взрослые травмы

Моё напряжение усилилось, как только я услышал его слова. Отец Q. Я ожидал увидеть кого-то совсем другого — возможно, грубого мужчину с затхлым запахом алкоголя или с отстранённым взглядом. Но этот человек выглядел вполне прилично: аккуратный, вежливый, с видом человека, который уверен в себе. Но эта уверенность, эта холодность в голосе заставили моё беспокойство только усилиться. Слова сами сорвались с языка, резкие, напористые, как удар. — Ах, значит, вы отец, — сказал я, откидывая всякую вежливость. — Знаете, я давно хотел с вами поговорить. Он сдержанно посмотрел на меня, но я заметил, как в его глазах мелькнуло что-то вроде удивления. — Что у вас дома творится, если ребёнок ждёт меня под дверью всю ночь с разбитым телефоном и в истерике? Удерживать спокойствие было бессмысленно, учитывая, что этот человек даже не показал ни капли беспокойства о том, что произошло с его сыном. — Вы знаете, в каком состоянии я его нашёл? Он даже не мог нормально говорить. Вы хоть понимаете, что произошло? — мой голос был твёрдым, почти грубым, и я уже не пытался скрывать свои эмоции. Мужчина слегка приподнял бровь, словно мои слова были для него новостью. Но его лицо оставалось равнодушным. — Мальчишка слишком много воображает, — сказал он холодно, без малейшей нотки беспокойства. — Ему нужно вернуться домой. Это просто детские фантазии. «Фантазии?"— мои мысли взорвались от этого слова. Как мог быть настолько отстранённым от реальности, что не видел или не хотел видеть, что происходит с его сыном? — Фантазии? — переспросил я, чувствуя, как в голосе начинает звучать сарказм. — Вы правда считаете, что это всё воображение? Мужчина посмотрел на меня с холодной отрешённостью, будто мои слова не имели никакого значения. — Дети иногда преувеличивают, — его голос был всё таким же равнодушным. — Он вернётся домой, всё наладится. — Вернётся? Наладится? — я шагнул ближе, не скрывая больше своего раздражения. — Да вы хоть раз задумывались, почему он сбежал? Почему он оказался в таком состоянии? Или для вас это неважно? Он выдохнул, слегка отстранившись, и, похоже, моё напорное поведение заставило его почувствовать себя неловко. — У нас были сложности, — наконец признался он, хотя в его голосе всё ещё чувствовалась неохота обсуждать эту тему. — Но это не ваше дело. — Не моё дело? — я почти усмехнулся. — Ваш сын пришёл ко мне за помощью, потому что не знал, что делать. Он был в ужасе, а вы стоите здесь и ведёте себя так, будто это мелочь. — Он должен быть дома, — сказал он, словно ставя точку в разговоре. — А что, если он не хочет возвращаться домой? — Мальчику нужно время, — наконец произнёс он, глядя куда-то в сторону. — Но это семейное дело. Вы не должны вмешиваться. — Я вмешиваюсь, потому что я за него в ответе Мужчина сузил глаза и, наклонившись ближе, почти прошипел мне в лицо: — Слыш, узкоглазый, я что, не ясно выражаюсь? — его голос стал более резким, почти ядовитым. — Я ещё раз повторяю: мальчишка должен быть дома. У него есть семья, мать и отец. А если ты продолжаешь его прятать, я заявление накатать могу. Знаешь, за похищение, а то и за подозрения в наклонностях всяких. Он усмехнулся, словно наслаждаясь тем, что загнал меня в угол. Я почувствовал, как что-то внутри меня сжалось от его слов, от мерзкого намёка на «наклонности». Он целился прямо в самое больное место, и его слова были тщательно продуманными, чтобы выбить меня из равновесия. Моё дыхание участилось, и я почувствовал, как кровь прилила к лицу. Но в то же время я понимал, что если поддамся его провокациям, это сыграет ему на руку. — Ты серьёзно думаешь, что это сработает? — спокойно сказал я, хотя внутри меня кипела ярость. — Думаешь, если бросишь пару мерзких намёков, я отдам тебе ребёнка, который боится вернуться домой? Мужчина ухмыльнулся ещё шире, словно ему было даже весело от этой ситуации. — Не важно, что ты думаешь, — холодно продолжил он, отстраняясь назад, — Одинокий мужик, скрывающий мальчишку в своей квартире. Уверен, это наводит на некоторые мысли, верно? Он намеренно играл на стереотипах, на грязных домыслах, и это было отвратительно. — Да плевать мне на твои угрозы, — сказал я, сжав зубы. — Если ты действительно хочешь, чтобы Q вернулся домой, начни вести себя как человек, а не как монстр, который готов шантажировать и пугать всех вокруг. Ты хоть раз поинтересовался, почему он боится возвращаться? Он замер на мгновение, его улыбка слегка поблёкла, но в его глазах я увидел ту же холодную злость. — Он вернётся домой, — произнёс он глухо, словно для него это был единственный допустимый вариант. — Так или иначе. Я вернулся домой, чувствуя себя полностью вымотанным. Внутри всё кипело от нашего разговора. Я не мог выбросить из головы его мерзкие слова и угрозы. Как же отвратительно, когда человек готов пойти на такие низости, лишь бы вернуть контроль. Но, как ни старался я забыть о случившемся, эта тяжесть не отпускала меня. Казалось, что на плечи опустился огромный груз, и с каждым шагом к своей квартире я чувствовал, как внутри всё больше разрастается усталость. Открыв дверь, я остановился на пороге и увидел Q, который уже стоял в коридоре с обувью в руках, явно готовый выйти. но после той встречи с его отцом у меня не было сил на что-то подобное. Я натянул на лицо лёгкую улыбку, стараясь скрыть свою печаль и усталость. — Прости, малой, — сказал я, снимая куртку и вешая её на крючок, — планы немного поменялись. Q нахмурился, но не сказал ни слова. — Но зато я забрал для тебя кое-что, — продолжил я, усмехнувшись и пытаясь развеять тишину. — У меня для тебя есть подарок. Закрой-ка глаза. Он настороженно посмотрел на меня, явно не понимая, что я затеял, но всё-таки послушно прикрыл глаза, немного приподняв голову вверх. Я быстро достал из кармана коробку с новым телефоном, которую купил по дороге домой. — Ладно, можешь открывать. Он открыл глаза, и когда увидел новый телефон, его лицо сразу озарилось радостью. Q посмотрел на меня, потом снова на коробку, не веря своим глазам. — Ты… ты серьёзно? — прошептал он, немного растерянно, как будто не был уверен, что это правда. Я усмехнулся, чувствуя, как внутри отступает немного грусти. — Ага, серьёзно. Надо же как-то компенсировать этот разбитый кирпич, который у тебя был. Теперь у тебя будет нормальный телефон. Q аккуратно взял коробку, его пальцы дрожали от восторга, и я увидел, как его глаза загорелись. — Спасибо, Фэнг, — произнёс он с искренней благодарностью. — Это… это лучший подарок. — Ну, заслужил же, — ответил я, бросив на него взгляд. — Теперь будешь осторожнее, а то разбить — проще простого. Он улыбнулся, и я почувствовал, что, несмотря на всю ту чушь, которая происходит вокруг, этот момент чего-то стоит. Мы сидели на кухне уже весь вечер. На столе стояла чашка горячего чая, рядом — пачка печенья, которую я небрежно открыл, когда мы вернулись домой. Q с интересом слушал мои рассказы, иногда переспрашивая или добавляя что-то своё, а я, чувствуя приятное расслабление, рассказывал ему разные истории из своей молодости. Это был тот редкий момент, когда я мог отключиться от всех проблем и просто быть здесь, в этом уютном пространстве, без лишнего шума и тяжёлых мыслей. — Значит, представь себе, — начал я с лёгкой усмешкой, делая глоток чая, — я лет в пятнадцать решил, что умею всё, и полез чинить соседский велосипед. Естественно, без всякого понятия, что делаю. Думаешь, получилось? — я поднял брови, глядя на Q. — Нет, — рассмеялся он, быстро подхватив мой тон. — Спорим, ты его сломал ещё больше? — Хуже! — подхватил я, кивая. — Я не только сломал велосипед, я ещё и умудрился оставить у них на пороге все детали, которые не смог собрать обратно. Сосед потом долго выяснял, что случилось. А я прятался за углом, потому что думал, что он меня прибьёт за это. Q смеялся, откидываясь на спинку стула. Я улыбнулся, чувствуя, как этот момент растапливает холод внутри. Эмоциональная усталость, которая преследовала меня весь день, наконец отступила, уступая место лёгкости и теплу. — Но это тебе урок, — добавил я, чуть более серьёзным тоном, хотя на лице всё ещё была улыбка. — Никогда не берись за дело, если не знаешь, как его делать. Лучше спроси, попроси помощи, чем потом ещё хуже сделать. Q кивнул, всё ещё улыбаясь, но я видел, что он всерьёз задумался над моими словами. Он был внимательным мальчишкой, и каждый раз, когда я говорил что-то подобное, он как будто старался усвоить это на будущее. Мы продолжали сидеть, болтая обо всём подряд. Я рассказывал истории из школы, о том, как иногда умудрялся попадать в неприятности, и параллельно давал ему маленькие советы, как избегать того, что делал я. Не было никаких нравоучений — просто дружеские подсказки, которые как-то естественно вплетались в разговор. Мы допили чай, съели почти всё печенье, и я, наконец, взглянул на часы. — Пора бы тебе спать, малой, — сказал я с лёгкой улыбкой, глядя на него. — Ещё чуть-чуть, — ответил он, притворяясь, что не слышал меня. Я усмехнулся и хлопнул его по плечу. — Ладно, ещё немного. Но учти — завтрашний день никто не отменял. Мы продолжали сидеть, и я понял, что такие вечера — это то, чего мне давно не хватало. Неважно, что происходило за пределами нашей маленькой кухни — в этот момент я чувствовал себя частью чего-то важного. Я смотрел на Q, который с улыбкой жевал печенье, и вдруг ощутил странное чувство внутри. Что-то тёплое и одновременно грустное пронзило меня. Эти тихие посиделки с чаем и разговорами напомнили мне о том, чего я сам когда-то хотел, о том, чего так и не получил в детстве. Не потому что мой отец был плохим или алкоголиком, как это бывает у многих. Нет, он был вполне приличным человеком, заботился о семье, обеспечивал нас. Но у него никогда не было времени на меня. Он всегда был чем-то занят, увлечён работой, проектами или своими делами, и, когда я был ребёнком, мне казалось, что я не нахожусь в его поле зрения. Мне не хватало таких моментов. Я мечтал, чтобы отец сел со мной на кухне, налил чаю, поговорил о жизни, просто послушал меня. Но этого не случилось. Сначала я ждал, надеялся, что однажды он заметит, что я рядом, что ему станет интересно, как проходят мои дни, какие у меня планы и мысли. Но время шло, и ничего не менялось. Когда я стал старше, это желание просто угасло. Как будто в какой-то момент внутри что-то оборвалось. Мы с ним так и не стали близки. И уже во взрослом возрасте это перестало быть нужным. Та любовь и близость к родителям, которую ты ощущаешь в детстве, растворилась, оставив за собой лишь вежливое общение и дежурные вопросы. Сейчас же, глядя на Q, я чувствовал, что он чем-то напоминает меня самого. В какой-то степени он был отражением моего детства — и в нём я видел не только себя, но и Эдгара. Это как будто был жизненный урок, который мне преподнесли для того, чтобы я проработал те травмы, которые оставил в себе. Как бы жестоко это ни звучало, Q стал для меня своего рода возможностью исправить ошибки прошлого, защитить кого-то, кто в этом нуждается, и попытаться стать тем, кем я не смог быть для Эдгара.

***

Телефонные звонки стали почти постоянными. Сначала это были одиночные звонки — раз-два в день, но вскоре они превратились в настоящий шквал. Я даже не всегда успевал ответить, как на экране снова мигало имя или незнакомый номер. И каждый раз, когда я поднимал трубку, слышал этот холодный, неприятный голос отца Q с очередными угрозами. — Я заявление на тебя накатаю, — звучал его голос сквозь шипение на другом конце линии. — Ты пожалеешь, что вообще взялся за этого мальчишку. Думаешь, я просто так всё это оставлю? Мальчишка вернётся домой, а ты пожалеешь, что вообще вмешался. Каждый звонок словно врезался в мою голову, лишая меня покоя. Я пытался не обращать на это внимания, не показывать Q, как сильно это меня выматывало. Но чем больше он звонил, тем сильнее внутри росла усталость и раздражение. Постоянные угрозы, давление, это ощущение, что ты ничего не можешь сделать, всё это медленно меня разрушало. Я становился нервным, раздражительным, и каждый раз, когда звонил телефон, я сжимал кулаки, пытаясь удержать себя в руках. Однажды вечером, когда Q уже спал, я просто не выдержал. В голове всё смешалось — давление со стороны его отца, моё собственное чувство бессилия, страх за Q. Всё это превратилось в нечто невыносимое. Я вышел из квартиры и направился в ближайший бар. Я не был пьющим человеком, но в этот момент мне казалось, что напиться — это единственное правильное решение. Я словно искал способ заглушить эти голоса в своей голове, хотя бы на несколько часов. Бар был тусклым, полупустым. Я сел за стойку и заказал виски. Рюмка за рюмкой, горячий алкоголь разливался по горлу, немного утихомиривая ту боль и раздражение, которые я носил в себе. Не скажу, что это помогало, но на какое-то время мне казалось, что всё вокруг становится чуть менее важным. Все эти звонки, угрозы, мои собственные страхи — всё как будто отступило на второй план. К тому моменту, когда я дошёл до какой-то по счёту рюмки, мне стало всё равно. Виски медленно затуманивал разум, и я уже не помнил, сколько выпил. Всё, что я чувствовал — это смесь облегчения и пустоты. Голова гудела, мысли путались. И в этот момент я вытащил телефон и, даже не задумываясь, набрал номер Х. — Алло? — раздался её голос на другом конце, немного удивлённый и настороженный. — Х… — голос у меня был тяжёлым и пьяным, почти невнятным. — Ты не поверишь… ты просто не представляешь, как всё это достало. Как жизнь, как всё вообще… — Фэнг? Ты пьян? — Да… да, я пьян, — я почти смеялся в трубку, но этот смех был горьким. — Но знаешь, в этом-то и дело. Все эти звонки… эти угрозы… Они меня доконали. Этот отец Q… Он не даёт мне покоя, понимаешь? Он просто не может оставить нас в покое. Я сделал ещё один глоток виски и почувствовал, как голова начинает кружиться сильнее. — Я просто хотел помочь мальчишке. Только и всего, — продолжил я, не в силах остановиться. — А теперь я просто на грани… Как же всё это достало, Х. Как же я устал. Ты даже не представляешь, насколько. Х молчала, возможно, пытаясь понять, что сказать в ответ. Я слышал её дыхание на том конце линии, но это только усиливало мою растерянность. — Фэнг, тебе надо остановиться, — наконец сказала она. — Прекрати пить. Давай я приеду за тобой. Ты не в состоянии сейчас решать такие вещи. Я слушал её голос, этот отчаянный, слегка испуганный тон, и чем больше она говорила, тем больше мне хотелось всё прекратить. Я уже не мог слышать никаких слов. Всё внутри было на грани, и в какой-то момент я просто не выдержал. Схватив телефон, я резко сбросил звонок. Экран погас, и на мгновение вокруг воцарилась тишина, но это было только внешнее спокойствие. Я поставил телефон на барную стойку и, не выдержав, разрыдался. Тихо, почти беззвучно, но слёзы текли по щекам, и я даже не пытался их остановить. Слишком много всего накопилось. Слишком долго я держал это в себе, пытаясь быть сильным, но теперь мне просто не было больше сил. Усталость, разочарование, одиночество — всё это слилось в одно большое чувство беспомощности. Я сидел там, за стойкой, и рыдал, не заботясь о том, кто может это увидеть. Но самое ужасное было то, что никто не обращал на меня внимания. Бар был полон людей — шумных, поглощённых своими разговорами, кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то громко заказывал очередной бокал пива, но ни один из них не смотрел в мою сторону. Я был просто ещё одним незнакомцем в этом шумном и безразличном мире. Им всем было всё равно. Я чувствовал, как слёзы катятся по щекам, смешиваясь с последним глотком виски. И не было никакого смысла в том, чтобы пытаться остановиться. Я просто хотел выплеснуть всё это, избавиться от этого чувства бесконечной тяжести. Мир вокруг был равнодушен, и я понял, что в этот момент я для него никто. Прошло несколько минут, может, больше — я потерял ощущение времени. Всё казалось смазанным, и даже собственные мысли путались. В какой-то момент я уже не знал, зачем пришёл сюда. Я не знал, что делать дальше. Хотелось просто исчезнуть, раствориться в этом море чужих лиц, чтобы не быть ни для кого важным. И тут, через весь этот шум и толпу, я услышал знакомый голос. — Фэнг! Я поднял голову и увидел, как Х пробирается сквозь толпу посетителей бара. Она выглядела взволнованной, даже напуганной. Я пытался спрятаться за рюмками и стаканами, но слишком поздно — она уже меня заметила. Подойдя ближе, Х оглядела меня с тревогой, явно шокированная тем, в каком состоянии я был. Её глаза застыли на моём лице, и на мгновение между нами повисло тяжёлое молчание. — Фэнг… — её голос стал тише, почти мягче, когда она наконец подошла к стойке. — Что ты творишь? Я не ответил. Не знал, что сказать. Я просто сидел там, с покрасневшими глазами и пустым стаканом перед собой, и понимал, что всё, что я чувствую — это безысходность. Я чувствовал себя отвратительно. Каждая клетка моего тела кричала от отвращения к самому себе. Я сидел за этой чёртовой барной стойкой, с пустым стаканом перед собой, и не мог избавиться от чувства, что стал самым жалким человеком на свете. Я чувствовал себя шлюхой. Продался за работу, за стабильность, за жалкую иллюзию нормальной жизни. Внутри всё разрывало от этого осознания. Меня не просто купили — я позволил себя купить. Я знал это с самого начала, но ничего не сделал, чтобы изменить. Продался Х за работу, но, по сути, продался не только за деньги — я продался за страх, за невозможность сказать «нет», за трусость, которой я был пронизан. Я ненавидел себя за то, что не мог даже отказаться от интима, хотя меня это больше не волновало. Вся эта ситуация, эти натянутые отношения, ложь, что я тянул на себе — всё это вызывало во мне отвращение. Я был беспомощным тридцатилетним мужиком, который не мог справиться со взрослыми проблемами, не мог решить важные вопросы своей жизни. Вместо того чтобы взять контроль, я просто плыл по течению, позволял другим решать за меня. Внутри я был ребёнком, который никогда не вырос, ребёнком, которого недолюбили, который так и не нашёл себя. Мне было стыдно, что я не понимал, как справляться с жизнью, и даже сейчас, сидя в этом баре, я чувствовал себя потерянным. Я ничего не понял тогда, в детстве, и до сих пор ничего не понимаю. Всё, что я делал — это лишь попытки скрыть свои слабости, скрыть от самого себя, что я всё ещё тот же мальчишка, который не знает, чего хочет, который не умеет брать ответственность на себя. И в этот момент, когда Х подошла ко мне и села рядом, я не выдержал. Я чувствовал себя сломленным, разбитым. Я посмотрел на неё, но не мог выдавить ни слова. В груди всё сжалось, и я понял, что просто не могу больше держать это в себе. Я больше не мог притворяться, что я справляюсь. Не думая, я уткнулся ей в грудь, обняв её, и заплакал. Просто рыдал, не пытаясь скрыть свои слёзы. Все те слова, которые я так долго держал в себе, вся эта боль, вся эта вина — всё это вырвалось наружу, и я не мог остановиться. Я просто продолжал плакать, чувствуя, как Х осторожно гладит меня по голове, пытаясь успокоить, но ничего не говоря. В этот момент я чувствовал себя таким маленьким, таким слабым, словно вернулся в своё детство, когда мне больше всего не хватало тепла и понимания. Она медленно провела рукой по моим волосам, её пальцы мягко касались моей головы, будто она боялась сделать больно, но в её прикосновении было что-то невыразимо тёплое, почти родное. Я чувствовал её тепло, её тихое присутствие рядом. «Пора бы домой,» — произнесла она тихо, почти шёпотом. Я ничего не ответил на её предложение. Слова замерли на языке, как будто все звуки вокруг утратили смысл. Я просто сидел, чувствуя, как комната начинает медленно кружиться перед глазами. Алкоголь мутил сознание, превращая мысли в размытые пятна, которые я едва мог ухватить. Глубоко внутри я понимал, что нужно что-то сказать, как-то отреагировать, но тело отказывалось подчиняться. Я чувствовал себя застрявшим в собственных мыслях. С трудом я поднялся с места, ноги дрожали, будто земля подо мной стала зыбкой, а каждое движение давалось с невероятным усилием. Холодный воздух бара, смешанный с запахом табака и дешёвого алкоголя, казался слишком тяжёлым, давил на грудь. Секунда показалась вечностью. Я бросил быстрый взгляд на неё — она ждала, тихо, без лишних слов. Я молча пошёл за ней, как будто кто-то управлял мной изнутри. Мир вокруг двигался слишком быстро, а я был в нём лишним, просто тенью, следуя за ней к машине. Моё тело словно не принадлежало мне, будто каждый шаг был не моим решением, а чем-то неизбежным. Голова кружилась, а в висках стучало, как будто каждый шаг отдавался эхом внутри меня. Открыв дверь машины, я попытался сесть как можно аккуратнее, но руки соскользнули по дверной ручке, и я почти упал на сиденье. Пальцы дрожали, в глазах плыло, но я сделал вид, что всё в порядке. Внутри машины пахло чем-то знакомым, возможно, её духами, но мне было слишком тяжело собраться с мыслями, чтобы точно вспомнить. Я уставился в окно, наблюдая за огнями улицы, которые расплывались перед глазами, как водяные разводы. Я молчал, слушая её спокойное дыхание рядом. Машина остановилась у её дома, но я это понял только по тому, как замер мотор и огни фар погасли. Голова гудела, словно внутри что-то било в стенки черепа, не давая сосредоточиться на происходящем. Всё вокруг пульсировало, каждый звук казался громче, чем был на самом деле. Она вышла первой, а я лишь через мгновение собрался с силами, чтобы открыть дверь. Выходя из машины, я почти сразу пошатнулся — ноги снова подводили, и на мгновение мне показалось, что я вот-вот рухну прямо на асфальт. Но она оказалась рядом, её рука подхватила меня под локоть, и я, сдерживая стон боли, позволил ей вести меня к входной двери. Я пошёл по коридору, стараясь не думать ни о чём, просто двигаться вперёд. Но когда мы дошли до спальни, силы меня окончательно покинули. Голова кружилась сильнее, и я чуть не свалился, цепляясь за дверной косяк, чтобы не упасть. «Аккуратнее,» — услышал я её голос, прежде чем она поддержала меня под плечи и аккуратно подвела к кровати. Я бессильно опустился на неё, чувствуя, как мир вокруг продолжает плавно вращаться. Тело было тяжёлым, как будто каждая мышца наливалась свинцом. Она медленно опустила меня на подушки, и в этот момент я почувствовал странную смесь облегчения и тревоги. Я лежал в её постели, знакомой до мелочей — от её запаха до мягкости простыней. Она присела рядом, и я краем глаза заметил её движение, но не мог точно понять, что будет дальше. Я лежал на кровати в полной тишине, не шевелясь, как будто каждое движение могло разрушить это хрупкое состояние затишья. Руки вытянуты вдоль тела, ноги сложены ровно — поза солдатика, который сдался без боя. Я не мог и не хотел двигаться. Даже дышать было тяжело, как будто каждая затяжная попытка вдохнуть воздух обжигала грудь. На щеках засохли слёзы, тонкой коркой оставляя следы от недавних рыданий, а глаза горели и щипали от усталости и остаточных слёз. Я закрывал их, потом снова открывал, как будто что-то внутри всё ещё надеялось увидеть другой мир, где не было бы этого гнета, где всё можно было бы просто забыть. Но вместо этого в голове играла монотонная, беспощадная мелодия белого шума, который выедал меня изнутри, заполнял пустоту там, где должны были быть мысли. Мне было всё равно. Я хотел только одного — чтобы меня оставили в покое. Чтобы весь мир исчез, растворился, перестал существовать хотя бы на несколько минут. Слабое мерцание света от уличного фонаря пробивалось сквозь шторы, отбрасывая на потолок неровные тени. Я смотрел на эти тени, но не видел их. Все краски исчезли, всё потеряло значение. Я закрыл глаза. Тишина будто затянула меня в себя, сделала частью этой комнаты, этого момента. Я не знал, как долго пролежал так — несколько минут или часов. Время перестало быть важным. Когда я снова открыл глаза, всё изменилось. Было странное ощущение тяжести на теле, как будто что-то давило на меня сверху. Первые секунды я не понял, что происходит, и только потом осознал: она была на мне. Голая. Я почувствовал её кожу, холодную и гладкую, как мрамор, прижатую к моей. Её руки касались моей груди, скользили вверх, а лицо приближалось всё ближе. Она тянулась за поцелуем, её дыхание было жарким, но я не чувствовал ничего, кроме омерзения. Мир вокруг качнулся, как в плохом сне, из которого невозможно вырваться. Я замер. Смотрел на неё, но не мог сказать ни слова. В груди всё оборвалось. В горле резко защипало, и к горлу подкатило тошнотворное ощущение. Мой желудок свёл спазм, и я мгновенно понял, что не успею сдержаться. Всё тело вздрогнуло от резкого движения, когда я попытался оттолкнуть её, скатываясь с края кровати, и меня вывернуло на пол. Горькая рвота хлынула в желудке, вырвавшись наружу, прямо на ковёр рядом с кроватью. Меня трясло, в горле всё жгло, а в ушах стоял глухой шум. Я даже не мог сразу осознать, что только что произошло. Я лежал на полу в собственной рвоте, не в силах осознать, как всё дошло до этого. Тошнотворный запах бил в нос, желудок снова сокращался от судорог, но сил шевелиться не было. Я просто лежал, впитывая всю мерзость того, что произошло. Почему она была голая? Почему всё это вообще случилось? Почему? Этот вопрос бил в висках, гудел в голове, но ответов не было. Каждый вдох казался пыткой — влажная одежда липла к коже, холодное ощущение рвоты растекалось по полу. Мне было противно от всего. От себя. От неё. От этой комнаты и от всего, что меня окружало. Я не хотел двигаться, не хотел ни о чём думать, но мысли всё равно лезли в голову, тёмные и вязкие, как грязь. С трудом поднялся на дрожащих руках, каждый мускул протестовал, и перед глазами плыло. Я почувствовал, что вот-вот свалюсь обратно. Взгляд невольно метнулся к ней. Она сидела на кровати, просто смотрела на меня. Голая. Тихая, безмолвная, словно всё это — обычное дело. На лице ни капли эмоций, только усталость, как будто всё, что произошло, не имело никакого значения. В этот момент меня накрыло. Это было отвратительно. Всё: её тело, её взгляд, сам факт того, что я оказался здесь, вот так. Я почувствовал, как внутри всё перевернулось. Мир стал тусклым и вязким. Меня снова начало тошнить, желудок свёл от спазмов, и я понял, что больше не выдержу. Поднявшись на ноги, я едва не рухнул снова, но каким-то чудом удержался. Пошатываясь, я побежал в сторону ванной, всё сильнее ощущая, как горло сжимает, а к груди подкатывает новая волна рвоты. Я открыл дверь и рухнул на колени перед унитазом. Меня снова вывернуло наизнанку. Я хватался за холодный фарфор, сжимая его как спасательный круг, пока меня трясло. Из спальни послышались шаги. Она накинула халат, не торопясь, без лишних слов. Я услышал, как она начала убирать в комнате, словно это была рутина, как будто ничего особенного не произошло. Она вытирала ковёр, пока я корчился в туалете, срываясь на новую волну рвоты. Ни слова, ни взгляда. Только её равнодушные движения и эта проклятая тишина. Я не помню, сколько времени провёл там, на полу. Чувство полного опустошения переполняло меня, когда я, наконец, смог встать. Лицо пульсировало от приступов рвоты, и я знал, что выгляжу ужасно. В зеркале мелькнула разбитая версия меня самого: воспалённые глаза, серая кожа, безжизненный взгляд. Но я не придавал этому значения. Я вышел из туалета, даже не представляя, как плохо выгляжу. Тело само двигалось, будто по инерции. Войдя в спальню, я сел на край кровати молча, не зная, что сказать или как продолжать жить после всего этого. Она снова сидела там, уже одетая, но всё так же неподвижная и равнодушная. В комнате повисло тяжёлое молчание. Я уставился в одну точку, чувствуя, как внутри всё поглощает чернота. Через минуту она подошла и села рядом, аккуратно, будто опасаясь, что любое резкое движение разобьёт хрупкий мир, который сейчас нас окружал. В её жестах было что-то знакомое, даже успокаивающее. Она посмотрела на меня с лёгкой усмешкой — горькой, но спокойной. «Когда ты лёг на кровать, — начала она тихо, — ты снова начал рыдать. Ты обнимался со мной, как будто искал утешения. Лез в объятия, словно не хотел отпускать. Я восприняла это как знак…» Она замолкла, и в тишине я почувствовал, как слова отразились в голове эхом. Я закрыл лицо руками, почувствовав, как тяжесть мира раздавила меня окончательно. Слова её тонули в шуме моих мыслей, в этом невыносимом хаосе внутри. Я просто сидел, молча, опустошённый, глядя в никуда. Перед глазами плыли тени, какие-то обрывки воспоминаний и образов, но я не мог ни на чём сосредоточиться. В груди пульсировало глухое чувство отчаяния, такое же безликое и бесконечное, как тьма за окном. Минуты текли, растягиваясь в вечность. Я даже не знал, сколько времени прошло, пока наконец не услышал свой собственный голос — хриплый, тихий, словно он шёл откуда-то извне. — Ты никогда не поймёшь, что творится у меня в голове… — Эти слова прозвучали как признание, как крик отчаяния, несмотря на их приглушённый тон. Я даже не ждал ответа — понимал, что никакие слова не могут изменить того, что происходит внутри меня. Она не сказала ничего в ответ. Просто тихо, осторожно обняла меня, прижалась ближе, будто надеялась этим жестом снять с меня часть той боли, что я носил в себе. Я почувствовал её тепло, её заботу, но не мог ответить тем же. Я был слишком поглощён своим мраком. — Зато я всегда буду рядом, — сказала она тихо, голос её дрожал, но в этих словах было столько решимости. Она хотела быть опорой, хотела помочь, но я не был уверен, что это именно то, что мне нужно. А нужна ли мне вообще такая компания? Сомневаюсь. Я потерялся в собственных мыслях, в своих сомнениях и страхах, и даже её присутствие рядом казалось чужим. Я просто сидел, чувствуя её руки на своих плечах, и думал: а что дальше?

***

На следующий день я вернулся домой, словно призрак, потерянный в своём собственном теле. День прошёл в каком-то тумане, и все эмоции, пережитые накануне, смешались в одну огромную массу, которую я просто не мог разгрести. Я знал, что что-то должно измениться, что-то должно сдвинуться внутри меня, но этого не происходило. Казалось, будто я застрял в этой бесконечной петле, где каждый шаг вперёд приносил только ещё больше боли. Открыв дверь, я сразу ощутил в комнате что-то новое, непривычное. Он ждал меня.Q. Сидел в углу гостиной, один, по-детски скрестив ноги, и что-то бездумно листал на телефоне. Услышав звук открывшейся двери, он поднял на меня глаза — удивлённые, настороженные. Он всегда чувствовал, когда что-то не так, даже если я не произносил ни слова. Я стоял в дверях несколько секунд, не в силах пошевелиться. Всё, что я хотел сказать, застряло в горле. В груди сдавило, и это ощущение — это неизбывное чувство пустоты — стало невыносимым. Я сделал пару шагов вперёд, а потом ещё один, пока не оказался прямо перед ним. Он поднял голову, смотря на меня снизу вверх, ожидая, что я что-то объясню, как-то проясню, что же происходит. Но я не мог. Не хотел. Я просто молча опустился перед ним на колени и обнял его. Накрыл его плечи руками, притянув ближе. Он замер в моих руках. «Просто будь здесь», — подумал я, но вслух ничего не сказал. Моё лицо оказалось у него на плече, и я закрыл глаза, погружаясь в этот странный, неожиданный момент. Я почувствовал, как Q. медленно, очень неловко, как будто боясь сделать что-то не так, обхватил меня руками в ответ. Его объятие было неуверенным, но тёплым. Он был растерян, и я понимал, что он не знал, что сейчас происходит. Но в этот момент мне было всё равно. «Q.» — хотел я что-то сказать, но не нашёл слов. Горло пересохло, мысли спутались, и я снова замолчал. Он только крепче сжал руки вокруг меня, словно пытался сказать без слов, что всё будет нормально, хотя я точно знал, что он сам не уверен в этом. Когда я наконец ослабил объятия, он отодвинулся, посмотрел на меня с тревогой в глазах, пытаясь прочитать на моём лице хоть какой-то ответ. Но я просто кивнул ему, как бы давая понять, что больше ничего объяснять не буду. Усталость и боль перемешались, но в его глазах я увидел что-то, чего мне давно не хватало — понимание, пусть даже не до конца осознанное.

***

Я знал, что вопрос с его отцом нужно было решать, и чем раньше, тем лучше. Я набрал номер его мужчины, пальцы дрожали на кнопках. В голове прокручивались разные варианты, как может пойти этот разговор, но ни один из них не выглядел приятным. Мне приходилось сталкиваться с такими типами раньше, и каждый раз всё сводилось к одному — деньги. Вопрос был только в том, сколько. Гудки длились вечно, но он наконец поднял трубку. Голос у него был хриплый, надменный, как у тех, кто уже привык диктовать свои условия. Слово за слово, разговор тек медленно и напряжённо. Я выдохнул, собравшись с мыслями, и сказал напрямую: «Можно ли решить вопрос деньгами?» Эти слова повисли в воздухе, как грозовая туча. На той стороне провода воцарилось молчание. Казалось, он взвешивал что-то, прикидывал, искал, сколько можно выжать из этой ситуации. Меня трясло от злости, но я знал, что если сейчас сорвусь, это только усугубит положение. Наконец он заговорил снова, медленно и с едва уловимой усмешкой: «Вопрос можно решить, но цена будет немаленькой». И когда он назвал сумму, я почувствовал, как внутри всё оборвалось. Сумма была почти заоблачной. Я даже не знал, откуда у него взялось такое наглое число. Сумма была настолько велика, что взять её с ходу было невозможно. Мне пришлось бы брать кредит, который я выплачивал бы долгие годы. Каждый месяц эти деньги вырывали бы у меня кусок жизни, заставляя помнить об этой сделке. Я почти физически почувствовал, как вес этого решения давит на плечи. Но, несмотря на всё это, я понимал, что другого выхода нет. «Я согласен», — произнёс я, стараясь держать голос ровным, хотя внутри всё бурлило. Слова эти давались тяжело, как будто я сам подписывал приговор своей свободе, своим планам на будущее. Но я был готов на всё, лишь бы Q жил спокойно. Лишь бы это бремя, которое висело на его плечах, наконец исчезло. Я готов был заплатить любую цену за его свободу, даже если это означало продать свою. На другом конце провода послышался короткий смешок, словно он ожидал именно такого ответа. Разговор закончился быстро. Я сидел с телефоном в руках, глядя в никуда, пытаясь осознать, что только что произошло. Внутри всё было пусто. Когда я пересчитал нужную сумму в последний раз, то Пачки денег казались мне чем-то абстрактным, не связанным с реальной жизнью. Сумма лежала передо мной, и казалось, что с каждым пересчётом эти деньги давили всё сильнее, будто не цифры увеличивались, а груз на моих плечах. И наконец, мужчина не выражая ни капли эмоций, сунул деньги в спортивную сумку, будто это был просто очередной скучный рабочий день. Сделка завершена. Деньги уплачены. Вопрос закрыт. Но я не чувствовал никакого облегчения. Ничего, кроме пустоты.Я ожидал, что хотя бы какая-то часть меня почувствует удовлетворение — я ведь сделал это для Q. Я избавил его от ужасной связи с этим человеком. Но вместо этого меня накрыло холодной волной разочарования и стыда. Я не мог отделаться от мысли, что это всё было неправильно. Что я предал не только себя, но и его. Я купил его свободу, но в то же время продал что-то внутри себя. Меня начал душить вопрос, который я никак не мог выбросить из головы: «Что бы подумал Q, если бы узнал обо всём этом?» Я представил его взгляд — сначала недоумение, потом боль, а затем то неизбежное разочарование, которое отразилось бы на его лице, как только он осознал, что я заключил эту сделку с его отцом. Как бы Q отнёсся к этому? Я знал ответ — он бы разочаровался во мне. Он бы увидел во мне того, кто не смог решить проблему иначе. Того, кто выбрал путь наименьшего сопротивления, несмотря на то, что он был самым грязным из всех возможных. Когда я вернулся домой, Q встретил меня обычным своим взглядом, спокойным, но настороженным. Он не знал, что произошло, и не должен был знать. Я посмотрел на него, на его невинное лицо, и внутри всё сжалось. — Всё в порядке? — спросил он, заметив мою отстранённость. Я кивнул, пытаясь выдавить из себя слабую улыбку. «Да, всё в порядке», — соврал я, зная, что теперь мне придётся жить с этой ложью. Всё шло гладко, но всё же не так, как мне хотелось бы. С одной стороны, жизнь начала понемногу налаживаться, Q. отдыхал на летних каникулах, а с Х. не было никаких контактов — с того самого момента. Мне пришлось устроиться на вторую работу. Не сказать, что я был в восторге от этого решения, но другого выхода не было. Деньги нужны были здесь и сейчас. Вечерами я стал работать удалённо, выполняя различные задания и помогая компаниям с аналитикой. Всё это было рутинно и далеко от того, чем я хотел бы заниматься, но платить по счетам было нужно. Теперь дни стали ещё более загруженными. Утром я, как обычно, собирался на основную работу. Просыпался рано, едва успевая собраться. кофе на ходу или бутерброд в дороге. В офисе — те же отчёты, встречи с коллегами, задачи, которые порой казались бесконечными. Я уже не отвлекался на мысли о Х. или тех событиях, которые выбили меня из колеи. Всё было сосредоточено на одном — успеть всё сделать. После работы я возвращался домой, но отдыхать уже не удавалось. Q. встречал меня, как обычно, с вопросами о дне и просьбами помочь с какой-то ерундой, которая, впрочем, казалась ему важной. Я старался уделить ему хотя бы немного времени, но мысли всё время возвращались к второму рабочему ноутбуку, лежащему на столе. В голове крутились задачи, которые нужно было сделать вечером, чтобы успеть заработать лишнюю копейку. После ужина я садился за вторую работу. Вначале всё шло тяжело: голова уже не варила после основного рабочего дня, и каждое новое задание казалось глупым и лишённым смысла. Но со временем я втянулся. Пару часов работы вечером стали для меня нормой. Иногда я задерживался допоздна, загружая себя заданиями больше, чем следовало бы. Порой вставал из-за стола уже за полночь, чувствуя, как глаза слипаются, а в голове пульсирует усталость. Рабочие будни начали сливаться в одну длинную полосу. Весь день был расписан по часам: утро — офис, вечер — вторая работа. Удивительно, но в этой загруженности я нашёл какое-то подобие порядка. Все те вещи, которые раньше тревожили меня — долг перед банком, неразрешённые личные моменты — перестали так давить. Теперь у меня просто не было на них времени. Ощущения были смешанные. С одной стороны, я чувствовал, что работаю на износ. Усталость накапливалась, и порой я ловил себя на том, что хочу просто закрыть глаза и заснуть, но всё равно заставлял себя работать дальше. С другой стороны, мне нравилось, что я держу ситуацию под контролем. Кредит больше не казался такой огромной проблемой — понемногу я выплачивал долг, и это давало ощущение, что всё-таки можно выбраться. Единственное, что меня беспокоило — это как долго я смогу так продолжать. В конце концов, всё это — двойная работа, постоянная усталость — не могло длиться вечно. Иногда я думал о том, что в какой-то момент я просто не выдержу и рухну. Но пока у меня хватало сил, я продолжал двигаться вперёд.

***

Это был один из редких вечеров, когда я мог позволить себе просто отдохнуть. телефон молчал, и, впервые за долгое время, я не думал ни о работе, ни о людях, рожи которых наблюдал каждый день. Тусклый свет лампы едва освещал гостиную, а в руках медленно остывала чашка чая. Я сел на диван, устало откинувшись назад, и впервые за долгое время почувствовал странное чувство, словно мир вокруг остановился. Это был момент тишины, какой-то ненормальной, почти пугающей. В голове пронеслись мысли о том, как же мне стало невыносимо тяжело балансировать между моей профессией и личной жизнью, которая трещала по швам. И тут в дверь постучали. Стук был глухим, но настойчивым. Сначала я подумал, что это кто-то из соседей, кто опять забыл свои ключи или пришёл с какой-то мелкой просьбой. Я неторопливо поднялся с дивана и направился к двери. Повернув ключ, открыл её, не ожидая ничего необычного. Но Передо мной стояли двое полицейских в форме и ещё двое в штатском — они выглядели официально и строго, словно собирались делать нечто важное. На их лицах не было намека на дружелюбие. Рядом стояла женщина в очках — её жесткое лицо и папка с документами в руках сразу выдавали, что это кто-то из опеки. — мистер Фэнг? — один из полицейских посмотрел на меня, и его голос прозвучал не как вопрос, а как утверждение. — Да, это я. Что случилось? — спросил я, даже не успев осмыслить, что передо мной полиция. Женщина посмотрела мне в глаза, и в её взгляде я уже почувствовал холод. — Мы получили жалобу, — начала она сухо, без эмоций. — Биологический отец вашего подопечного связался с нами и утверждает, что у вас нет прав на воспитание мальчика. Меня словно окатило холодной водой. Секунды тянулись, как будто я стоял в замедленной съёмке. Я не мог сразу понять, о ком идёт речь. Но потом понял. Все сомнения исчезли. Я ощутил, как под ногами словно начала рассыпаться почва. — Вы… что? — мой голос дрогнул, и я сделал шаг назад, впуская их в прихожую. — Это какая-то ошибка. — Мы обязаны забрать ребёнка, пока не будут выяснены все обстоятельства, — продолжила женщина, не оставляя мне ни капли шанса возразить. Я попытался объяснить, но полицейские словно не слышали меня. Я видел, как они переглянулись, как будто всё уже было решено, и мои слова ничего не значили. Паника накатила волной. Это был тот момент, когда ты чувствуешь, что мир рушится прямо у тебя под ногами, и никакие слова, никакие попытки удержать контроль не имеют смысла. Я чувствовал, как мои пальцы дрожат, как дыхание становится поверхностным, и мне приходилось прилагать усилия, чтобы не потерять самообладание. — Это ошибка, — сказал я, стараясь звучать твёрдо, но голос предательски дрожал. — Я забочусь о нём. — Мы понимаем — спокойно ответила женщина, даже не поднимая на меня взгляда, продолжая что-то искать в своей папке с бумагами. — Но это не в нашей компетенции. Пока не будет выяснено, кто имеет законные права на ребёнка, он должен быть помещён под нашу защиту. Я услышал позади себя слабый шорох. Мальчик вышел из своей комнаты, на его лице был страх, смешанный с растерянностью. Он сжимал мою руку, прижимаясь к ноге, словно пытаясь спрятаться. Он ничего не говорил, но его глаза, широко раскрытые от ужаса, были громче всяких слов. — Нет… пожалуйста, вы не понимаете, — теперь я говорил быстро, захлёбываясь словами, и даже не заметил, как мой голос перешёл на шёпот. — Я заботился о нём. Он не может вернуться к своему отцу. Вы должны это понимать, его отец… он не может… — мистер — один из полицейских сделал шаг вперёд, прервав меня. — Мы здесь не для того, чтобы обсуждать семейные обстоятельства. Наше дело — исполнить распоряжение. — Но вы не можете просто так его забрать! — я повысил голос, не в силах сдержать отчаяние И в их глазах не было никакого понимания. Я был просто очередным случаем в их длинном списке дел. Мальчик тем временем крепче прижался ко мне, его руки сжимали мою рубашку. Он не произнёс ни слова, но я чувствовал, как его пальцы цепляются за меня с отчаянием, словно он понимал, что всё это не игра. Я опустил руку ему на плечо, стараясь внушить хотя бы немного уверенности, хотя внутри у меня всё кричало от страха. Я не знал, что делать. — Пожалуйста, — я обратился к женщине из опеки, в последний раз пытаясь найти в ней хоть каплю человеческого понимания. — Позвольте ему остаться. Хотя бы на эту ночь. Мы можем обсудить всё утром, вы получите все документы, что вам нужны. Только дайте ему ещё один день. Она подняла на меня взгляд, и в её глазах было что-то странное, непоколебимое. Она медленно покачала головой. — Это не моя задача. Следующие несколько часов слились в одну мутную и беспокойную линию, как какой-то кошмар наяву. Я стоял, пока полицейские вели мальчика к машине, его глаза ещё раз встретились с моими, полные испуга и непонимания. Он не плакал — возможно, был в шоке, как и я. Внутри всё сжалось, но мне не оставили выбора. Я пытался удержать его, пытался спорить, но ни одна из моих попыток не имела значения. Все мои доводы были, как пустой звук для тех, кто уже вынес свой приговор. А потом начались допросы. Я сидел за тускло освещённым столом в отделении полиции. С каждой новой сессией вопросов комната казалась мне всё меньше, воздух стал каким-то вязким, а время замедлилось. Два детектива напротив меня сменялись раз за разом, и каждый раз их вопросы не менялись, словно они намеренно пытались довести меня до предела. Они смотрели на меня с любопытством, которое я встречал только на операционном столе, когда врачи изучают пациента до мелочей, ища скрытые изъяны. Только на этот раз я был пациентом, и не было никакого выхода из этой процедуры. — Почему мальчик живёт с вами? — спросил один из детективов, уже не впервые. Голос его был утомлённым, будто он тоже устал от повторений. Я снова объяснил, как в первый раз: его отец не заботился о нём, ему было все равно на него. казалось, что это должно было вызвать хоть какое-то понимание, но детективы просто кивали, делая пометки, но явно не заинтересованные в истине. — Чем вы занимаетесь с ним, когда находитесь дома? — снова спросили меня, и я почувствовал, как сердце замерло. Сколько раз мне ещё нужно было повторять одно и то же? — Мы просто живём, — ответил я устало, ощущая, как каждое слово стало тяжёлым. Я больше не пытался ничего доказывать. — Он делает уроки. Мы готовим ужин. Смотрим фильмы. Ничего особенного. Мои слова снова пропали в пустоте. Детективы переглянулись, что-то записали, и задали тот же вопрос, только немного по-другому, будто пытались поймать меня на несоответствии. Я замолчал. В какой-то момент я просто перестал отвечать. Моя голова пульсировала от усталости, от отчаяния, от этой безнадёжной борьбы, в которой мне не оставляли ни малейшего шанса. Какой смысл было говорить, если мои слова всё равно не имели никакого веса? Когда я наконец думал, что допросы закончились, мне принесли лист бумаги и ручку. — Доктор Фэнг, вам нужно написать рапорт, — сказал один из детективов. — Просто опишите, чем вы занимались вчера. Все в деталях. Я едва мог верить, что всё это действительно происходит. Вся моя жизнь до сих пор была расписана по минутам — операции, графики дежурств, короткие моменты отдыха, но сейчас они заставляли меня фиксировать то, что казалось настолько обыденным, что я никогда бы не подумал, что когда-нибудь вспомню эти мелочи. А теперь всё это становилось ключом к их игре. Я вздохнул, с трудом сдерживая раздражение и страх, и взял ручку. «Вчера был обычный день…» Я начал писать, и неожиданно воспоминания всплывали одно за другим, яркими фрагментами. Детали, которые я сам не осознавал, начали выплёскиваться на бумагу. Вот мы сидели на кухне, я резал овощи для ужина — было спагетти с соусом. Мальчик тихо сидел за столом, листая какую-то книгу, а потом спросил меня о том, как устроен мозг. Я помню, как рассказывал ему, сдерживая смешок — дети всегда задают такие вопросы неожиданно, в самый неподходящий момент. «Мы посмотрели какой-то старый фильм перед сном. Он выбрал его, хотя я, если честно, был слишком усталым, чтобы возражать. Что-то про динозавров. Он заснул на диване, и я перенёс его в постель…« Чем дальше я писал, тем больше вспоминал. Удивительно, как каждый момент запечатлелся в моей памяти. Вот он, ребёнок, спрашивал меня о планах на завтра. Я обещал, что отвезу его в парк. Эти мелочи, простые и повседневные, теперь имели огромную важность. На мгновение мне показалось, что эти слова на бумаге смогут доказать, что мы просто жили, как любой другой взрослый с ребёнком. Когда я закончил писать, детектив взял листок и начал читать. Я смотрел на него, и в его лице ничего не изменилось. он снова взглянул на меня. — У нас есть информация, что вы недавно взяли крупный кредит, — сказал он, листая какие-то бумаги на столе. — Скажите, для чего? мы не заключили никаких официальных договорённостей. Вся сделка была незаконной, и если бы об этом узнали, то я бы оказался не просто под подозрением, а в серьёзных юридических проблемах. Я сделал паузу, стараясь не выдать своего волнения. — На отпуск, — наконец сказал я, пожимая плечами. — Я собирался взять паузу, поехать куда-нибудь отдохнуть. Устал от работы. Детектив вскинул бровь, но не стал настаивать. Он просто что-то отметил в своих записях, не переставая внимательно смотреть на меня. Воздух был тяжёлым, давящим, и в голове медленно оседала реальность происходящего. Я знал, что это может случиться, но никак не был готов к тому, насколько быстро и беспощадно всё разрушится. «Ты всегда проигрываешь,» — мелькнула мысль в голове, и я почувствовал, как сердце сжимается от этого осознания. Эдгар. Q. Они были для меня важны, но каждый раз я не мог их удержать. Каждый раз что-то ускользало. Я пытался исправить свои ошибки, пытался быть лучше, быть тем, кем не смог стать тогда, в прошлом. Но что изменилось? Ничего. Я снова оказался наедине с пустотой и чувством собственного бессилия. Мозгами я понимал, что проиграю это дело. Как бы сильно я ни пытался, как бы ни доказывал свою правоту, система не на моей стороне. Всё, что у меня было, — это мои слова и боль, которую никто не собирался слушать. А у отца мальчика были все права. Он мог сказать всё что угодно, обвинить меня в чём угодно, и я не мог противостоять этому. «Они думают, что знают лучше,» — мелькала мысль. Все эти люди в опеке, в полиции. Они видели меня чужаком, человеком, который не должен был вмешиваться. Им было всё равно, что я пережил, что Q пережил. Они видели только бумаги, документы, формальности. Они не понимали, что я был для него важен, что он был важен для меня. Но слова этого не передадут. Я в сотый раз повторял одно и то же, монотонно, без каких-либо эмоций, как на автомате. — Мы с ним просто жили вместе. Я заботился о нём, потому что его отец… ну, вы знаете, его отец явно не справлялся. Я не удерживал его силой, он не хотел возвращаться домой. Я пытался помочь, понимаете? Они смотрели на меня с каменными лицами. Каждый раз одно и то же: холодные, безразличные взгляды, что сверлили меня, но ничего не выражали. Им было плевать на мои слова. Для них я был всего лишь взрослым мужиком, который жил с чужим ребёнком — подозрительная ситуация сама по себе. Мои объяснения казались им только оправданиями. — Вы понимаете, как это выглядит, да? — произнёс один из них, тот, что сидел напротив. — Одинокий мужчина и мальчик, который не ваш родственник, в одной квартире. Сколько ему лет? — Одиннадцать, — ответил я, выдохнув. — Но это не то, что вы думаете. Никаких скрытых мотивов, никаких… этого, что вы себе придумали. Но они не слушали. И я это понимал. Им нужна была определённая реакция. Потом они перешли к «проверке». Это было унизительно. Они включали фильмы, «проверяя мою реакцию». Я сидел там, напротив экрана, стараясь выглядеть как можно более безразличным, но внутри меня всё кипело. Это было каким-то извращённым цирком. Они надеялись увидеть в моём взгляде что-то, что могло бы подтвердить их гипотезу. Моя кожа горела от унижения, но я держался. Плевать на всё это, плевать на их тупые методы. Мой мозг был затуманен, я не знал, сколько времени прошло с тех пор, как они забрали Q. Часы или дни? Каждая минута растягивалась до бесконечности, и я снова и снова переживал этот момент в голове. Я пытался вспомнить, был ли какой-то способ остановить это, но знал — не было. Всё это было неизбежным. — Почему вы позволили мальчику остаться у вас? — снова спросили они. Словно я мог дать им ответ, который они ещё не слышали. Я вздохнул, чувствуя, как уходит последняя капля терпения. — Он просто хотел безопасности. У него не было дома, понимаете? А я хотел, чтобы он был в порядке. Я не собирался его удерживать. Он просто… он был для меня как сын. Вот и всё. Они продолжали смотреть на меня, как на подозреваемого. Меня раздражало, как легко они всё упрощали. Для них я был взрослым мужиком с ребёнком — и это всё, что им нужно было знать, чтобы решить, что со мной что-то не так. Им было плевать на то, что я пытался помочь, на то, что Q был в беде, на то, что я был единственным, кто действительно слушал его. — Нам трудно это понять, — сказал один из полицейских. — Вы ведь взрослый мужчина. Вы один. Зачем вам заботиться о чужом ребёнке? Этот вопрос звучал, как нож в сердце. Я снова посмотрел на них, чувствуя, что меня всё больше и больше раздавливают стены этой комнаты. — Потому что я знал, каково это — быть одному, — ответил я наконец, сжав кулаки под столом, чтобы не дать своим рукам задрожать. — Потому что я когда-то тоже был таким ребёнком. И если бы кто-то тогда помог мне… может, я бы не был тем, кем я стал сейчас. Но они не слушали. Я чувствовал это. Все мои слова разбивались о стену их предвзятости. Я шёл домой по тёмной улице, и каждый шаг давался всё тяжелее. Казалось, что усталость вплелась в мышцы, стала частью моего тела, пропитала каждую клетку. Всё это было как бесконечный кошмар, из которого не выбраться. Каждый допрос, каждый подозрительный взгляд со стороны тех, кто должен был искать правду, а не грязь, оставлял след. Я чувствовал, как в груди глухо стучит боль — не физическая, но такая же мучительная. Когда я подошёл к своей двери, уже не осталось сил даже злиться. В голове было пусто, будто там больше нет места ни для чего — ни для мыслей, ни для чувств. Просто пустота и усталость. Я медленно вставил ключ в замочную скважину, и, как только дверь открылась, я понял, что что-то не так. Я вошёл внутрь, остановился на пороге, осматривая пространство перед собой. Квартира была перевёрнута вверх дном. Каждый уголок был тронут. Открытые ящики, разбросанные вещи, полные бардака шкафы, всё было перевёрнуто. Бумаги валялись по полу, книги лежали с разорванными страницами. В спальне всё было ещё хуже. Одежда валялась по полу, полки перевёрнуты, личные вещи выброшены наружу. Я нашёл презервативы, те самые, что я брал с собой для встреч с Х, валяющимися в открытом виде. Они даже их тронули. Их унизительный, тупой интерес к моей жизни распространился даже на такие мелочи, как эти чёртовы резинки. Это было омерзительно. Внутри всё кипело, но даже злости не осталось. Я был настолько истощён, что не мог больше реагировать. Я лишь тупо стоял среди этого беспорядка, чувствуя, как всё, что было моим, теперь разрушено и обесценено. Всё моё личное пространство было вскрыто, как рана, вывернуто наружу. Они ничего не нашли, конечно. Но этого было достаточно, чтобы сломать всё, что я пытался выстроить. Я медленно опустился на стул, чувствуя, как усталость накрывает меня волной. Я пытался бороться, пытался что-то доказать. Но в этот момент стало ясно: я проиграл. На следующий день, меня снова вызвали в участок. Это стало уже какой-то рутиной — как будто вся моя жизнь превратилась в череду вызовов, допросов и ожидания. Я шёл туда, чувствуя себя настолько измотанным, что почти перестал думать о том, что будет дальше. Всё стало каким-то отстранённым, как в кошмаре, который просто продолжается, и из которого не проснуться. Когда я вошёл в полицейский участок, за стойкой сидел тот же офицер, что встречал меня прошлый раз. Он бросил на меня короткий, почти презрительный взгляд, будто я был чем-то неприятным, но неизбежным, и затем повёл в кабинет, где меня снова ждали. Комната была знакомой — те же стены, те же угнетающие тусклые лампы. Всё вокруг выглядело одинаково серым и безжизненным. Когда я сел за стол, передо мной снова появились двое полицейских и женщина из опеки, которую я уже видел несколько раз. Наконец, один из них поднял голову и заговорил. — Мы провели дополнительное расследование по поводу выдвинутых против вас подозрений. — Он остановился, делая паузу, как будто ждал, что я скажу что-то в своё оправдание. Но я молчал, и он продолжил. — Подозрения в извращениях и незаконных действиях в отношении ребёнка не подтвердились. Слова звучали формально, как будто они читали текст с бумаги, но я уловил в их голосах что-то похожее на разочарование. Будто они ожидали другого исхода, какого-то более грязного и отвратительного, который бы окончательно подтвердил их предвзятые взгляды на меня. Я чувствовал, как в груди что-то болезненно сжалось от этого. Они говорили это так, будто я всё равно был виноват — просто по факту. Виноват в том, что живу не так, как им кажется правильным. Их взгляды пронзали меня, но мне уже не было дела. Всё внутри давно притупилось. — Но, — продолжил второй полицейский, поднимая на меня глаза с ещё большим холодом, — это не меняет положения мальчика. — Он сделал паузу, словно нарочно, чтобы насладиться своим следующими словами. — Мальчик всё равно должен будет вернуться в свою семью. Его отец подал официальное заявление, и по закону он имеет на это право. Мы обязаны передать его обратно в родительский дом. Я смотрел на них, чувствуя, как внутри всё медленно рушится. Слова были как ледяные стрелы, пронизывающие моё сознание. Всё это время, все мои попытки защитить Q, всё было напрасно. Они не хотели видеть правды. Для них была только бумага, только закон, только то, что написано чёрным по белому. Им не было дела до того, что Q не хочет возвращаться домой, что он боится своего отца. Им всё равно. В их мире прав тот, у кого есть официальные права, а всё остальное неважно. — Он не может туда вернуться, — произнёс я, чувствуя, как голос начинает дрожать от напряжения. — Его отец… он… вы не понимаете, что с ним может произойти. Он не хочет туда возвращаться. Женщина из опеки подняла на меня свои глаза, но в них не было никакого сочувствия. — Это решение суда. Мы ничего не можем сделать, — произнесла она, складывая руки перед собой, как будто это её устраивало. — Мы обязаны следовать процедуре. Вы, мистер Фэнг, не являетесь законным опекуном. По закону, он должен быть возвращён в семью. Я хотел кричать, хотел сказать им, что они совершают ошибку. Но каждый мой аргумент разбивался о холодную стену законных процедур. Для них всё это было чисто формальной процедурой, где не было места ни состраданию, ни здравому смыслу. — Вы понимаете, что это неправильно, — выдохнул я, осознавая, что спорить бесполезно. — Он вернётся в дом, где ему будет хуже. Полицейские обменялись взглядами, но никто не ответил на мои слова. Они молчали, давая мне понять, что это не имеет значения. — И последнее, — снова заговорил тот, кто сидел напротив. — Вы можете уйти под залог. Ситуация с мальчиком закрыта, но вам всё равно предъявлены другие обвинения — незаконное удержание ребёнка и препятствие возвращению его в семью. Суд вынесет решение позднее. Я смотрел на него, чувствуя, как внутри всё замедляется. Залог. Они отпустят меня под залог, как будто я преступник. Как будто я сделал что-то ужасное. Весь этот кошмар был далёк от справедливости, и я не мог ничего изменить. — Я могу хотя бы увидеться с ним напоследок? — тихо, почти шёпотом спросил я, опустив взгляд на стол перед собой. Это был последний вопрос, который оставался у меня на устах. Всё внутри затихло, но боль от потери не отпускала. Я понимал, что вряд ли увижу Q снова, но в душе ещё теплилась слабая надежда. Может, хоть прощание дадут? Может, мне дадут шанс сказать ему последние слова, хотя бы объяснить, что я не бросил его, что пытался помочь до последнего. Полицейские обменялись взглядами, как будто ждали от меня этого вопроса. Всё, что я говорил или делал, для них не имело никакого значения. — Извините, — наконец сказал один из них, даже не поднимая глаз от бумаг. — Это невозможно. Отец мальчика подал заявление, и в рамках судебного разбирательства был выдвинут запрет на ваше приближение к ребёнку. По закону вы не имеете права встречаться с ним. Запрет. Ещё одно решение, которое лишало меня любой возможности хотя бы попрощаться с мальчиком, которого я старался защитить. — Это абсурд, — сказал я, чувствуя, как в горле пересохло. — Я… я просто хочу увидеть его. Хоть на минуту. Вы же понимаете, что я не причинил ему никакого вреда. Женщина из опеки скрестила руки на груди, глядя на меня с усталым выражением лица, как будто ей всё это было давно неинтересно. — Мы понимаем, что ситуация сложная, — произнесла она, механически, будто заучила эти слова, не вкладывая в них никакого смысла. — Но есть закон. И мы обязаны следовать ему. Вы не можете встречаться с мальчиком, пока действует запрет, выданный его отцом. Запрет. Какое это имело значение для того, кто был готов на всё, чтобы защитить ребёнка? Этот формальный набор слов, который они произносили с равнодушием, был словно приговор. — Я не причинил ему никакого вреда, — повторил я, уже не веря, что мои слова что-то изменят. — Вы знаете это. Вы сами говорили, что подозрения не подтвердились. Они снова молчали. Полицейский просто склонился к своим бумагам, словно уже не видел во мне ничего интересного. — Это уже не имеет значения, — добавил он сухо. — Суд всё решит. Когда я вышел из участка, воздух показался тяжелым и липким. Сразу захотелось избавиться от всего этого. Я ослабил галстук, чувствуя, как он душил меня последние несколько часов, словно символ всего того давления, которое я не мог больше выносить. Проклятый галстук, проклятая бюрократия. Усталость не отпускала — я был будто выжатым, и каждое движение давалось с трудом. Я рывком вытащил сигарету, чиркнул зажигалкой, прикурил, и первое затяжное облако дыма медленно разлилось по воздуху. Что ж, блять, за закон у нас такой идиотский? Как вообще можно оставить ребёнка в руках того, кто не заботится о нём, кто просто видит в нём инструмент контроля? Мои мысли мешались, злость поднималась всё выше, и я почти харкнул под ноги, не сдержавшись от этой волны гнева. Но в последний момент заметил, что рядом проходил участковый. Едва сдержался. Сигарета медленно тлела, я нервно делал затяжки, но даже никотин не помогал унять это неприятное, тягучее чувство внутри. Мир вокруг был беспощадным и тупым, как этот чёртов участок. Телефон зазвонил в кармане. Х. Я закатил глаза. Сам дурак, что вообще поднял трубку. — Ну? — резко спросил я, ещё не успев выдохнуть раздражение, скапливающееся внутри. — Чего ты хочешь? — ты чего так резко то? , — её голос был спокойным, почти насмешливым, что только больше раздражало. — Тебе бы расслабиться, Фэнг. Слишком ты напрягаешься. Может, вечером встретимся? Выпьем, поболтаем? Я выпустил дым через зубы, чувствуя, как внутри всё закипает. Она что, всерьёз думает, что сейчас самое время для свиданий? — Да тебе бы только одно в голове! — воскликнул я, не сдерживая больше эмоций. — Сколько можно? У меня жизнь к чёрту летит, а ты всё про выпивку и «расслабься»! Как ты вообще не видишь, что происходит вокруг, а? Я сделал глубокую затяжку, на мгновение почувствовав, как сигаретный дым обжигает лёгкие, и остановился. Сердце колотилось как сумасшедшее, и я стоял среди толпы, чувствуя, как злость плавно переходит в пустоту. Хотя, Может, она права? Может, действительно нужно просто расслабиться, выпить, забыться? Всё равно ничего уже не вернуть. Никакого Q, никакой надежды. Одна безысходность. Я выдохнул, затушив сигарету о стену, и через секунду произнёс: — Ладно… может, ты права.

***

Она лежала на кровати, задницей кверху, словно какая-то сломанная кукла, подставив своё тело, как будто превратилась в предмет, без малейших признаков жизни. Мне это напоминало нечто неживое и ненужное, как мусор, который забыли выбросить. Честно говоря, её лицо в этот момент вызывало во мне отвращение. Это опустошённое выражение, без эмоций, без искры жизни, когда она погружалась в полное смирение, усугубляло моё внутреннее омерзение. Я никогда не любил смотреть на неё, а в такие моменты — тем более. Она, казалось, полностью сдалась, губы были плотно сжаты, глаза опущены вниз, как будто даже не хотела видеть происходящее. Я знал, что в глубине души она, вероятно, ждала чего-то другого, большего, более возбуждающего, возможно, какого-то нового опыта. Но мне было всё равно. Она могла бы захотеть чего угодно, но я давно перестал задаваться вопросом, что её волнует. Всё, что меня интересовало в тот момент — это полное отсутствие необходимости встречаться с её взглядом. Я выбирал эту позу специально. Я не хотел видеть её лицо, меня до сих пор раздражало всё, что касалось её. Её запах, её движения, даже само её присутствие. Внутри всё было настолько перегоревшим, что я не мог даже испытывать раздражение — это был просто холодный автоматизм, как выполнение скучной работы. Она молчала и терпела. Так, как будто уже давно смирилась с тем, что её желания не имеют значения, а наши отношения давно утонули в болоте. Тишина была ещё одной из её форм капитуляции. И не только её желания — мои собственные перестали что-либо значить. Я давно не делал этого из желания или страсти. То, что происходило, было безжизненным ритуалом, лишённым всякого смысла. Я не чувствовал ничего. Не возбуждение, не удовлетворение — просто усталость. Я выполнял это действие не потому, что хотел, а потому что чувствовал странную обязанность продолжать этот фарс. Мы застряли в этом болоте, и этот механический секс был единственным, что ещё поддерживало видимость какого-то движения в отношениях. Если бы не она, я бы, наверное, и не думал о сексе. Даже мастурбировать казалось грязным и утомительным. Вся эта близость — это было словно насилие над самим собой, попытка поддерживать то, что давно умерло. Но долг, этот изнуряющий, тягучий долг, не отпускал. Я просто выполнял свою роль, чтобы всё не развалилось окончательно, хотя внутри уже давно не осталось ничего живого. Теперь мы лежали рядом. Её тело прижималось ко мне, рука мягко обвивала мою грудь, как будто она искала в этом моменте какое-то утешение. Я же просто смотрел в потолок, чувствуя в руке тяжесть сигареты. Медленно стряхивал пепел в пепельницу на тумбочке — ту, что она купила специально для меня. Забавно, думал я, глядя на эту стеклянную безделушку с узорами. Возможно, она действительно любила меня, раз заботилась о таких мелочах. Ей было важно, чтобы у меня было всё, даже эти мелкие, незначительные вещи. Я горько усмехнулся, сделав ещё одну затяжку. А я? Я даже не мог заставить себя поцеловать её. Не хотел, чтобы её помада отпечаталась на моих губах, как клеймо, которое бы напомнило о чём-то, что давно перестало иметь значение. — Мы стали чаще этим заниматься, — вдруг тихо сказала она. Её голос звучал как-то неуверенно, будто она не хотела нарушать этот момент. — Я рада… А ты? Я посмотрел на сигарету, на то, как тлеет её край, и медленно выдохнул дым, наблюдая, как он растворяется в воздухе. — Я? — Я фыркнул, стряхивая пепел. — Я не знаю. Мне всё равно. Я почувствовал, как её рука дрогнула, тело напряглось. Она будто ждала от меня другого ответа, но я даже не повернул головы, продолжая смотреть в пустоту. — Ты не можешь так просто… быть равнодушным, — прошептала она, её голос стал чуть хриплым, словно она пыталась сдержать эмоции. — Это ведь о нас. О том, что между нами… Я повернул голову в её сторону, но не посмотрел в глаза. — А что между нами? — усмехнулся я, выпуская дым. — Мы просто делаем то, что должны. Ты этого хочешь. А я… — я на секунду замялся, почувствовав, как нарастает раздражение, — я просто следую сценарию. Она убрала руку, и я сразу почувствовал, как тишина между нами стала тяжёлой, давящей. Словно вся эта комната вдруг стала слишком тесной, а воздух — тяжёлым и густым. — Фэнг, — вдруг сказала она, её голос прозвучал неожиданно твёрдо, с ноткой, которая заставила меня на мгновение оторваться от своих мыслей. Её лицо было серьёзным, в глазах горело что-то новое, не знакомое мне. Она никогда раньше не говорила таким тоном. — Я серьёзно. Я хочу стать твоей женой. Слово «женой» повисло в воздухе, как будто оно само по себе не имело веса, но вдруг начало давить на меня. Я замер, пытаясь осмыслить её слова, но это казалось далеким, чужим, как будто кто-то говорил мне это через стеклянную стену. Женитьба? Я никогда всерьёз об этом не думал. Да я даже не знал, чего сам хочу от жизни, не то что жениться. Это всегда казалось чем-то чужим, чем-то, чего ждут другие, но не я. Я закурил новую сигарету, затянувшись так глубоко, будто это могло помочь мне разобраться в хаосе собственных мыслей. Она продолжила, не дождавшись моего ответа, и в её голосе прозвучала какая-то смесь усталости и решимости, как будто она уже давно подготовилась к этому разговору: — Пойми, ты уже не молод, — сказала она, теперь мягче, но всё ещё настойчиво. — Да и мне бы хотелось уже… определённости между нами. Чего-то серьёзного. Я внимательно посмотрел на неё, выдыхая дым, который медленно растворялся в воздухе между нами. . — Ты серьёзно? — наконец спросил я, не сдерживая саркастической улыбки. — Женитьба? Вот уж в чём, в чём, а в этом я точно уверен. Я этого не хочу. И не готов. Я смотрел на неё, но не видел в её глазах привычной обиды или слёз. Она просто молчала, как будто мои слова, несмотря на свою грубость, были тем, чего она уже ожидала. Её ожидания, которые она лелеяла, разбивались о моё равнодушие, как волны о скалу. Я чувствовал, что она всегда надеялась на что-то большее, чем то, что у нас было, но для меня это ничего не значило. Всё это — пустые слова, попытки придать смысл тому, что давно утратило его. Она на мгновение замолчала, её лицо словно потемнело, и я почувствовал, как воздух между нами стал тяжелее. Взгляд её глаз изменился — в них вспыхнуло что-то мрачное, словно она собиралась сказать то, о чём потом может пожалеть, но уже не могла удержаться. — Знаешь, — её голос прозвучал холодно, почти ледяно, будто она намеренно старалась сдержать эмоции, но при этом каждое слово было натянуто, как струна, готовая лопнуть. — Я ведь могу уволить тебя с работы. Как тогда. Это должно было заставить меня замереть, почувствовать страх. Шантаж? Правда? Я усмехнулся, почувствовав, как внутри начинает подниматься странное чувство насмешки, которое едва удерживалось от того, чтобы выплеснуться наружу. Ситуация становилась нелепой. До абсурда смешной. — Да делай что хочешь, — я произнёс с безразличием, вдыхая дым сигареты и выпуская его прямо перед собой, не отрывая от неё взгляда. — Мне уже всё равно. Её глаза чуть сузились, а брови дрогнули. Она явно не ожидала такой реакции. Видимо, была уверена, что её угрозы, как и прежде, заставят меня пойти на попятную, что она, как всегда, сможет надавить в нужный момент. Но теперь всё изменилось. Это больше не работало. — Ты, к слову, как в прошлый раз этого добилась? — я прищурился, язвительно усмехнувшись. — Неужели легла под начальника? Её глаза расширились в шоке, губы слегка дрогнули, но я уже не мог остановиться. Что-то внутри меня подталкивало двигаться дальше, заставляло говорить всё более резкие слова. — Да ты шлюха, Х. Мои слова прозвучали холодно, Они повисли в воздухе между нами, разрывая ту тонкую нить, что ещё могла связывать нас. Я видел, как она сжала челюсти, пальцы её рук побелели от напряжения, но она пыталась сохранить самообладание. Это было бесполезно. Всё уже было сказано. Мы пересекли ту черту, за которой не оставалось ни уважения, ни доверия, ни чего-то настоящего. Только обломки того, что когда-то было.

***

Фэнг сидел за тускло освещённым столиком в углу бара, в руке держал стакан с виски, медленно вращая его, наблюдая за тем, как жидкость лениво колышется в стекле. Он сделал короткий глоток, почувствовав, как обжигающее тепло растеклось по горлу, но даже это не могло заглушить усталость, которая давила на него изнутри. Его взгляд был понурым, почти пустым, когда он перевел глаза на Эдгара, который сидел напротив. он уже привычно изучал обстановку вокруг, его пальцы нервно постукивали по столу, но взгляд задержался на Фэнге, в ожидании, что тот наконец заговорит. — Собственно… разбирательства по поводу Q ещё идут, — наконец сказал Фэнг, выдыхая с лёгким раздражением. — Но с Х уже всё понятно… Ты не представляешь, как меня заебала вся эта ситуация… Эдгар замолчал, внимательно смотря на товарища. Он никогда не был тем, кто сразу спешит с советами. Его лицо, с мягкими морщинами на лбу, на миг стало серьёзным. Он вздохнул и отпустил стол, глядя в стакан, будто там можно было найти какой-то ответ на его собственные неразрешённые вопросы. — Ты тоскуешь по прошлому, Фэнг, — произнёс он, поднимая взгляд, в котором теперь читалась какая-то задумчивость, — а я… а я, чёрт возьми, вечно ищу будущее. Думаю, что где-то там, за горизонтом, есть что-то лучшее, чем то, что у меня сейчас. Он взял свой стакан, но не сделал глотка, лишь смотрел на золотистую жидкость, словно она отражала его мысли. — Вот только чем дальше бегу, тем больше понимаю, что я бегаю по кругу, — добавил он, усмехнувшись с горькой иронией. — Будущее, прошлое… И что в итоге? Мы всё равно остаёмся на месте, где бы ни были. Фэнг опустил взгляд на свой стакан, тяжело вздохнув. слова друга резонируют внутри него.

***

Я снова опаздывал. Уже который раз. Буквально пару недель на новой работе, а я уже кажусь себе ходячей катастрофой. Мимо пролетают здания и люди, но я смотрю только на часы. Чёртовы часы. Стрелка так быстро движется, будто специально против меня. В груди гулкое чувство тревоги — я почти бегу по тротуару, лавируя между пешеходами. Чувствую, как на лбу проступает пот, а рубашка уже начинает липнуть к спине. — Давай, Эдгар, ещё чуть-чуть, — бормочу себе под нос, стараясь ускорить шаг. В голове проносятся мысли о том, что вот-вот начальник наверняка заметит, что я опять не вовремя. На новой работе меня особо никто не знает, и это напряжение — быть незаметным, но ответственным — давит, как тяжёлый камень на шею. Я снова бросаю взгляд на часы. Осталась минута. — Боже, за что? — вырывается у меня, когда я понимаю, что точно опоздаю. Вот уже виднеется здание офиса. Я пытаюсь перейти на бег, но тут неожиданно что-то — точнее кто-то — оказывается прямо на моём пути. Удар, как внезапный удар молнии. Мои ноги заплетаются, и я сбиваю с ног молодую девушку. — Чёрт! — выкрик вырвался сам собой, пока мы оба падаем на тротуар. Её сумка отлетает в сторону, документы разлетаются по асфальту, как осенние листья. Я резко вскакиваю, оглядываюсь на часы — ещё секунда. Но её взгляд — полный неожиданного удивления и боли — заставляет забыть обо всём. — Прости, я… я не хотел! — бормочу, протягивая ей руку, помогая подняться. Девушка держится за плечо, но потом её лицо смягчается, она явно не хочет устраивать сцену. — Всё в порядке, — говорит она, поправляя выбившуюся прядь волос. — Сама виновата, не смотрела, куда иду. Но я чувствую себя полным идиотом. Документы всё ещё разбросаны, а я нервно оглядываюсь на часы, которые уже бесполезны — опоздал. Но вместо того чтобы броситься дальше, опускаюсь на корточки, собирая бумаги, которые ветер пытается унести прочь. — Ты точно в порядке? — спрашиваю, хоть и сам сгораю от чувства вины. — Да, всё нормально, — она коротко кивает, её губы дрожат в улыбке, хотя я вижу, что удар был довольно сильным. Мы продолжаем собирать мукулатуру молча, и я всё ещё краем глаза слежу за временем. Когда, наконец, я собираюсь встать, она неожиданно добавляет: — Спасибо… и постарайся не опаздывать. Улыбка уже более уверенная, почти поддразнивающая. Я выпрямляюсь, чувствую, как её слова заставляют меня смущённо улыбнуться в ответ. Я смотрю на неё, чувствуя, как угрызения совести не дают покоя. Она всё ещё держится за плечо, хотя старается этого не показывать. В голове мелькает мысль, что нужно хотя бы как-то загладить вину. — Эм… ты случайно не в этот офис? — спрашиваю, указывая на здание, перед которым мы оба стоим. — Я… я могу быстро донести документы. Всё равно спешу, — добавляю, натянуто улыбнувшись, надеясь хоть как-то исправить ситуацию. Она поднимает на меня глаза, слегка удивлённая моим предложением. — Да, как раз туда, — отвечает она, бросая взгляд на свою стопку бумаг, которую всё ещё прижимает к себе. — Но ты и так уже опаздываешь, я справлюсь. — Нет-нет, правда! — поспешно перебиваю её. — Это минимум, что я могу сделать. Вдруг там что-то важное? На её лице мелькает тень сомнения, но потом она улыбается и кивает. — Хорошо, раз так, спасибо. Но только аккуратно, пожалуйста, занеси в отдел логистики— добавляет она с лёгкой усмешкой, явно намекая на наше недавнее столкновение. Я быстро хватаю у неё документы и, прижав их к груди, киваю. — Не волнуйся, довезу в целости и сохранности, — говорю, уже двигаясь к входу. За спиной слышу её тихий смех, который почему-то заставляет меня почувствовать себя немного лучше.