Осень длиной в сотню пачек Мальборо

И Минхо наутро поверил бы, что не было, если бы не разбитый телефон и синяк на половину задницы.   День между сорок шестой и сорок седьмой за осень пачками Мальборо начался с похмелья, жопной боли и нескольких сообщений от Хёнджина о том, какой же Минхо гандопляс, что опять не написал, когда добрался домой. Минхо и правда в этом смысле — тот ещё гандопляс, да и голова трещала так, что не было сил придумывать остроумный ответ, так что пришлось извиниться.   Той осенью Минхо много извинялся. Перед матерью за то, что не звонил по несколько дней; перед Хёнджином за то, что забыл попросить бариста добавить сахар в его кофе; перед Феликсом за то, что снова жестоко пошутил, а тот не выкупил и расстроился. За последнее приходилось потом ещё и перед Хёнджином извиняться: тот смотрел после с эмоцией «Не извинишься — сам будешь сдавать свои долги» — запрещённый приём. Только перед Сынмином никогда извиняться не приходилось: он такой же, во многом, гандопляс — дружно двигались на общем вайбе.   У Сынмина той осенью были короткие русые волосы, вечно зачёсанные назад, тёмно-зелёное худи с какой-то надписью (Минхо ни разу так и не прочитал, что там), татуировка с нотами под ключицей и саркастичный тон.   — Братан, сохрани это ебало до Хэллоуина, Богом прошу, — сказал он в день между пятьдесят второй и пятьдесят третьей за осень пачками Мальборо и гаденько хихикнул. — Возьмём приз за самую страшную маску.   Потом достал тюнингованную сигаретную пачку — зажигалка была примотана к правому боку на изоленту («Да я заебался: они всё время теряются!») — и великодушно вложил в руку.   — Иди нахуй, — буркнул Минхо, благодарно принял чудо инженерной мысли и закурил.   — Празднование понедельника прошло успешно? — Сынмин затянулся своей уже докуренной до половины и нахохлился от порыва ветра.   — Предлагаю продлить его и забить хуй на пары, — дым затанцевал в лёгких — как же заебись.   — Мы ж уже приехали, — Сынмин прыснул и сверкнул жалостью к потрёпанному виду Минхо.   — Как приехали, так и уедем, — плечи прыгнули, и в лёгкие влезла ещё одна порция дыма.   Сынмин помолчал, сделал затяжку, а потом поджал губы и повёл плечом:   — Ну, го, — вместо тысячи слов. — Я голодный пиздец, пошли в Мак?   — Если ты угощаешь, — Минхо сощурился, и Сынмин кивнул, закатив глаза, мол, оно и так понятно.   Минхо мало ел той осенью, но милостью Сынмина с Хёнджином временами беззастенчиво пользовался. Отплачивал, чем мог (а мог своей иногда потешной компанией и помощью в том, что не учёба), и никто не жаловался.   Сынмин вообще редко на что-то жаловался, и не только той осенью. Всегда за любой кипиш, к любой ситуации с должной степенью похуизма, в любой компании с должной степенью снисхождения к менее умственно развитым — душка. Минхо его за это всегда особенно горячо любил. Наверное, поэтому они так легко сжились с Феликсом в одной квартире: Сынмину ровно настолько на всё, что касается быта (да и не только), поебать, чтобы не возникало никаких стычек. Он всегда умел подстраиваться, если надо, не лезть в бутылку, когда не следует, и сглаживать углы, если вдруг припрёт. У Минхо с последними двумя пунктами случались проблемы, и не только той осенью. Наверное, поэтому приходилось так много извиняться.   —  Ты не спрашивал, знает ли кто-нибудь этого Джисона? — без лишних расшаркиваний спросил Минхо, едва проглотил первую картошину фри.   — Из ближних никто, — Сынмин оторвал крышку от горчичного соуса и шлёпнул её измазанной стороной на салфетку. — А в универе я не был вчера. А сегодня мы здесь, как бы, — выразительно окинул полупустой зал Мака взглядом.   День между сорок шестой и сорок седьмой за осень пачками Мальборо начался тогда с похмелья и жопной боли, а продолжился думами о неожиданном ночном Джисоне — с широченной улыбкой (аж дёсны видно), родинкой на щеке и в кислотно-зелёном пуховике с пластиковой жабой на зиппере. И без того квадратная голова начинала сильнее болеть острыми гранями каждый раз, когда вспоминался недовольный залом его бровей и громкий нецензурный выкрик прямо в ухо.   Минхо, конечно, о ночном приключении растрепал друзьям сразу же в общем чате, отправил фото покалеченной задницы, получил в ответ Хёнджиново: «Я думал, ты ебёшься только с долгами, а ты, оказывается, устраиваешь БДСМ-игры с асфальтом» и спросил, слышал ли кто-то что-то об этом Джисоне. Не слышал никто. Глупо было надеяться, вообще-то, но Минхо иногда любил бестолково на что-нибудь понадеяться. Хобби такое. Сынмин написал тогда, что поспрашивает у своих — с его социоблядством шансы на успех возрастали. Минхо агрессивно ждал.   Шарился по соц.сетям в поисках, но людей с именем Джисон, очевидно, не два, а дохуя. Пробовал искать с городом, без города, с разными возрастами, но это всё равно что отыскать в глубине своей души желание ходить в универ — практически нереально. Оставалась надежда на сарафанное радио. Особые приметы: кудри, кислотно-зелёный пуховик с пластиковой жабой на зиппере, родинка на щеке, очаровательная улыбка и спизженное спокойствие Минхо в кармане. Обыщите его, блять, оно точно там!   Минхо не то чтобы прям влюбился — он во всю эту хуйню с первыми взглядами вообще не особенно верил, но ему стало любопытно, говоря начистоту. Ему почему-то очень ярко выбился образ случайного ночного Джисона на обратной стороне черепушки, и жутко хотелось с этим парнем заобщаться. Хотя бы и затем, чтобы просто поблагодарить и ещё раз извиниться: тот его, получается, спас то ли от смерти, то ли от трипа в неотложку. Минхо в моменте, конечно, не понял, что над ним нависла угроза попасть в список «Отчислен по причине скоропостижной кончины», но поверил на слово. Слово трезвого (ну, так показалось той ночью) Джисона, пожалуй, весомее, чем ощущения угашенного в ноль Минхо.   — Я спрошу завтра, если пойду, — закончил мысль Сынмин и макнул наггетс в соус. — Но, сам понимаешь, затея гиблая.   Минхо отлично понимал, насколько затея гиблая. Он прочувствовал за прошедшие с той ночи три дня всеми фибрами, пока доёбывался до каждого знакомого (и до каждого незнакомого: знакомился и доёбывался) и шерстил интернет. Отчасти из-за того, насколько жоско прочувствовал, вчера и приложился после рабочей смены головой к бутылке вискаря. Нет ничего более мерзкого, чем бессилие.   — Ну, на шару, — пожал плечами Минхо. — Вдруг кто знает.   — Так сильно понравился? — стрельнул взглядом Сынмин с гаденькой ухмылкой.   — Иди нахуй, — закатил глаза Минхо. Да, неоригинально, но Сынмина вообще сложно переплюнуть в оригинальности — он, блять, зажигалку к сигаретной пачке на изоленту приматывает! — так что Минхо давно даже не стремился.   — На хуй — это ваш жизненный путь, — Сынмин взял из коробки ещё один наггетс и махнул им в воздухе, — а мне в другую дверь.   Да, Сынмин отвратительно гетеросексуальный. Ну, у каждого свои недостатки. Минхо так много раз шутил эту шутку, что научился делать это невербально — одним взглядом. Сынмин так часто её слышал, что понимал даже раньше, чем Минхо посмотрит.   Сынмин вообще Минхо всегда очень хорошо понимал. Лучшей подружкой, конечно, почётно звался всегда Хёнджин, но с Сынмином отношения до того быстро сформировались в стабильное «Скрепились сарказмом да похуизмом и поехали в трамвайчике под названием жизнь», что даже душу грело.   Той осенью стукнуло три года, как они дружно катились вниз по социальной лестнице своей немногочисленной компанией, и Феликс — самая нежно-романтичная натура в этом дурдоме — даже всплакнул в день между семнадцатой и восемнадцатой за осень пачками Мальборо. Хёнджин тогда припёр в их с Сынмином квартиру альбом с распечатанными скринами хохм из общего чата, а в конце была плохо сфотошопленная картинка: фото четырёх крыс с лицами каждого из компании. Минхо припёр на этот праздник жизни только себя, поэтому пришлось толкать речь. В слезливые он не умел, так что вышла уморительная, и под конец Феликс утирал слёзы уже от смеха. А Сынмин в процессе накидывал шуток, и вот за это Минхо его так горячо и нежно всей своей чёрной душонкой.   — Феликс хочет в клуб поехать в пятницу, — проговорил Сынмин, разделавшись с наггетсами и принявшись за бургер.   — Надо тогда нахуяриться до, — буднично махнул головой Минхо, дожёвывая картошку.   — Ну, ебстественно, — Сынмин кивнул.   У него бабки водились чаще, чем у Минхо, однако его душа всегда танцевала под подлую еврейскую музыку и требовала не раскидываться ими попусту. Зачем тратить на выпивку в два раза больше в клубе, если можно купить бутылку крепкого в алкомаркете у дома и приехать на праздник жизни уже вмазанным сильно дешевле? Правильно, низачем. Хёнджин эту позицию разделял вынужденно: ему, конечно, больше нравилось вальяжно потягивать красивые коктейли за стойкой, но, покуда выбрал в друзья нищих и слишком гордых, чтобы позволять постоянно за себя платить, приходилось мириться.   И в день между пятьдесят восьмой и пятьдесят девятой за осень пачками Мальборо покорно приехал к Сынмину с Феликсом (от них ближе до клуба), прихваченный под мышку Минхо. Ещё был прихвачен алкоголь и приподнятое настроение: Минхо на работе выписали премию и даже за всю смену ни разу никто не доебался — не день, а сказка.   — Сука, мы будем гореть в аду, — загибаясь от хохота, прокрякал Феликс и утёр слезящиеся глаза.   Минхо с Сынмином в два ебальника разогнали душещипательную историю про недавнюю смерть одного из преподов в череду совершенно небогоугодных шуток, и это, конечно, не смешно, но смешно. Хёнджин вот почти рухнул под стол и едва не опрокинул на пол остатки виски в своём стакане.   — Да мы эту шарашкину контору под себя подомнём, — хохотнул Минхо. — Нас сам Бог зауважает и будет спускаться в ад потусить.   — Слушайте, у меня серьёзный вопрос, — отсмеявшись, заговорил Феликс. — Вот есть Бог, да? А есть Иисус Христос. А это разные же люди?   — Да они вообще не люди, как бы, — вставил Сынмин.   — Но они разные? — Феликс метался взглядом от одного друга к другому с наивно-серьёзным видом ребёнка, которому хочется узнать, почему трава зелёная.   — Да хуй пойми... — Хёнджин развёл руками.   — Там Святая Троица есть, — заговорил Сынмин с интонацией университетского препода, — Отец, Сын и Святой Дух. Они все — это Бог, как бы.   — Как кофе «три в одном»! — Минхо хихикнул и глотнул из стакана. Хёнджин рассыпался по стулу, но на этот раз без опасности перевернуть выпивку: Феликс отставил подальше.   — А Иисус Христос отдельно? — уточнил, когда двигал склянку.   — Нет, он Сын.   — А кто мать? — вклинился Хёнджин, и рассыпался по стулу уже Минхо. Сынмин тоже хохотнул.   — Так, подождите, — Феликс нахмурился — его сложным лицом можно было пугать студентов на парах по мат. анализу. — Молиться кому надо?   — Можешь мне, — пожал плечами Минхо, всё ещё хихикая.   — Ага, и получишь алкогольную кому в качестве дара Божьего, — Сынмин ухмыльнулся.   — Было бы заебись в качестве дара Божьего получить устойчивость к похмелью, — поддержал шутку Феликс. — Могу даже на колени ради этого встать.   — А ещё куда ты можешь встать? — с лицом «Ты чё, блять?» воскликнул Хёнджин и уставился на Феликса. Тот виновато сжался и округлил глаза.   — Не, тут даже Бог бессилен, сорян, — Минхо развёл руками и поджал губы.   Бог, думалось Минхо, вообще мало на что годится. Сама концепция ему всегда казалась не слишком вменяемой: кто-то там тебе должен помочь, если ты будешь в него верить и перед ним стоять на коленях. Оно даже звучит абсурдно. Минхо верил в себя, а на коленях предпочитал стоять в совершенно других обстоятельствах. Библию он так-то брался читать, положа руку на сердце, но не осилил: сомнительное на его вкус фэнтези с плохо прописанным лором. Парни тоже не верили особо, разве что Феликс малость, но без энтузиазма и, к счастью, без «Не шутите так, вы что!» Поэтому шутили «так» на каждой пьянке, а после шутили, что вместе сядут в тюрьму.   Но это, если очень не повезёт и когда-нибудь, а тем вечером сели вместе в такси, вылакав всё, что было припасено, и поехали выполнять план по танцам и кринжу.   План был надёжный, как водится, гордость Швейцарии: классно провести время и ни с кем не распиздиться (по возможности). За второй пункт никто никогда не мог ручаться, потому что у Минхо с тем, чтобы не лезть в бутылку, когда не следует, и сглаживать углы, если вдруг припрёт, проблемы всё-таки имелись. Но наличие в компании Сынмина без таких проблем всегда снижало уровень опасности ситуации.   И как же не вовремя Сынмин отказался пойти курить с Минхо после часа веселья и двух купленных-таки Хёнджином коктейлей для нищих друзей. Необходимость снизить опасность ситуации прилетела, откуда не ждали.   Ничто, конечно, не предвещало: Минхо расчехлил сигарету, сунул в рот, зашарил по карманам в поисках зажигалки, не нашёл, естественно, подумал позаимствовать в ближайшем будущем инженерное решение Сынмина с зажигалкой на изоленте — ситуация стандартная и весьма контролируемая. Поднял взгляд на стоящих поблизости людей, прицениваясь, у кого можно стрельнуть огоньку, хихикнул про себя (и даже не вслух!) над причёской одной из девчонок — что-то из серии до того креативных творческих решений, что авторы их заслуживают тюремный срок за отсутствие вкуса. Подошёл к соседней компании: если бы подошёл к той, где стоит та девчонка, точно хихикнул бы вслух и повысил уровень опасности ситуации — он правда пытался не!   Эту компанию, к которой причалил утлым судном с сигаретой на корме, он видел прежде в зале: девушки отплясывали, веселились и отбивались попутно от широченного парня с бритой головой, но без энтузиазма. Одной из них с ним, вроде, было нормально: тёрлась, позволяла себя трогать. Потом парень этот исчез, но, даже если бы нет, Минхо было, честно говоря, похуй (он заметил-то это только потому, что они стояли прямо за спиной Сынмина).   А вот когда этот исчезнувший прежде парень материализовался, едва Минхо успел вжикнуть колёсиком заимствованной зажигалки, похуй быть перестало. Ну, парой минут спустя перестало, когда этот широченный парень начал зажимать девушку в углу дома, а она — просить его прекратить.   Минхо не герой — он долбоёб, и был им не только той осенью. Ему, тем более пьяному, частенько давало по башке внезапно возникшей тягой к справедливости. Или желанием защитить слабых. Или тягой сломать коленки переставшим видеть края уёбкам. Напрочь отъёбывало этим ударом, к слову, способность здраво оценивать собственные возможности, и это весьма хуёво в перспективе.   Хуёво, что Минхо, прежде чем открыть рот и распустить руки на широченного парня, не оценил, насколько парень широченный. А он очень, блядство.   Оценить это вышло потом, когда в одно мгновение, кажется, случилось сразу всё: грозный взгляд из-под густых бровей (можно шапку свалять, ей Богу, если сбрить), громкий бас в оба уха, натянутая до хруста ткань кофты, кулак размером с голову, толчок и удар спиной, а потом и задницей. Блять, опять задницей!   — Эй! Эй! Блять, стоп! Держите его! — послышалось где-то между кулаком и толчком, и Минхо бросило в жар, но он не понял от чего.   А потом понял.   До сих пор иногда кажется, что это выдумка. Что мозг, воспалённый от всех тех медленных способов самоубийства, какие тогда были образом жизни, сгенерировал невероятную, почти мистическую историю. «Почти», потому что нихуя в ней, в сущности, мистического — один пьяный придурок, отчаянно пытающийся убиться, и один, кажется, тоже пьяный случайный...   — Блять, ты ебанулся.   В прошлый раз звучало на возмущённо-вопросительном, а теперь так уверенно, будто аксиома из учебника по геометрии. Минхо с этой аксиомой отлично знаком: у него всегда по геометрии была пятёрка.   Минхо в тот день между пятьдесят восьмой и пятьдесят девятой за осень пачками Мальборо (даже уже на следующий, выходит: время близилось к двум часам ночи) действительно ебанулся, причём на тротуар, весьма больно — прямо, блядство, на чернющий синяк! — и опять не сам! Его грубо отпихнули, как пришлось, чьи-то руки прямо в стену. Удара головой на этот раз избежать не вышло — затылок звякнул о бетон, но степень опьянения не крайняя, так что можно себе позволить, в целом, лёгкое сотрясение.   — А ты можешь перестать пытаться умереть на моих глазах? — это уже прозвучало на возмущённо-вопросительном, и Минхо даже тепло стало от этого тона.   У Джисона в тот день не было кудрей — вытянутые, как оказалось, русые волосы (в прошлый раз в темноте Минхо совершенно не разглядел цвет), подведённые чёрным глаза, цепь на ремне и недовольство. Недовольство чуть менее красочное, кажется, чем в прошлый раз, хотя, возможно, Минхо просто тогда был сильнее пьян. Или Джисон в тот раз был сильнее трезв.   Джисон в этот раз был, как минимум, точно ровно настолько же, как и в прошлый, отчаян в попытке спасти Минхо от трипа в неотложку: оттолкнул от широченного парня и вырос перед тем, опешившим, с поднятыми руками и дипломатическими возгласами. Того опешившего вмиг ухватили со спины два пацана — чуть меньше в плечах, чем он, но внушительнее, чем самоубийца Минхо. Широченный парень, видимо, не так уж сильно хотел Минхо переебать, раз позволил себя удержать и даже почти сразу поддался на уговоры разойтись с миром. Бросил напоследок что-то предостерегающее и до крайности недовольное, плюнул на асфальт и отчалил.   Джисон прогнал через лёгкие несколько кубометров воздуха, проводив его взглядом, поблагодарил парней, что помогли, и подошёл к Минхо с таким лицом, будто вот он, в отличие от широченного парня, очень сильно хочет переебать и на мирные переговоры не согласен.   — Меня кто-то проклял, правильно понимаю? — задал следующий вопрос, не дождавшись ответа на предыдущий, и присел на корточки.   Минхо даже не пытался встать всё то время, что конфликт разрешался: как рухнул на задницу, так и сидел в ахуе. Чёрт знает даже, от чего сильнее: что снова увидел Джисона, что Джисон снова его спас, что Джисону очень идёт этот макияж.   Как вообще Джисон оказался тогда там, блядство?   — Приехал отдохнуть с друзьями, а тут опять ты, — ответил тот, когда Минхо проглотил недоумение и смог спросить. — За услуги личного секьюрити принято платить, кстати.   — Я похож на того, у кого есть бабки на личного секьюрити? — Минхо ухмыльнулся и делано нахмурился.   Джисон оценивающе его оглядел, цокнул и резюмировал:   — Нет, — покачал головой. — А я похож на того, кто занимается благотворительностью?   — Ты похож на ангела, а ангелы-хранители обычно денег не требуют, — выдал Минхо, и почти ебанул сам себя по лбу ладошкой: план по кринжу выполнен, можно ставить галочку. Хотя, есть ещё вдогонку. Минхо поиграл бровями, силясь не хохотать: — Мне тут звонили из Рая...   Джисон закатил глаза и прыснул:   — Иди нахуй, — а потом покачал опущенной головой, мол, ну что за придурок.   Минхо — тот ещё придурок и, в отличие от Сынмина, на хуй сходил бы с превеликим (возможно, даже на один конкретный, если пригласят — Джисону очень идут эти узкие джинсы). А ещё с превеликим взял бы номер телефона Джисона, потому что вот она — возможность, которую в прошлый раз спьяну довелось упустить. Однако сначала стоило всё же поблагодарить, кажется.   — Спасибо, что второй раз за неделю спас мою задницу, — Минхо качнул головой. Джисон поднял свою и несколько мгновений смотрел в глаза до мороза по коже пронзительно. Минхо даже стало не по себе и с обратной стороны зачесались рёбра. — Хотя задница, кстати, пострадала, мог бы и аккуратнее толкаться! — добавил с наигранным недовольством и широко улыбнулся закатившимся глазам Джисона.   — В следующий раз я буду толкать тебя не от опасности, а к ней, — тот снисходительно улыбнулся. У него невозможно красивая улыбка.   — В следующий раз? — ухмыльнулся Минхо, отрывая побитую и замёрзшую задницу от асфальта. Джисон выпрямился следом, лукаво сверкая взглядом. — Значит, ты дашь мне свой номер?   В тот момент Минхо был уверен, что Джисон ещё раз закатит глаза, ухмыльнётся, может, а потом протянет телефон или попросит дать ему свой, чтобы вбить номер. И оно, возможно, так бы всё и было, но...   — Блять, Минхо, ты всю пачку решил выкурить разом, или хули так долго? — на плечо рухнула Сынминова рука, и Минхо через несколько секунд захотелось эту руку сломать со смещением. Так сломать, чтобы долго болела и хуёво срасталась.   Он повернулся к другу по инерции, услышав голос, недовольно зыркнул, бросил быстрое «Погоди», а когда развернулся обратно, Джисона уже не было.   Минхо тогда дёрнулся с сочным ругательством, покрутил башкой в поисках, нашёл тех парней, что оттаскивали широченного парня, и даже ту девчонку с хуёвой причёской, но Джисона — нет.