наперекосяк

      — Шкет, если дела пойдут плохо, — разрешаю играть действительно грязно. Но только в крайнем случае, усёк? — ещё в пределах деревни ставят условие.       — Хай, сенсей, — соглашается Секби, понимая, что их учитель тоже это чувствует: эта миссия пойдёт самым паршивым образом. Они знают это ещё до выхода за стены деревни. Не то чтобы это было неочевидно: Секби буквально не в состоянии расслабить плечи; дрожь в ладонях судорожная и неуправляемая ровно до тех пор, как все они покинут безопасную зону.       Дела пойдут плохо.

***

      Альфёдов в отключке (что не было его виной, правда, генины явно не должны сражаться с двумя вражескими чуунинами, особенно отделившись от джонин-сенсея и ещё одного товарища; но его нервы тянет сам факт того, что тот сам себя защитить не в состоянии) и Секби почти не может думать с застрявшим в горле воздухом: словно мышцы не просто сжались рефлекторно, а трахея от липкого страха прилипла к самым позвонкам. Ваниль-ваниль-ваниль — размазанные по каменным стенам мозги его товарища так отвратительно несли ванилью, что его до сих пор воротит от этого запаха. До сих пор, точно. Прошлый товарищ. Не Альфёдов. Не его товарищ сейчас. Тогда.       Тогда он ничего не сделал. (Не мог.) Шансы и сейчас малы.       Если дела пойдут плохо.       Наотмашь бьёт в пах и отбивает колени. Лишь бы к Алу не приближался. Тела как бумага рвутся, знает на опыте прошлой команды, когда внутренности просто мокро шлёпали по полу. Не снова.       Играть грязно.       Вгрызается в удерживающую ладонь, бьёт по нерву в локте. Насрать, что это низко даже для наёмника, — как собака цепляться. Вытягивает леску из рукава, вжимая в шею со всей силы. Не заботясь, что кожу прорвёт, следов оставит слишком много, измазав всё в крови.       Только в крайнем случае.       Втирает землю в глаза вражеского шиноби и тычет кунаем куда-то в бедро, проворачивая почти до хруста собственного запястья. Плевать, лишь бы артерию задеть. Ранить так, что встать не сможет. Секби с вывихнутым запястьем побежит, противник с дырой в бедре, — нет.       Он выучил урок. Один раз уже лишился всего (это была его команда, им было тринадцать, и он помнит, как последний вздох булькал в груди такой же крохотной, как и у него самого. Одно промедление. Одно. Почему оно стоило всего?). Секби думает, что не склонен совершать одни и те же ошибки дважды, незамедлительно находя взглядом абсолютно диким второго чуунина. Ками-сама, он надеется, что это чуунин. С паникой на грани сознания думает, что не имеет ни малейшего понятия, что ему в ином случае с джонином делать. Его единственное приемущество лишь в том, что никто не ожидает кровавой бани от генина, которому по рангу только убираться, грядки полоть да заборчики красить традиционно.

***

      Удовлетворения от вскрытия живота оставшегося противника нет никакого, скорее у самого дыра где-то в кишках селится. Секби не любит жестокость, — это как раненному зверю себе лапу в капкане отгрызать, скуля и трепыхаясь. Отвратно, но необходимо. Болезненно даже. Доломать себе запястье, также заставляя внутренности незнакомого ему человека с характерным и знакомым звуком падать на землю. У него может быть своя семья, друзья и ещё очень много кого, но Секби уходит от этой мысли, грузя альбиноса (?) себе на спину, пытаясь не тревожить собственное запястье. У Ала тоже семья, и эта семья с него шкуру снимет самым изощрённым способом, если обоих их гремлинов им не вернут живыми.       Обоих. Потому плетётся на поиски сенсея с Джастом.       Не ещё одна команда, пожалуйста.

***

      Джаст смотрит, пытаясь оценить, какая часть месива на Секби принадлежит ему самому (и совершенно не пытается отвлечься от того факта, что у того даже волосы слиплись от крови, определённо нет, но какого чёрта вообще).       Сенсей требует отчёта, пока мальчик постарше укладывает Ала в горизонтальное положение где-то в траве.       — Дела пошли плохо, — и Джасту это не нравится. Ал без сознания, эта корёженная версия Секби, — ситуация в целом. Потому собирает всё своё недовольство (пряча мысль о холодке по спине в самую дальнюю коробочку в своём разуме. Они шиноби и таких вещей не пугаются. Особенно собственных товарищей).       — И это я тупо ранюсь?! Ты весь в кро-       — Не моя. Только запястье сломано, — перебивает голубоглазый. И это правда просто кто-то с нервирующими ледяными глазами, примораживающими ноги Джаста к земле в неопределённом чувстве. Язык с трудом поворачивается его Секби назвать. Деревянный в движениях и односложный в речи, тот совсем на привычного ему медика не похож.       Их с Алом соклановцы умели быть жуткими, шиноби деревни бывали пугающими (никто не дёргал очевидно контуженных, только что вернувшихся с миссии, шиноби), — Джаст просто как-то… не включил Секби в уравнение. Тот как обычно умудрился спрятаться на самом видном месте, несмотря на огромный опознавательный знак в половину лица.       Альцест силой был похож на стихию, — неотвратимый, как пиздец. Бежать от такого бессмысленно, не поможет. Джаст думает, что это как минимум одна из основных причин, почему их клан приструнить иногда не могут: Альцест попрёт тараном и вот хрен ты что с этим сделаешь. Сантос был леденящим до самого нутра в исключительно редкие моменты. Расчётливым. Такой на злость выводил абсолютно слепую и горячую, а потом использовал в своих интересах. Хэвил? Хэвил проклятый мошенник, — за легкой шуткой и смешком мало кто вовремя кунай у горла замечал вообще. С ним как по канату ходить, — неверный шаг и ты в пропасти.       Обычно они с Алом пытались взять всё самое лучшее, подходили к этому сознательно, нервируя других генинов «жутью»: навязчиво пялились в глаза и изгибали веки на манеру того взгляда Сантоса, от которого даже некоторые его коллеги нервно ёрзали от неудобства.       Секби же смотрел зверьём абсолютно невменяемым в том самом смысле, что дальше лезвия на чужом горле не думал. Весь в чужих внутренностях, и знать как-то абсолютно не хочется, какого чёрта у него в крови даже зубы. Нрав безумный и бездумный. Как животное в угол загнанное: таких чем ни тормози и ни пытайся усмирить, если терять нечего, — их сдержать не выйдет.       Отчаянные.       Сенсей кладёт руку чертёнку на загривок, где у него мурашки бегут от взгляда одного-единственного зрячего глаза старшего товарища.       — Я возьму ответственность за беспорядок (И разве это не беспорядок? Допросить некого, часть леса, которая должна скрывать своих шиноби за листвой, теперь воняет железом на добрую милю, сигнализируя о произошедшей драке). Главное живы, — и Джаст не знает, кому конкретно это адресовано, но Секби смотрит на него самого, пару раз моргая этим безумным взглядом, после переходя на уже чуть более осмысленный, и идёт к нему осматривать травмы.       Джаст мельком смотрит на мирного альбиноса в маске белой-белой, с одним-единственным иероглифом на лбу, и у него даже грудная клетка практически не двигается при дыхании. Но всё же, он не мёртв. В конце-концов, Секби вернул Альфёдова живым.       Джаст покладисто показывает раненый бок, не отстраняясь и честно признавая, что пырнул самого себя кунаем, чтобы активировать предел родословной.

***

      Джаст наконец-то в полной мере осознаёт, что же имел в виду Сантос, говоря об особом чувстве в стенах деревни. Он говорил о безопасности, предлагаемой самим фактом того, что ты наконец-то дома. Чертёнок судорожно выдыхает, чувствуя, как от усталости падают плечи вместе с уровенем адреналина в крови.       — Нам ещё отчитываться, — нейтрально бубнит Секби, между строк уговаривая не расслабляться слишком рано. И будь проклят этот парень из гражданской семьи за то, что так прав.       Ками-сама, он как никогда хочет оказаться под деревьями клана, не видя чужих взглядов, которые абсурдным образом тревожат ту часть его мозга, отвечающую за опасность. Он не хочет объяснять, каким боком они вляпались во весь этот беспорядок. В памяти даже с трудом всплывает информация, к какой деревне принадлежали противники, какой отчёт.       Джаст почти по-детски (фу, они уже генины и уж точно не дети) хочет умоститься под бок вечно занятого Альцеста, дабы тот бубнил что-то важное под нос, пока сам Джаст думает, какую бурду можно намешать для смены цвета кожи человека во имя очередной пакости. Он хочет, чтобы Ал перестал валяться мёртвым грузом на спине Секби и пошёл вместе с ним действовать на нервы невнимательных шиноби. Но, увы, в драке с вражескими чуунинами Альфёдов умудрился травануться какой-то экзотической южной хренью с вражеского куная, которая выводиться только путём «отоспись и хлебни витаминок, дабы сон не стал вечным». Чёрт чувствует любопытство к тому, что же вызвало подобный эффект, да как бы повторить это собственноручно (чувствовал бы может и уважение к безымянному чуунину, да только пошёл бы он откровенно нахуй, честное слово).       — Я отчитаюсь, вам следует позаботиться о травмах в первую очередь, — Секби на слова сенсея вопросительно мычит в ответ, потому что, да, им нужна нормальная медицинская помощь, но обычно отчёт стои‌т важнее травм, не требующих немедленного лечения.       — Противостояние команде, состоящей из чуунинов и джонина не является юрисдикцией генинов. Вся нужная на данный момент информация от вас у меня уже есть, — длинноногий генин чуть не спотыкается от удивления. Джонин? То есть, пока за ним с Альфёдовым увязались два чуунина, у Джаста был как минимум один джонин?! Неудивительно, что тот себе бок рубанул. От осознания подобного даже не сразу вспоминает, что сенсей, вообще-то, тоже джонин. (Абсурдность заявления, что им «не нужно отчитываться» таким же образом пролетает мимо лихорадочного разума Секби.)       Но не Джаста. Тот щурится подозрительно, но задумывается. Сантос же и работает с информацией (иногда секретной до чёртиков), верно? Вполне вероятно, что отчитываться они будут перед ним. Поймав взгляд сенсея, кивает, ловя аналогичный жест в ответ. Значит, действительно так.       Джаст сворачивает в другую сторону от учителя, ускоряясь в стремлении оказаться в стенах родного клана. Секби же не остаётся другого выбора, кроме как следовать за ним, неся второго товарища на себе.

***

      К территории они подходят с уже вполне ходящим Альфёдовым (если «плетётся еле перебирая ногами» можно назвать ходьбой), который ведёт себя привычно тихо в окружении их «гражданского третьего». Только вот на этот раз молчание Джаста нервирует и он, не выдержав, призывает Ала плестись быстрее, хватая за руку. Прижимает указательный палец к пульсу, тревожно кривя губу. Альбинос просто успокаивающе сжимает ладонь в ответ настолько сильно, насколько позволяет состояние, и нисколько не ускоряется. Молчание нервирует чуть меньше.       Секби останавливается.       — Джаст, никаких акробатических фокусов, пока ваш бок не заживёт. Альфёдов, не забывайте, что вам всё ещё нужен отдых. Не забудьте провериться у медиков ещё раз, пожалуйста, — он немного кланяется, на что, Джаст точно знает, Ал также недовольно кривит лицо под маской. Секби, старше их года эдак на три, всё по-прежнему выкает с ними, как с незнакомцами просто потому, что они из клана. Это похоже на издевательство. Словно какая-то ребячливая дразнилка, честное слово, это так бесит.       — И ты просто бросишь нас одних? Раненых и несчастных? — язвительность привычно ложится на язык, пока Секби всё также твёрдо стоит перед обозначением их террритории.       — Я предпочитаю свои конечности целыми, — хмыкает одноглазый (когда, честно говоря, хочется продолжить чем-то вроде «в отличие от вас», но Секби знает лучше, чем нарываться на проблемы с клановыми отпрысками, спасибо).       С чем Альфёдов, например, согласен только наполовину, потому что Альцест действительно может оттяпать чего-нибудь наглецу, завалившимуся на их земли без спроса или приглашения. Невозможно быть кланом с маленьким количеством людей и большой площадью для жизни, не будучи чертовски территориальными. Но тогда это был Модди, и ему вообще-то ничего не оттяпали. Просто и у него, и у Альцеста на тот момент было ну очень скверное настроение и они немного поцапались с применением холодного оружия. Но, как говорится: слухи такая вещь, что в доме на одном конце деревни кашу только сварили, а в другом уже знают, какова на вкус эта овсянка (даже если это была пшёнка).       Альфёдов хмурится на собственные мысли, ибо: а зачем гражданского переубеждать? Он в их команде оказался исключительно как оскорбление их клана от некоторых людей: будто им нянька нужна в лице завалявшегося в генинах до четырнадцати ребёнка из гражданской семьи, наглость. Им же лучше, если он не будет лезть, куда не прошено (хотя и тащить альбиноса со сломанным запястьем и, как оказалось, повреждённой лодыжкой, его никто не просил).       Кажется, из-за этой отравы у него мысли совсем расплываются.       Джаст думает, что это в целом бред. Тот же Клайд до одного конфликта с Сантосом, будучи бывшим товарищем оного же, вполне мог завалиться в их дом в любое время дня и ночи (а Хэвил, являясь их третьим, вообще вошёл в состав клана, но о нём чёрт пытается не думать, сглатывая изжогу, скинутую моментально на противные пайки).       Секби же лишь краем глаза отмечает блеск, — явно преднамеренный, — где-то на периферии, не зная очки это или орудие. Хотя это в любом случае не дало бы дополнительных сведений. У него нет ни малейшего желания иметь проблемы с любым из джонинов этого клана, потому лишь кивает в неопределённом жесте то ли уважения, то ли прощания, и скрывается удивительно резвым для раненого движением.       Две одиннадцатилетки следят за его уходом, и теперь уже Альфёдов тянет Джаста, призывая двигаться дальше.       — Я определённо беру образец твоей крови, чтобы выяснить, что это был за яд, — весело сообщает Альфёдову рогатый, когда мгновением позже возникает Сантос. Он не ожидал внезапного появления рыжего шиноби, но не вздрогнул. Может, пару лет назад, но не сейчас.       — Яд? — Сантос переходит сразу к делу, обеспокоенно хмурясь. Эта миссия определённо не должна была включать в себя даже драки, куда уж до отравления.       — Потом. Мы устали, — кратко бубнит под нос альбинос, стягивая маску, словно прямо здесь на тропе спать и уляжется.

***

      Только вот уснуть не выходит. Ни у Джаста, ни у Альфёдова. На улице уже темным-темно, «отчёт» был дан ещё где-то на ужине. Еду никто из них правда не готовил, чисто добросовестно натаскали уличной кухни с лавок и на том успокоились. Им было сказано пойти и отдохнуть, пока Сантос с молчаливым обещанием во взгляде судной ночи всем неугодным отправился в неизвестном направлении. Альцеста не слышно, но тот точно в пределах трёх комнат по заветам неписанного правила их семьи. И честно? Джаст в моменте чертовски за это благодарен, потому что теперь сам чувствует себя этим контуженным шиноби у входа в деревню, ищущим опасность в каждом камне. Альцест внушает безопасность, дом напоминает безопасность.       Но заснуть по-прежнему невозможно.       Тревога странная и необоснованная. Бесцельная даже. Джаст сильнее сжимает склянку с намешанной им самим бурдой, назначение которой он и сам не знает. Пытался уже сейчас намудрить чего с тем, что выяснил от Ала по поводу самочувствия, но в голове постоянный шум с тишиной парадоксальной под руку сидит, отчего сосредоточиться не выходит совсем.       — Разобьёшь так, — всё такой же немногословный от усталости, отравленный мальчик нервно бегает взглядом по комнате. Обычно тёмные, глаза блестят лихорадочным блеском от напряжения и невозможности расслабиться. Он хочет спать. Ками-сама, ему так сильно хочется спать, что он готов уже самого себя хоть об косяк двери выбить из сознания.       Спать. Блять. Не выходит.       — Секби говорил у медика провериться ещё раз, — рассеянно тянет чёрт, где-то по дороге потеряв фильтр между мозгом и языком. Он уже несколько часов болатает обо всём, что в голову придёт.       — Придурок сам едва ходит, — слышится злобно со стороны Ала, вероятно, чертовски раздосадованного их положением: он всегда становился раздражённым, расстроившись.       — Он медик, — говорит Джаст, имея в виду, что тот сам о себе позаботиться в состоянии.       Альфёдов понимает иначе.       — Тогда пошли за Секби? — вскочив с постели и чуть не упав в процессе, предлагает, внезапно обретя силы.       В ответ очень долго молчат: чертёнок смотрит в стену, словно в узорах на стене там спрятаны ответы на все вопросы мироздания, и медленно кивает.       — Ага. Мы идём за Секби.

***

      У Секби есть кружка зелёного чая, ноющая боль в ноге, подлеченное кое-как сломанное запястье, счета за квартиру на столе и полное непонимание, какого хрена в его квартире забыли два гремлина, которые уже давным-давно должны храпеть у себя дома без задних ног.       — В чём дело? — парень, уже без бинта на лице, трёт рубцовую кожу под невидящим глазом. Выглядит несуразно совсем в непомерно огромной и сильно поношенной кофте вкупе с такими же, но немного другими (первые явно в стирке), рабочими штанами.       — Ты же сказал подойти к медику, — одноглазому, если честно, глубоко плевать, кто конкретно из них это сказал, он просто возмущён той частью своего мозга, что ещё в состоянии соображать.       — Я имел в виду не себя.       — Поздно, — Джаст настойчиво тянет за рукав, очевидно, не собирающийся принимать нет за ответ. Ровно как и объяснять, куда они.       У Секби есть усиливающееся ноющая боль в ноге, кое-как подлеченное запястье, в квартире на столе кружка зелёного чая и счета за квартиру, а он почему-то плетётся за двумя гремлинами хрен знает куда.

***

      — Не-а, нет, ни за что. Ты издеваешься?! — неосознанно переходящий на «ты» от шока, упирается Секби, громко отказываясь ступать на территорию их чёртового клана. Чтоб провалились и Альфёдов, который снова завалился ему на спину и видно что не спит только по едва-едва открытым векам (он без маски почему-то??? Секби не видел его лица раньше и просто планирует игнорировать этот факт до последнего, спасибо), и Джаст, тоже почти храпящий в обнимку с его рукой.       Слышится громкий треск веток под ногами, и Секби только по шагам слышит, что сам идущий определённо зол. Замирает испуганным зверьком, силясь понять, не зашёл ли он уже слишком глубоко в чужие земли.       — А-а-ал, мы забыли сказать Альцесту, что уходим, — очень «вовремя» вспоминает уже не рогатый (видимо оставил аксессуар вместе с Алом хрен знает где), поднимая на мгновение голову, после вновь пряча лицо от ночного холода в пригретом рукаве огромной несуразной кофты товарища.       Альфёдов в ответ просто согласно мычит, нисколько не обеспокоенный. Они точно знали, что их уход Альцест никак не мог прошляпить, так что это больше очередная констатация факта, нежели что-то ещё.       Только вот Секби об этом не знает. Потому, на его взгляд, перед ним разъярённый глава клана, который в принципе получил право звать свой дом кланом за множественные заслуги на войне.       И этот глава клана убеждён, что его дети исчезли в неизвестном направлении.       — Я не крал их, они сами припёрлись в мою квартиру и потащили меня сюда. Я ничего не делал, — быстро тараторит подросток, напрягаясь всем телом. Ал где-то у уха бубнит на дискомфорт, но под резким взглядом зелёных глаз Секби не то что этих слов не вспомнит, имя собственное еле удержит в голове.       Альцест молчит, наклоняя голову и немного меняя позу. Вместе с шуршанием ткани, острый металл блестит в свете луны.       Секби думает, что хоть за квартиру расплачиваться не придётся.

***

      Альфёдов сопит у него на плече, вырубившийся сразу, как они втроём уселись спиной к стене на разложенные в углу футоны. Почти спящий Джаст лежит головой на тёплом животе, видимо тоже решив, что он какая-то лежанка, и перебирает на его скрещенных ногах края рабочих штанов. Секби с некоторым стыдом и неловкостью пытается осознать, понял ли чертёнок, что этот предмет одежды быть таким коротким не должен. Штаны ему банально малы, не прикрывают даже щиколотки, да и в ширь влезают лишь из великого принципа: «заплати за квартиру, припасы и еду (по возможности) на заработок генина, не откинувшись в процессе». Задаётся вопросом, насколько вообще на нём лежать удобно, со всеми его рёбрами.       …ну и во что превратилась его жизнь в целом, конечно.       У Секби есть чуть стихшая ноющая боль в ноге, плотно перевязанное сломанное запястье, в квартире на столе кружка наверняка остывшего зелёного чая и счета за квартиру, в которой он спать и должен. А он по неведомой причине следит за сном двух сумасбродных пакостников, сидя на полу (ладно, на футоне) в углу дома этих же нарушителей спокойствия.       (Почему-то его всё устраивает. Кроме, может быть, недосыпа.)

***

      Альцест… не совсем уверен, как ему реагировать на нескладного подростка в своём доме, который просто молча смотрит в стену пустым взглядом.       Время чёртовы полпятого утра, все нормальные шиноби (в частности генины) после особенно противных миссий, красиво станцевавших в отметку «пиздец», спят обычно часов до одиннадцати, хотя могут и до вечера проваляться. Видеть Альфёдова в адеквате не планируется ближайшие сутки в целом (если только периодические приколы Джаста с идеей коллективной выработки иммунитета к ядам не принесут свои плоды), а корёженный шкет, по которому очевидно видно, что его в лучшем случае просто пожевали, сидит и сторожит в пределах деревни своих товарищей, кои находятся в собственном доме.       Какого чёрта.       Скрипит специально половицей, сообщая о своём присутствии, и ребёнок мгновенно тянется левой рукой к несуществующей сумке с оружием, ногой вот-вот собираясь встряхнуть для пробуждения Джаста. Только потом в сторону звука смотрит, смотря не в лицо, нет. На руку. (Альцест, по правде, невольно одобряет. Не лучший ход действий для джонина, но очень и очень приличный для генина. С единственным зрячим глазом вполне имеет смысл в первую очередь хватануть оружие, а уже потом разбираться в обстановке и вооруженности противника. Пусть и напрягает факт того, что его раненые генины на данный момент облепили всё ещё нестабильного шиноби.)       Ребёнок замирает, признавая личность вошедшего, и всё же оставляет Джаста спокойно спать. Альбинос немного скатывается с плеча, но всё также мёртв для мира (Альцест, если бы это прямо сейчас не представяло опасность, обязательно оценил бы, с каким доверием дети мирно спят в его доме). Пацан убеждается, что ни один из них не проснулся, и извиняется за неудобства, почтительно склоняя голову.       …Ах, так вот чего на него мелкие вечно жаловались.       В нём определённо есть гены, присущие народу Суны: с этим характерным прищуром глаз и черт лица в целом. Но прямо сейчас он думает об этих генах, как о скрипящей на зубах именно злоебучим песком вежливости, приторной настолько, что по горлу катится отвращением. Обычные слова, которые так любят клановые фанатики, обличенные так, что к шкету за двусмысленность не прикопаешься. Что правильный подход, на самом деле, особенно с какими-нибудь Хьюгами.       А Альцеста воротит. Будь он моложе, даже поёжился бы, но позволить может себе лишь чуть более пристальный взгляд. Чувствует, как ностальгия щекочет пером за нос, когда подросток от этого ёрзает. У самого раньше эти «клановские» выходки и жесты мигрень вызывали. А потом с войной и бесконечными миссиями совсем не до гламурных парфюмов и взмахов рук стало.       И просто вдумайтесь, теперь у него, у мужика, крывшего матами всё что двигается и нет ещё наверняка с самых пелёнок, есть клан, состоящий из кучки одиноких и разбежавшихся когда-то клановых отпрысков другой деревни, с которыми он неведомым боком таки научился водится.       Иногда он скучает по Хэвилу чуть больше, чем обычно (когда обычно — это всегда, и во много раз больше, чем по отсутствующей ныне руке). Притащенный Сантосом парнишка, который, по ощущениям, как влез в его дом, так и не вышел, котом нагло развалившись на самой удобной подушке. Бесцеремонный, грубый и громкий, — полная противоположность воспитания остальных его отпрысков изначально. (Исчез среди деревьев прямо внутри территории. Альцесту сказочно насрать, сколько влияния в деревне у виновного, — он выжжет эту гребенную гниль со всеми её побегами. Спиздить у них их человека, уйдя без последствий? Ага, щас, так Альцест и сложил покладисто нога на ногу, конечно, блядь).       Смахивает назойливую мысль как муху и ведёт плечом.       — Отчёт, — лениво тянет. Генины редко выдают на рефлексе, но шкету четырнадцать, посему он надеется, что такая привычка у него уже развилась.       И это работает. Травмы, сведения и наблюдения по состоянию здоровья выпадают гладко и легко. Ни единой лишней мысли, просто рапортует в силу привычки старшему по званию. Как оказывается, ребёнок даже проверял каждые полчаса пульс на всякий случай у Ала (Альцест через комнату отсюда больше на чакру опирался всё это время, и она была в пределах нормы. Но медик есть медик, и лучше перебдеть, чем недобдеть, не так ли? Так что генин не генин, у Альцеста уже давно нет привычки спорить с мед-нинами). А почему он в целом до сих пор генин, ещё раз?       То есть, у них после войны на недостаток джонинов жалуются, некоторые из которых с детьми и таскаются, между прочим; абсолютно сырых генинов в чуунинов посвящают иногда, когда те просто базовые техники знают, а вполне себе обученный рядовой медик в генинах четвёртый год бегает? Опять же, какого чёрта. Ему нужно спросить Сантоса, даже спустя столько лет он всё ещё не до конца понимает некоторое кланово-политическое дерьмо.       К чёрту, он сам не спал нихера, дальше пусть следит второй джонин в доме, присутствие которого уже едва-едва ощущается поблизости; Альцест идёт дрыхнуть до тех же грёбанных двенадцати дня. Ну, это если к тому моменту не появится ещё куча работы (а она, знает по горькому опыту, появится).       — Разбуди их в скором времени. Вам всем уж лучше поесть нормальной еды, чем на проклятых пайках со вкусом картона восстанавливаться, — и уходит. Нервный и нестабильный, но ребёнок всю ночь едва ли не кудахтал над Алом и Джастом, так что вредить им он явно не намерен. Альцесту этого достаточно (вместе с Сантосом за две комнаты отсюда, конечно).

***

      Выдыхая, Секби вспоминает как дышать. Это было… напряжённо. И плохо. Он собирался наставить оружие на хозяина дома, — на ветерана и джонина, ради всего святого.       Секби сглатывает, оценивая степень катастрофы. Вместе с недо разговором с хозяином дома, вместе с одной-единственной дрёмой длиной минут, наверное, в сорок, с подрагивающими пальцами (от напряжения или от усталости это, — он уже не пытается угадать). И с тяжестью где-то на плечах, словно на него не одиннадцатилетка свалилась и дрыхнет, а тот чёртов старый шкаф, который он сдвинуть пытался ещё когда его работа как генина заключалась в соскабливании ошмётков со стен, будь проклята разруха в деревне. Тогда ещё только-только в одиночку и с иррациональной надеждой, что ни одни из размазанных по стенам кишок не принадлежат Клэ-       Нет. Просто нет. Плохой ход мыслей, мозг, попробуй снова.       Мягкий футон под стопами, словно предназначенный для предстоящей зимы; какое-то дерево за спиной, уже проклятое им сотню раз за отныне ноющий позвоночник; хлопковая футболка под пальцами, — явно излюбленная и изношенная Джастом вещь, — что угодно. Просто не дерьмо, от которого он свалится лицом в стол на ближайшую неделю, в течение которой первым испытанием будет встать, а вторым, — убедить себя прожевать хоть что-нибудь, даже если из ощущений будет только дыра в животе и вкус пепла с ванилью вперемешку на языке.       Секби хочет спать и прекратить думать. День уже начался херово, а ему давно известно, что лучше такие «плохие дни» к вечеру не становятся, они просто… плохие весь день, вот и всё.       В итоге решает (как обычно) содрать это с себя как старую кожу. Подковырнуть пальцем, царапнуть себе по живому и трогательно-розовому ногтем, игнорируя капли крови и здравого смысла, убеждающего, что потом это аукнется ещё хуже, чем сейчас. Он бы не поступал так, честно, не стал бы, да времени нет. Это не о слепом побеге от проблемы, отнюдь. Эта проклятая хрень банально не влазит в те двадцать четыре часа в сутках, что существуют, ладно? Ему нужно платить за квартиру и еду, а для этого надо работать.       Кстати о работе. Со сломанным запястьем для него плохая идея тренироваться, так что, может быть, он мог бы помочь той старушке с лавкой данго улицей выше? Платы за миссию должно хватить на квартиру, но поработать за дополнительную еду к запланированному рациону было бы неплохо. (И, только может быть, он давно не ел сладостей, и ему действительно хочется данго. Совсем немного.)       В середине ленивого размышления, можно ли будет взять несколько миссий D ранга с покалеченным, ну, вероятно, всем, Джаст просыпается.       Эх, дню пора начаться, не так ли?

***

      Завтрак в клане с двумя обычно неугомонными гремлинами какой-то удивительно мирный.       — Так как управляешься с пределом родословной Джаста?       Забудьте, Секби берёт свои слова обратно и вешает их на стену позора в своей голове за то, что в целом посмел думать, что что-то в этот день может быть мирным.       Сантос тянет это настолько буднично, словно погодой интересуется. Секби же чуть воздухом не давится, потому что о родословной этого клана не легенды конечно, но слухи ходят такие, что просто откинешься соображать, что и где. Идеи, на чём конкретно работает предел родословной этой чертилы буквально обладают кучей самых разных ставок (заправляемых, очевидно, Пугодом). Сам Секби в курсе даже не потому, что находится с ним в одной команде.       Единственная чёртова причина его осведомлённости — это попеременное полуобморочное состояние этих двоих на некоторых миссиях. У Альфёдова вообще язык от потери крови развязывается на уровне пьяниц в баре.       Секби дует на приятно пахнущий горячий чай и делает маленький глоток. Почти уверен, что это грубо, — ответ оттягивать перед жильцом дома, будучи гостем, — но он нуждается в этих секундах на размышление.       Сколько из этого он может сказать? Сантос щурит на него глаза, испытывая. Проверяет, что Секби посмеет озвучить. А Секби, чтоб его старому сенсею хорошо жилось, пока он пытался это исправить, безбожно, просто кошмарно херово врёт. Обмануть гражданского? Да как два пальца. Шиноби (особенно чёртов джонин, работающий с тактическим отделом)? Секби складывает лапки, дай бог если не ласты.       Посему выбирает лучшую модель, что у него когда-либо выходила.       Секби включает идиота.       — Какой предел родословной? — испытывает искушение затупить до уровня «что такое предел родословной» или вообще «кто такой Джаст», но это уже перебор по тупости даже для него. Глазами не хлопает, чем обычно гражданские обманываются, но смотрит якобы недоуменно в сторону упомянутого раннее.       — Тот, когда он самому себе в печень тычет, — насмешливый, Сантос расслабленно жуёт рисовый шарик, умудряясь вместе с этим как-то строго глядеть в сторону чертёнка. Тот гнёт бровь с вызовом, но всё же ёрзает на своём месте, как нашкодивший прегенин.       — Разве у него не какая-то там дрянь с ядами и добавками на всём и вся? Хотя может просто адреналина по жизни не хватает, ибо, ну честно, кунай — это дерьмовый инструмент для инъекции, — Секби мысленно бьётся лбом о твёрдое дерево стола, «ибо, ну честно, дерьмовый инструмент» это его мозг, не выдавший ничего более правдаподобного. Он ещё и где-то в середине косвенно Джаста тупым назвал, блестяще, Секби, своими органами ты тоже, видимо, не дорожишь.       Внешне он лишь суёт в рот слишком горячую для комфорта лапшу, закашлившись в процессе. О том, что живым он отсюда не выколупается, думает сегодня уж слишком часто, наверное.       — А что насчёт Альфёдова? — а можно снизить темп информационных бомб, пожалуйста? Что это вообще значит? У альбиноса тоже предел родословной есть? Или речь всё ещё про Джаста? Голова ещё слишком отвратно забита ватой, чтобы думать. Верните ему его зелёный чай, будьте добры, ему снова нужно проснуться.       Секби пытается запихать удивление как можно глубже в себя, прекрасно осознавая, что синие глаза всё равно насквозь видят.       — А что Альфёдов? Он раненный много болтает, я не разбирался, — наглейшая ложь в его жизни, правда. Пожимает непринужденно (почти каменными от нервов) плечами. Смотрит в сторону мальчика, который всё ещё непривычно без маски выглядит, а у того глазницы размером с блюдца.       Ой. Ой.       У Альфёдова тоже есть предел родословной. И Сантос просто вывалил этого кота из мешка, непринужденно поглощая рисовые, мать его, шарики.       Секби правда, правда не понимает, что происходит, уже действительно чувствуя себя идиотом. И, ну, хоть в чём-то он не один, потому что даже мистер «я разгадаю даже тайны вселенной просто потому что я могу этим повыделываться» Джаст выглядит так, будто ему пихнули в лицо нерешаемый парадокс. Причём прилетел этот парадокс не просто с разгона, а ещё и с сальтухой в воздухе, не меньше.       Сантос, если и понимает, что эта тема была ошибкой, то не показывает этого. Наоборот, сидит уверенно, расправив плечи, пока альбинос застыл испуганной ланью. Чертёнок, ранее сидевший вообще хрен знает каким образом, прижимает колени чуть ближе к себе, и Секби очень не уверен, что его раненому боку может нравиться это положение.       И, как у попугая, в голове снова ой.       И с новой, немного нелепой мыслью он оборачиваться обратно к единственному джонину в помещении. Пользуясь тем, что мелкие смотрят на своего соклановца, кладёт ладонь на ту же сторону бока у себя, что у чёрта самолично и лечил. Даже бровью не ведёт, лишь взглядом вопрошая. Сантос склоняет голову, не отрицая, но и не соглашаясь, что…       Ладно, теперь имеет чуть больше смысла. Не совсем физически, но, вероятно, предел родословной Ала вредит ему самому. Причём вредит настолько серьезно, что это требуется сообщить генину из гражданской семьи только потому, что он медик в их команде? Это… нервирует. Особенно с учётом того, что в чём конкретно заключается способность, — ему скажут уже очень навряд ли.       Джонин тянет со стола какую-то сладость, — дайфуку? — Секби не совсем уверен, он иногда забывает, как выглядят сладости. Будничный жест немного выводит его из спирали, усугубляемой недосыпом, и Секби вспоминает, чем должен заниматься.       — Однажды он начал размышлять, как сильно он хотел бы онигири на ужин и насколько он не хочет есть водоросли сразу после того, как свалился в воду. Когда я сказал, что в онигири есть водоросли, он начал расспрашивать о том, зачем кто-то придумал добавлять в онигири водоросли, — пытаясь скопировать позу собеседника и ничего себе не потянуть в процессе, подросток тянет тоном наивным, с лицом почти как «у меня в мозгу две извилины, одна из которых отвечает за то, чтобы дышать».       Сантос смотрит, по ощущениям, не в единственный зрячий глаз, а взглядывается куда-то за кожу, даже за преграду в виде черепа: роется фалангами по его желейному мозгу, расправляя перед собой чужие мысли и воспоминания.       Секби очень усиленно пародирует самый тупой взгляд, который у него когда-либо был. Словно он снова пытается разобраться в своём первом медицинском учебнике с пониманием, что обезьянкой скакать по полю боя больше не выйдет, ровно как и точно метать кунаи, — ощущение глубины после потери глаза пошманало знатно, — так что сиди и учи что-нибудь другое, что может быть полезным. Даже если из прочитанного понятно чуть меньше, чем нихрена.       Джонин, слава всему живому и нет, принимает это за ответ, и смеётся вежливо в ответ. Дети сидят с плечами до ушей, переглядываясь. Секби добросовестно делает вид, что не замечает, и обещает себе быстро доесть предложенный завтрак и свинтить, сверкая пятками. Не будь завтрака, он уже дал бы дёру, но он простак до мозга костей и ведётся на халявную еду как дешёвка. Бесплатный сыр, к сожалению, только в мышеловке.       Но Секби уже заплатил цену (в виде трёх своих микроинфарктов за утро), потому планирует добросовестно дожевать свою лапшу до конца, спасибо.

***

      — Прошу прощения за злоупотребление вашим гостеприимством, — последнее, что говорит подросток, кланяясь слишком глубоко. Сантос изгибает бровь, переглядываясь с недавно продравшим глаза Альцестом (сон которого был грубо прерван чёртовой работой, эх). Альцест кривит едва-едва уголок рта, показывая, что он тоже не в восторге, но расслабляет позу, сигнализируя, что всё в порядке.       Ребёнок сбегает с места событий, как чёртов чемпион. Сантос даже невольно задумывается, не держала ли его на месте всё это утро только необходимость попрощаться в присутствии главы дома. Не сделать этого, правда, было бы неуважением, но дети гражданских обычно так сильно об этом не кичились. Что наводит на мысль:       — У шкета уже были проблемы с кланами? — открыто спрашивает, пользуясь свободой говорить о любой информации в пределах их территории. Ну и благодаря отсутствию, пусть и их, но ещё генинов (кои в настоящее время спят), потому что просто огромным количество ужасов, что живёт в рыжей голове, делиться запрещено даже с чуунинами, — куда уж до совсем зелёных.       — Ты работаешь с этим дерьмом, приятель. Я не знаю, что не так с этим парнем и его аллергией на малейший стресс, — мнёт шею Альцест.       — При проверке его биографии, когда его только к детям приставили, у него из дерьма была только та миссия годовалой давности с шиноби Тумана, — задумчиво пытается вспомнить Сантос, стальной хваткой ловя дрожь по позвоночнику ещё в зародыше.       — Так это этого шкета Ви выколупала с той ебучей мясорубки? Ками-сама, я беру все свои слова, нахуй, обратно. Ребёнок ахуенно справляется со стрессом, учитывая что Ви вообще в отставку ушла после этого дерьма.       — Я со всем этим кошмаром с «гражданским ребёнком», приставленным к Джасту с Алом, похоже, вообще не назвал тебе причину смерти его предыдущей команды, да? — рыжеволосый раздражённо трёт виски, ощущая нарастание постоянной пульсации внутри черепа. Это дело и для разведки, и для тактического отдела, и далее по списку, — для всех и по сей день та ещё заноза в заднице. Засекреченная до чёртиков, запутанная и до жути кровавая заноза в заднице.       — К слову о том, что команда у него не первая. Какая нахер новая команда? Хули он всё ещё генин? Не может быть, чтобы медика оставили в малявках до четырнадцати просто чтобы нам поднасрать, — глава клана раздражённо стучит привычным движением пальцев по металлу.       — Могли бы, ублюдки вполне в состоянии позволить себе быть мелочными, когда захотят, — и, вообще-то, подобные оскорбления находятся на грани с изменой деревне, но он, если честно, потерял к этому дерьму чувствительность как только появились зацепки по делу исчезновения Хэвила. — К тому же: одноглазый, контуженный уже в тринадцать, гражданский ребёнок? Его легче списать пушечным мясом ещё генином.       Альцест внезапно смеётся глубоким, предельно довольным смехом, таким же насмешливым, каким теперь хихикает Джаст, совершая очередную пакость.       — Псины сами себе хвост отдавили, притворяясь лисицами!       Сантос мычит вопросительно, заинтересованный.       — Малявки половину ночи не спали. Клянусь, они тупо не ложились, трепыхаясь туда-сюда. В итоге сбежали, даже не сказав ничего. А знаешь как вернулись? Облепив своего «гражданского третьего», моментально мирно засопевшие ему в бока, — Альцест, правда, едва не хихикает, опираясь на стену.       — Идиотов укусила собственная собака? Клянусь, эти дети умеют быть проблемой для всех вокруг, даже усилий не прилагая, — джонин сжимает губы, пытаясь не начать смеяться самому, но всё равно насмешливо фыркает.       Успокоившись окончательно, Сантос постепенно смиреет, вглядываясь куда-то в ещё пышную листву деревьев ностальгическими синими глазами.       — Думаешь, это как с Хэ-? Кхм...       Не договаривает. Говорит тихо-тихо, почти шелест на фоне ветра, а не слова.       — Рано ещё что-то думать. Но… Возможно. Посмотрим, — Альцест тяжело выдыхает, вновь натягивая тот железный занавес где-то во взгляде. Пока Сантос болтал с детьми, глава просмотрел все записи, что нарыл соклановец ещё ночью.       Сантос остаётся приглядывать за детьми и хоть сколько-то отдыхать сам.       Что до Альцеста? Альцест идёт разбираться, какого хрена последняя миссия его генинов превратилась в этот балаган.       Пора покинуть стены собственного дома и напомнить остальным, почему нельзя пихать его детей в сомнительное дерьмо. Особенно, когда их сенсей неоднократно говорил, что это и есть сомнительное дерьмо ещё до начала миссии.