Осень длиной в сотню пачек Мальборо

Два года назад случилась абсолютно особенная осень.   Минхо весьма неплохо её помнит, хотя был тогда большую часть времени безбожно пьян. Да и, даже трезвым, обычно едва ли может припомнить, что было вчера. Но та осень отпечаталась.   Той осенью, два года назад, было дождливо-холодно и серо. Солнце, если и выглядывало, то крайне редко и ненадолго. Утром туман налипал на пальцы и щёки, вода из луж пролазила в трещины в подошвах ботинок, а ветер — под воротник и полы пальто. Ледяной, вихрастый, хлёсткий, выворачивающий зонты и рёбра.   Минхо почему-то нравилось. Почему-то было тогда впору, комфортно. Не должно было: он всегда больше прочего любил лето, жару, пар от асфальта, до ожогов яркое солнце, но мелкая вечерняя изморозь и жадные укусы утреннего холода той осенью ему подошли, будто на него шили.   — Бля, завтра опять в шарагу надо, — недовольно буркнул в один из дней той осени (кажется, это был день между сорок четвёртой и сорок пятой за осень пачками Мальборо), закуривая прямо у выхода из университета аккурат под знаком с перечёркнутой красным сигаретой.   Минхо много курил той осенью. Так много, что дошёл до двух пачек в день. Так много, что даже подумал: надо бы поменьше. Его тогда кассиры из табачки в доме видели чаще, кажется, чем он себя в зеркало.   — Говоришь так, будто ты пойдёшь, — Хёнджин изогнул бровь, продевая в прорезь пальто последнюю пуговицу. Зябко дёрнул плечами, шмыгнул и кивнул на тот самый знак «Курить запрещено»: — Тут нельзя курить.   — Да мне похуй, ты забыл? — Минхо затянулся и качнул головой. — И да, ладно, вряд ли я приду. Кто вообще ходит на пары в субботу?   — Я, — Хёнджин поджал губы — у него той осенью было кольцо в нижней с левой стороны. А ещё шрам на переносице, тёмные кудри и отвратительно высокий уровень ответственности.     А Минхо много проёбывал учёбу той осенью. Да и не только той осенью, если уж начистоту, — все прошедшие три года универа. У него не то чтобы были проблемы с ответственностью — у него были проблемы с желанием хуярить с утра пораньше через полгорода, чтобы посмотреть на морщинистые лица преподов и покурить у входа.   — Тебя бы в Красную Книгу, — Минхо ухмыльнулся и стряхнул пепел.   — А тебя бы отчислили ещё на первом курсе, если бы я не ходил и твою жопу не прикрывал, — Хёнджин снисходительно-слащаво улыбнулся и сунул руки в карманы.   — Справедливо, — Минхо закивал и снова затянулся. — Что ты наплёл Крысе, кстати?   Той осенью они прозвали Крысой нового препода по международным коммуникациям. За форму лица, постоянный вброс сплетен разного рода на парах (Минхо был всего на двух) и писклявый голос.   — Правду сказал, — Хёнджин пожал плечами, — что ты подрабатываешь по вечерам.   Минхо много работал той осенью. Вынужденно снятая в конце лета квартира наотрез отказывалась оплачивать себя сама, а еда в холодильнике, как выяснилось, не появляется просто так, когда живёшь один. В общаге было проще: случайные, но славные соседи — Чан с Чанбином — исправно забивали полки всяким, а Минхо подсосался готовить для них и есть за компанию. Однако общага помахала платочком, а с ней и халявная еда, и Минхо, вообще, мало ел той осенью. Стандартный завтрак чемпиона — кофе с сигаретой — иногда становился и обедом, и полдником, и ужином, и ночным перекусом. Перебивался время от времени консервами (открывать их приходилось обычным ножом и ценой пальцев, потому что консервный нож — та самая штука, которая в домах, казалось, в базовой комплектации должна быть, наряду с содой, а в той квартире, что снял Минхо, почему-то не было) и бутербродами. Сильно тогда похудел.   — И даже не доебалась? — Минхо вскинул брови.   Ветер пихнул в спину, взбил волосы (кудри Хёнджина тоже забавно всклочились) и отсёк от сигареты в пальцах яркую искру.   — Да ей похую, — Хёнджин свёл брови, мол, забей. — Сдашь все работы — и заебись. Ну, до зачёта точно допустит.   — А я же сдам все работы? — Минхо состроил виновато-умоляющее лицо и захлопал ресницами.   — Два месяца спонсируешь мой алкоголизм, — выставил Хёнджин привычные условия, закатив глаза. Продешевил как-то: в прошлый раз было три месяца.   — Ты лучший, — Минхо улыбнулся, дотянул сигарету и зыркнул на урну в десяти метрах. — Где там этот еблуша? — снова на Хёнджина, а потом на входную дверь — оттуда охапками разных размеров вываливались откинувшиеся студенты, но блондинистой макушки видно не было.   — Он писал, что спускается, — Хёнджин достал телефон и скучающе уставился в экран.   — По стене с ледорубом? — Минхо выразительно округлил глаза. — Хули так долго?   — Так, есть два стула! — донеслось громкое слева.   — Но хотелось бы сесть на лицо, — лениво поворачивая голову, пробубнил Минхо. Хёнджин закатил глаза ради приличия, но шутке ухмыльнулся.   — Либо мы все едем к нам с Сынмином, либо к Хёнджину, и Сынмин подгребёт, но тогда попозже, — закончил мысль Феликс, остановившись в полутора метрах. У него той осенью были пережжённые на концах белые волосы, длинная серьга с полумесяцем в левом ухе, чёрная вертикальная полоска лайнером для глаз посередине нижней губы («Прикольно же выглядит, скажите?») и широкая улыбка.   — А есть вариант, где мы все едем ко мне, чтобы в ночи разъезжаться по домам пришлось вам? — брови Минхо стянулись к переносице.   — Нет такого варианта, — отрезал Хёнджин и одарил взглядом из серии «Ты заебал». — Мы у тебя вместо видоса в стенку смотреть будем?   — Можно в окно, — парировал Минхо с наигранной задумчивостью. — Там голуби иногда смешно пиздятся в парке.   Минхо той осенью ещё не купил телевизор. Смотреть вчетвером в маленький экран ноутбука, конечно, можно, но не слишком комфортно, так что собираться предпочтительнее было у Феликса с Сынмином или у Хёнджина. В первом случае проектор с Алиэкспресса за две тысячи — не самая надёжная и качественная вещь, но работает и спасибо; во втором случае плазма в половину стены и стереосистема — хорошо иметь родителей при бабках. Для обычных посиделок оно было необязательно, но в тот день была необычная — деньрожденьческая по душу Сынмина. Хёнджин наклепал поздравительный видос (потратил целых два часа!), так что пренебречь — вообще не вариант.   А про голубей, вообще-то, чистая правда. Особенно ожесточённые бои те вели почему-то ночами. Той осенью Минхо мало спал. Курсировал заполночь от кофемашины до табурета на балконе в маете бессонницы, тёр покрасневшие глаза, глядел на парковые скамейки и дорожки (там как раз и случались серьёзные голубиные бифы), бросал окурки в тонкое горлышко винной бутылки на подоконнике — это почти элемент декора — и растирал по коленям спортивных штанов неудачно осыпавшийся пепел.   — Что мне Сынмину написать? — Феликс глянул сначала на Хёнджина, закатившего глаза, потом на ухмыляющегося Минхо.   — Давай к вам. Нам-то какая разница, на какой конец города отсюда ехать, а ему... — Хёнджин тряхнул кудрями и мысль оставил повисшей, мол, сами поняли — постоянно так делает.   Феликс кивнул и принялся отбивать пальцами по экрану телефона сообщение. Минхо снова закурил.   — Мы там заедем в магаз за выпивкой? — спросил Хёнджин две затяжки спустя.   — Ну да, зачем нам отсюда тащиться? — Феликс буднично пожал плечами.   — А если бы поехали ко мне, в алкомаркете на цокольном взяли бы по скидке, — вкинул Минхо с ухмылкой. Хёнджин снова катнул глаза к затылку.   Кассиры из ближайшего алкомаркета Минхо тоже видели той осенью особенно часто. Возможно, делали ставки с кассирами из табачки: скурится раньше или сопьётся? Возможно, поэтому организовывали время от времени скидки: ставили, что сопьётся, и надеялись выиграть.   Да, Минхо той осенью много пил. Крепкого, неразбавленного, откровенно паршивого, потому что на откровенно не паршивое никогда нет денег. Больше один, чем в компании, и больше, чем нужно, потому что почему бы и нет?   Это была, вообще-то, не самая лучшая осень, если в фактах. Минхо много курил, много пил, мало ел, почти не спал, проёбывал пары на чём свет стоит и убивал нервы на работе в колл-центре.   Но это была абсолютно особенная осень.   Это была осень, когда Минхо нашёл его.   До сих пор иногда кажется, что это выдумка. Что мозг, воспалённый от всех тех медленных способов самоубийства, какие тогда были образом жизни, сгенерировал невероятную, почти мистическую историю. «Почти», потому что нихуя в ней, в сущности мистического — один пьяный придурок, отчаянно пытающийся убиться, и один трезвый случайный...   — Блять, ты ебанулся?!   Минхо в тот день между сорок четвёртой и сорок пятой за осень пачками Мальборо (даже уже на следующий, выходит: время близилось к трём часам ночи) действительно ебанулся, причём прямо на тротуар и весьма больно — даже пьяным было ощутимо. Удара головой удалось избежать — затылок вписался в чужую грудь вместо жёсткого асфальта, и это славно: не хватало ещё добавить к крайней степени опьянения третью степень сотрясения. Удара задницей избежать не удалось: вышел он сильный, и будто бы даже хрустнула какая-то жопная кость. Синяк потом был чернющий, кстати, и не сходил почти две недели.   Ебанулся Минхо не просто так и даже не сам: его ухватили со спины, как пришлось, чьи-то руки и дёрнули с таким отчаянием, что захватило дух. С тем количеством алкоголя, что было тогда в крови, такие акробатические трюки исполнять чревато, но повезло сдержаться и не показать случайному прохожему содержимое желудка. Хотя, вообще-то, хотелось чисто из вредности: он охуел так неожиданно накидываться?   Ничто не предвещало коллапса, начистоту: Минхо вышел (скорее, с трудом выбрался, подравшись в процессе с кнопкой домофона, но это уже малозначительные детали) после деньрожденьческой посиделки из парадной дома Сынмина и Феликса в ночи и в говно — ситуация стабильная и вполне контролируемая. Вызвал такси, выкурил сигарету, похихикал про себя (возможно, чуть-чуть вслух) над именем водителя — больше похоже на название табуретки из Икеи — и двинулся искать машину. Приложение сказало, что она ожидает. Минхо дольше ожидал, так что это соревнование он с честью выиграл, однако вместо приза там полагалось, как выяснилось, пойти поискать тачку во дворе через дорогу. То ли он с пьяных глаз не туда вызвал, то ли водитель — всё-таки табуретка из Икеи и вообще без глаз: не туда приехал. Разбираться было некогда: минуты простоя стоят денег, которых никогда нет, и Минхо двинул к переходу на максимально возможной. Возможна была та, где через шаг кренит в сторону и вяжутся ноги — не слишком высокая, но Минхо шёл. Упорно, старательно, с чувством.   А потом за одно мгновение, кажется, случилось сразу всё: свет, шум, звучное «Блять, ты ебанулся?!», удар, хруст жопной кости. Минхо опешил, если культурно, и охуел, если на людском.   — Ты долбоёб?! — раздалось над ухом так громко, что брови съехались в одну.   — Я Минхо, — простонал в ответ, жмурясь то ли от боли, то ли от громкости, то ли от нежелания видеть, как колдоёбит реальность после бутылки вискаря и неожиданной смены положения на горизонтальное.   — Очень приятно! — незнакомец почти плюнул, отпихнул от себя пьяное тело Минхо с деланым недовольством и поднялся. У Минхо хватило энтузиазма только сесть и повернуться к виновнику лежания на мокром асфальте в ночи. — Было бы ещё приятнее, если бы ты не кидался на моих глазах под машину.   Минхо не кидался, честное пионерское. Минхо шёл к табуретке из Икеи, которая должна была довезти его до дома. Упорно шёл, старательно, с чувством, но вот — он.   Минхо был очень пьян той осенней ночью: деревья, фонарные столбы, светофор, экран телефона — всё двоилось и плясало, как на последней в жизни вечеринке, но лицо этого парня вышло увидеть чётко. Лицо этого парня — хмурое, но невозможно милое, мягкое, с покатыми щеками и узким подбородком — выбилось новой татуировкой с обратной стороны черепушки.   Той осенью у него были кудри, кислотно-зелёный пуховик с пластиковой жабой на зиппере и недовольство.   А у Минхо была бутылка виски в крови, проёбанное такси и ни одного шанса выбраться из этой ночи без последствий.   — Джисон, — всё, что сказал о себе той ночью незнакомец.   Сказал после пары укоризненных фраз в духе «Ну это ж надо быть таким долбоёбом» и невнятного бубнежа Минхо, чем-то напоминающего извинения (хотя тот не особенно понял, за что вообще извинялся). Сказал уже без того шпарящего огнём недовольства — скорее со снисхождением и даже немного с жалостью. И потом улыбнулся — блять, он так улыбнулся! — и помог подняться. Помог отряхнуть штаны, отыскать разложившийся на асфальте телефон, коротко оплакать разбитый экран и штраф за ожидание и вызвать новую машину — уже к нужной точке. Помог, сказал напоследок:   — Будешь столько пить — быстро сдохнешь, — хихикнул с потехой над раскосыми глазами Минхо и исчез, будто не было.