ревность к Руби слились в комок досады на Лиама, что в принципе никогда не должно было происходить. И прежде, чем Тео успевает закончить мысль, он обнаруживает себя напротив двери в комнату беты. Запертой. Лиам никогда не закрывает за собой дверь. Неожиданная потребность увидеть его бьёт в голову с силой десятибалльного цунами, и нет сил противостоять этому порыву, когда душу рвёт ощущение переполняющей бескопромиссной влюбленности, разгрызающей внутренности из-за невозможности найти выход за гранью тела. Поэтому Тео поднимает сжатую в кулак ладонь, намереваясь постучать в закрытую дверь, но вдруг понимает. Он взял всё, что ему было предложено. Место в чужом сердце ему никто не предлагал. Лиам по другую сторону стены не издаёт ни звука. Тео опускает руку и уходит. Он как-нибудь это переживёт.* * *
Следующие дни складываются... странно. То есть, да, по большей части всё хорошо. Тео отстраняется от заполонивших его мучительных мыслей и фокусируется на бытовых задачах, поэтому с полной самоотдачей погружается в учёбу, пропадает часами в тренажёрном зале, полностью перебирает двигатель пикапа и в общем-то справляется. С Лиамом всё стало проще. Ну, в том отношении, что, да, они общаются, проводят какое-то время вместе, не срываются по каждому поводу друг на друга, но Рейкен никак не может избавиться от ощущения, что бета всеми способами старается от него дистанцироваться. Как будто стоит только Тео появиться в зоне видимости, как Данбара моментально сковывает внутреннее напряжение и тот как можно скорее ищет поводы избежать этого контакта. Он молчит все поездки в машине от дома до школы, он запирает дверь в свою комнату теперь постоянно, он смотрит на Тео изучающе из-под опущенных ресниц, но стоит только столкнуться с ним взглядом, как Лиам отводит глаза куда угодно, лишь бы не поддерживать зрительный контакт. И химера уже голову сломал, но так и не понял, что происходит. С другой стороны, Данбар с ним не спорит, не причитает из-за Бретта, не кричит на весь дом, когда зовёт Тео помочь ему с чем-нибудь. Он притихший, спокойный, задучивый и совершенно точно не Лиам. Лиам Юджин Данбар, который бета Скотта МакКолла, который капитан команды по лакроссу, который первая и сильнейшая любовь Тео Рейкена, вносится в жизни окружающих с напористостью вихря или циркового карнавала. Везде, где Лиам действует, всё вокруг приходит в движение, сдвинутое эфемерной силой его суматошности и дезорганизованной активности. А эта оставшаяся полупрозрачная тень больше походит на грубый манекен Данбара, который спотыкается об окружающие предметы, словно из-под своей отрешенности теряет связь с реальностью. Лиам выглядит то ли больным, то ли раздосадованным, и Тео совершенно не знает, что сказать или чем помочь, как рассеять этот появившийся туман блеклости с ярких диких глазах беты. Но особенно он теряется, когда Дженна выставляет их обоих с длиннющим списком покупок и приказывает не возвращаться, пока всё не будет приобретено. Поэтому Рейкен смиренно бродит между продуктовых полок и самым внимательным образом упирается взглядом в состав продуктов, потому что проще всего зарыть внимание в сравнение количества белка в хлопьях, нежели постоянно отвлекаться на мельтешащего рядом Лиама. Тот всё ещё передвигается в каком-то полубреду, то зависая между стеллажей, то обгоняя Тео на целую секцию, при этом делая это всё молча, так что химера раздражается, но так же сохраняет безмолвие между ними. И Данбар, видимо, совершенно теряется в пространстве, когда тащит в их тележку с продуктами целую коробку вишнёвых поп-тартс и выглядит при этом глубоко погруженным в себя, потому создаётся впечатление, будто проделал он это всё автоматически. — Этого не было в списке, — Тео кивает на притащенную коробку, с подозрением вглядываясь в Лиама, который несколько выныривает в реальность и странно хмурится, будто видит предмет впервые. — Что? А... Да, тебе они нравятся. — Я не просил. — Но тебе они нравятся! — это звучит слишком интенсивно, слишком живо и слишком похоже прежнего Лиама, поэтому Рейкен даже застывает, пораженный этим внезапным напором, но бета резко почему-то краснеет и прячет глаза в керамическую плитку под ногами. — Я только... э-э-э, а знаешь, мне нужно прогуляться. — Что? — Да, правильно, на улицу. Не жди меня, я пешком домой вернусь. — Лиам, что ты несёшь? — Всё нормально, просто нужно на воздух, — и Данбар просто не даёт ему и слово вставить, когда разворачивается на пятках и со скростью пули исчезает в лабиринтах полок. Тео смотрит ему вслед ещё минуту, по-прежнему сжимая в руках придурочную упаковку с хлопьями, и не может даже предположить причину произошедшего. Это то, что становится нормой. Лиам огораживается от окружающих, в том числе родителей, непробиваемой молчаливостью и скованностью. Что творится в его голове, известно, видимо, только чёрту, но тот теперь выглядит меланхоличным и потерянным буквально каждую секунду, иногда смущается перекрестным взглядам, иногда выпаливает самые идиотские причины, чтобы испариться из одной плоскости с Тео. И честное слово, Рейкен, кажется, потерял сон и здравомыслие, пока пытался разгадать этот дурацкий шифр в виде поступков Лиама. Жизнь встала на странную ось, которая замкнулась вокруг безустанного анализа, осмысления, отслеживания всех действий беты, чтобы свести все вводные в один последовательный вывод. — Я схожу с ума, — требуется ещё неделя после резко изменившегося поведения оборотня, чтобы Тео наконец признал это вслух. — Ты живёшь с Данбаром уже полгода, это был вопрос времени, — мгновенно откликается Бретт, сидящий напротив, не отрываясь от своего учебника, пока они оба торчат в школьной библиотеке за очередным бесмысленным проектом. — Нет, ты не понимаешь, он с ума меня сводит! Я не могу найти причину его поведения, я не знаю, как к нему подступиться. Я вообще уже не уверен, что в его поступках есть какая-то логика. — Удивительно, что ты вообще пытался её найти. Последние новости, у Данбара не особо с логикой, — Бретт всё ещё не выглядит участливым, но честно пытается слушать. Вообще удивительным образом возникла их дружба. Они оба, незаинтересованные в новом общении, как-то случайно разговорились в общем классе из-за какой-то школьной ерунды, и вот уже спустя две недели Тео чувствовал редкое ощущение уверенности в другом человеке. Это всё Лиам, упорно взращивающий в нём расположение и доверие к людям, виноват, поэтому в один из дней Рейкен не успевает прикусить язык и выпаливает единственную вещь, в которой не признался бы себе даже под пытками. Но Талбот (несмотря на внушающую характеристику о котором выдвинул Данбар и вследствие этого логичное бы неверие) слушает его самым серьёзным образом, и поток слов остановить становится всё труднее. И это топит остатки льда между ними окончательно, потому что секрет Тео их теперь общий, и тот в странной убежденности точно знает, что Бретт его сохранит. Проводить время с ним легко и понятно — Талбот в точности такой же, холодный, замкнутый, едкий временами, и они с химерой образуют странную коалицию, которая функционирует отточенно и в согласии. Поэтому Бретт слушает все его страдающие мысли о своей глупой влюбленности, пускает к себе переночевать после устроенной Лиамом суматохи и пытается как-то поддерживать или приободрить, и Тео впервые за долгое время вспоминает, как выглядит дружба. — Знаешь, ты как будто даже не допускаешь мысли, что вы можете быть вместе, — задумчиво произносит Бретт спустя время. — Ты то ищешь мотивы поступков Данбара, то борешься со своими чувствами, то забиваешь на любые мысли о них. Прикладываешь усилия, чтобы нормализовать ваше общение, но без долгосрочной переспективы на то будущее, где вы можете быть в отношениях. Ты попросту в это не веришь. — Ну, я стараюсь быть реалистом. — Звучит так, будто ты боишься. — Ты получил образование психолога и забыл мне рассказать? — резко вспыхивает Тео, холодно сверкая глазами. Боится? Лиама? Чувств к нему? Да он в ужасе. Вся эта влюбленность это что-то дикое, непривычное, чуждое пониманию Рейкена. Раньше чувства окружающих становились оружием в его руках, которое можно пустить в ход шантажом или угрозами, но оказаться в том глупом сентиментальном состоянии, к которому раньше он сам относился с насмешкой, сейчас выглядело как издевательство судьбы. Глубоко в душе ему больно, он замучен и запутан, потому что хаотичность действий Лиама проще предугадать на кофейной гуще, нежели искать в них закономерность. Данбар прячется от него в школьных коридорах, перестаёт общаться с Мейсоном и остальным щенятами, зато большую часть времени теперь проводит с Руби, и Тео даже не знает, испытывать ему боль или облегчение, потому что бета хоть с кем-то открыто общается, но при этом их разговоры с Торрес (за которыми Рейкен совсем не наблюдал издалека, силясь услышать хоть слово, не-а) больше напоминали какую-то глупую сцену из несмешной драмы, где Лиам что-то вещал с каким-то трагичным выражением лица, а Руби без особого интереса его слушала. Впечатления, что между ними витало что-то кроме недодружеского общения, как будто не создавалось, и честно говоря, Тео безмерно рад этому. — Слушай, тебе стоит рассказать ему. — О чём? — О твоём табеле по истории, пусть посетует, — закатывает глаза Бретт, но после растерянного взгляда химеры продолжает. — Господи, Тео, о чувствах своих само собой! Что ж, иногда Талбот бывает и забавным. Интересно, как это должно выглядеть. Лиам, привет, извини, если отвлекаю, но помнишь, в прошлом году я манипулировал твоей стаей, технически прикончил твоего альфу, перед этим подтолкнув тебя к насилию, убил Трейси и Джоша, а потом был отправлен в ад или куда-то там ещё, потому что по сути заслужил соразмерное наказание ещё будучи ребёнком, убившем свою сестру. Да, спасибо, что простил настолько, что не побоялся пустить в дом к твоей семье и сделать своеобразной частью стаи, хотел сказать, что вся моя благодарность вылилась в безумную любовь к тебе, хотя, честно сказать, я не уверен, что умею испытывать любовь и всё такое, но, наверное, то, что каждая моя вторая мысль это мысль о твоих невозможных глазах и запахе сандала от твоих волос, это нечто похожее на любовь. Что ты делаешь в среду, хотел позвать на совместный сеанс психотерапии, он нам обоим, очевидно, необходим? Лиам наверняка будет в ужасе. То есть, да, он испугается, потому что именно это и делают такие заявления от человека, которого ты считал своим заклятым врагом в недавнем прошлом, — пугают. Но само собой Данбар слишком воспитанный и слишком чуткий, он никогда бы не смог винить за это чувство к нему. Не смог бы застыдить, укорить, высмеять. Скорее всё стало бы просто неловко. Вероятно, Лиам бы просто свёл это к каком-то неуклюжему разговору, мол, мне жаль, это невзаимно, но, конечно же, не повлияет на отношения между нами. И само собой это бы повлияло, потому что бета слишком сердобольный, чтобы закрывать глаза на стороннюю тоску из-за него. Он бы аккуратно старался избегать любого контакта, чтобы не усугублять ситуацию, вёл бы себя спокойно, но отстранённо, вероятно, плавно бы съехал с этого взаимодействия для того, чтобы не причинять боль признавшемуся человеку, и... О боже мой. Весь разум Тео пронзает ледяная волна неистовой паники. О боже, о боже, о боже. Это ведь то, что происходит сейчас. Это то, как ведёт себя Лиам. — Бретт, — хрипло шепчет Рейкен и не узнаёт собственный голос из-за надлома и дрожи в нём, — он всё понял. Ну, конечно, он во всём разобрался, Данбар же не законченный идиот. Да, у него крайне плохо с поиском и сопоставлением мелких деталей, и Лиам бывает невыносимо невнимательным, но дай ему перед глазами все факты, подкрепи мысль примером, и вывод из сложившихся обстоятельств бета сделает безошибочный. А Тео дал ему все карты в руки. Каждый раз, когда не может оторвать свой взгляд от его идеального профиля, каждый раз, когда с готовностью следует за любой его авантюрой, каждый раз, когда позволяет глуповатой улыбке тронуть своё лицо всякий раз, когда Лиам выкидывает что-то забавное. Нужно было быть совсем слепым, чтобы не заметить тот случай, когда эмоции всё же берут верх над скованной выдержкой химеры, и тот прилюдно (боже мой, прилюдно!) демонстрирует вспыхнувший костер ревности в груди и вылетает из столовой, а после латает израненные чувства алкоголем. Он всё это время винил Данбара в непоследовательном раскаченном поведении, когда причиной происходящего стал сам. — Кто что понял? — вскидывается Бретт, но другой уже не слышит и слова, сметая одним движением учебники со стола в сумку и вылетая из библиотеки. — Тео, постой, ты ошибаешься! Но тот уже сбегает слишком далеко, чтобы услышать.* * *
В ушах паника отбивает барабанную дробь, и шум этот походит на реквием по размеренной счастливой жизни. Рейкен так облажался со своими проклятыми чувствами и даже не заметил обрушившейся катастрофы. И дышать сложно, но ещё сложнее взять под контроль беспорядочные тревожные мысли, бьющиеся о череп подобно вороху насекомых. Какого чёрта. Какого чёрта. Почему Лиам ничего не сказал? Почему посчитал несущественным поднять этот разговор? Настолько страшно было высказать ему, Тео, в лоб свои догадки? Это глупо, это жестко притворяться, что ничего не произошло и без объяснений отдалять от себя Рейкена, как будто тот не заслуживает услышать причину резко обернувшейся холодности к нему. Это жалость? Это безразличие? Это страх столкнуться с последствиями? И эта проклятая удушливая паника постепенно обрастает неконтролируемой злобой, и Тео уже не помнит, как проделывает путь от школы до дома, когда обнаруживает себя напротив двери в комнату беты, надо же, запертой. Поэтому химера вообще не думает, когда грубо распахивает дверь с такой силой, что та практически бьётся о прилегающую к косяку стену. Лиам, заспанный, бледный, подскакивает за столом, за которым сидит, уронив голову на поверхность, и вперивает свои большущие, невинные и перепуганные глаза, на внезапное вторжение. Выглядит он очаровательно и уютно, весь взъерошенный, видимо, отключившийся за столом прямо во время подготовки домашней работы, с этими его карикатурными глазищами Бэмби, и в любой другой раз Тео наверняка бы повёлся на эту картину и мгновенно остыл, но сейчас он либо радикально решает эту проблему, либо окончательно сходит с ума. — Ты совсем охренел?! — Что... — Идиота из себя не строй, Лиам, — шипит Тео и глаза его опасно темнеют; так долго он давил в себе побуждение сражаться за самого себя при всякой скользкой ситуации, что сейчас инстинкт самосохранения бьёт в три раза мощнее. — Если уж ты всё понял, найди в себе смелость в лицо мне это сказать! — Я не понимаю, — слабо защищается Данбар, действительно выглядящий сбитым столку, но черта с два ему веры теперь. — Не понимаешь, ну конечно! Ты столько времени от меня бегаешь, потому что не понимаешь! Чего ты этим пытаешься добиться? Что всё само собой пройдёт? Что сегодня чувства есть, завтра нету? О, Лиам, ты всё прекрасно понимаешь, только вот неужели я не заслуживаю услышать это напрямую? Данбар по мере его монолога бледнеет всё сильнее и впивается ладонями в край стола с такой силой, что кажется, будто поверхность вот-вот треснет в его хватке. Тео слышит краем уха его пульс и с удивлением отмечает, что тот бьётся с такой бешенной скоростью, как будто отбивает предсмертные секунды. — Прости, — спокойно, но негромко выдает Лиам, явно стараясь казаться непринужденнее, чем он есть. — Да, ты прав, надо было сказать и не прятаться от неизбежного. Я ни малейшего представления не имею, как поступать в таких случаях. Это просто было такое неожиданное осознание, что я просто потерялся. Это не оправдывает меня, но мне правда нужно было время, чтобы всё это осмыслить. — Неужели? И долго ты собирался молчать? Сколько ещё времени тебе должно потребоваться, чтобы посвятить меня в свои планы? — рявкает Тео и чувствует, как злость снова сменяется паникой. Руки потряхивает, и он привычным движением прячет их в карманах толстовки. Как бы сильно он не злился на Лиама из-за сокрытия его мыслей об этом всём, услышать категоричный ответ, который точно раз и навсегда всё изменит, он был не готов. Он вообще не надеялся, что факт его влюблённости просочится дальше его мыслей, но раз уж они здесь, истязать молчанием себя он больше не позволит. — Я не знаю, — горько откликается Данбар, роняя голову в ладони. — Я не знаю, что с этим сделать. — Ну так решай сейчас, Лиам, — практически взмаливается Тео. — Сделай или скажи хоть что-то, мне плевать, только прекрати пытать меня неизвестностью! И это точно конец. Теперь они окончательно пересекли точку невозврата, где каждое последущее решение станет фатальным. Ничего не будет как прежде, нечего будет восстанавливать. Конечно, Лиам, бегал от него, потому что боялся дать отказ. И теперь, прижатый к стенке настойчивостью химеры, он больше не сможет закрывать глаза на происходящее, озвучить непринятие придётся вслух. Наверное, ему придётся уехать. Само собой никто не выгонит его просто из-за того, что Тео с головой упал в привязанность, но переживать эту неловкость каждый день, жить под прицелом чужих глаз, знающих о его безнадежной слабости и смотрящих с сожалением и жалостью, звучало хуже пытки. Всё из-за того, что он любит Лиама. Любит настолько, что не уверен, что чувство это не больше, чем выброс гормонов в мозг, ведь эта любовь ощущается ползущей по рёбрам и сжимающей в тисках всё тело, как помешательство, как ощущение самого чистого воздуха, как путь от клетки до эшафота. А потом что-то происходит, и из безнадёжности в действительность его вырывает твёрдая рука Данбара, путающаяся в прядях его волос. И губы Лиама почему-то на его губах, и вторая рука беты больно впивается ему в плечо, притягивая к себе ближе и ближе, словно силясь расстворить в чужом теле, и вот оно, финиш, Тео окончательно и бесповоротно подурел. Блаженство ощущения портится здравым рассудком, в котором остаются обрывки, происходящего, и Рейкен делает самое трезвое, на что только способен, — бьёт со всей силы Лиама в скулу. Под таким углом удар выходит слабым, но Данбар всё равно отшатывается от него, хватаясь за ушибленную щеку. — Какого чёрта?! — Тео так ошеломлен произошедшим, что голос у него срывается и звучит совсем не так грозно, как предполагалось. Зато Лиам, видимо, резко приходит в себя, заводясь привычной озлобленностью с полоборота. — Что?! Это ты меня ударил! — Ты меня поцеловал! — Потому что ты сказал мне что-то сделать! — Но не целовать же! — Тогда что, чёрт возьми, я должен был?! — Зачем ты вообще это сделал?! — Да что с тобой не так?! Ты врываешься ко мне в комнату и кричишь на меня из-за того, что я влюблён и не удосужился тебя посвятить, а потом спрашиваешь, на кой чёрт я тебя целую! Ты психопат, Рейкен! Что? Что он сейчас сказал? Тео, наверное, неправильно услышал, или Лиам оговорился. Нет, этого не может быть. Не может быть, чтобы Данбар сказал то, что сказал. Наверное, химера всё же ударил его сильнее, чем рассчитывал и, вероятно, повредил мозг и это каким-то образом отразилось на умении формулировать мысли. — Тео, — вдруг обеспокоенно притихшим голосом спрашивает Лиам, завидев чужой испуг, шестерёнки в его голове крутятся медленно и со скрипом, но он, кажется, осознает, что что-то из их разговора додумал. — Тео, о чём только что шла речь? — О том, что я люблю тебя, — автоматически хрипло откликается химера, даже не дав себе осмыслить собственное признание. Лиам выглядит так, будто у него прямо сейчас случится инсульт. Они смотрят друг на друга в немом ужасе, не зная, что говорить или делать, или понимать, что вообще только что произошло. — Зачем ты меня ударил? — Чтобы ты не целовал меня из жалости к моим чувствам. — И это не из-за того, что я влюблён в тебя? Это не реальность. Это сон. Это наверняка какая-то кома или он опять в аду, потому что это всё невозможно. Тео, вероятно, лежит в доме Эйхена, потому что Данбар довёл его до ручки, и фантазирует себе взаимную любовь под лошадиной дозой седативных. — Пожалуйста, не бей меня сейчас, — просит Лиам, не дождавшись ответа, когда обхватывает обеими руками лицо Тео, и снова целует его сильнее. И вот это уже похоже на реальность, потому что сердце беты бьётся против его сердца, и пальцы крепко лежат на его скулах, и запах сандала кругом и всюду, потому что Лиам целует его с такой напористостью, словно пытается осушить. У Тео кружится голова от нахлынувшего счастья, и он наверянка бы упал, если бы не впившиеся в него ладони Данбара, поэтому он с силой хватается за его поясницу и сбивчиво отвечает на поцелуй. Тело горит от переизбытка чувств и хочется заполнить каждый сантиметр кожи Лиама своими губами, и от этих мыслей Рейкена совсем ведёт. Поэтому он не замечает, когда бета толкает его на свою кровать, но в последнюю секунду обвивает руками шею оборотня, утягивая его за собой. Приземление не из приятных, но Тео даже отметить короткую вспышку боли в позвоночнике не успевает, потому что Лиам в следующую секунду набрасывается на него с новыми поцелуями как одичавший. Губы Данбара скользят по его шее, впиваются в ключицу, кусают плечи и челюсть, и Тео вообще ничего не может делать со своим телом, кроме как выгибаться в руках Данбара, оголяя для него свою шею, и беспомощно цепляться за плечи Лиама, тихонько поскуливая. Это какое-то безумие так доверчиво подставляться под чужие поцелуи, но химера с головой пропадает в этом чувстве, теряя всякий контроль. Руки беты путешествуют по всему его телу от плеч до бёдер, и кажется от этих прикосновений ожоги по коже расходятся насквозь до самых костей, и Тео с благоговением готов гореть в этом огне. Наконец, когда Лиам выдыхается и прекращает истязать его шею, он утыкается лбом в грудь Рейкена под ним и шумно дышит, всё ещё вцепившись ладонями в чужие плечи. Тео ошеломленно смотрит в потолок, пытаясь унять мелкую дрожь во всём теле, и не может найти в голове ни единой мысли. — Будешь со мной встречаться? — наконец нарушает молчание Лиам, задавая вопрос куда-то в область сердца. — Нет, если опять будешь от меня бегать. Данбар тихонько смеется, посылая вибрации по всему телу Тео, а потом скользит носом от ключицы по чужой шее. Химера шумно выдыхает, снова ощущая пробежавшую дрожь на загривке, но Лиам лишь расплывается в улыбке и останавливается прям у его уха. — Я люблю тебя, — и Тео позволяет себе единственную крохотную слабость — целует его.
Примечания:
Акция за каждого оставившего комментарий ставлю свечку за здоровье
