Осень длиной в сотню пачек Мальборо

Ранним утром в день между сто двенадцатой и сто тринадцатой пачками Мальборо Минхо поцеловал Джисона ещё раз, прежде чем усадить в такси.   — Пойдём на свидание? — улыбнулся в губы, тесня к себе за талию. За ожидание к тому времени уже накапало, а Сынмин раза четыре точно ненавязчиво кашлянул в отдалении, но об этом совсем не думалось. Ни о чём, кроме Джисона прямо в руках, не думалось.   — Нет, — не выпуская лицо Минхо из ладоней, чуть качнул головой тот — пьяный, сонный, разомлевший и невозможно очаровательный. — Я не хожу с проходимцами на свидания.   И в день между сто шестнадцатой и сто семнадцатой за осень пачками Мальборо у них правда не было свидания. У них было пиво, пельмени, какое-то инди на фоне, касания коленями и бесконечный разговор. Минхо тогда, уже неплохо выпивший, узнал, что Джисон музыкант, и пошутил очевидную тупую шутку про игру на флейте, мол, он тоже своего рода музыкант. Джисон, несмотря на её очевидность и тупость, хихикнул, а потом докинул с ухмылкой и вызовом во взгляде:   — Ну, ещё посмотрим, насколько ты хороший музыкант, — и облизал губы. Какой же подонок!   А потом в одно мгновение, кажется, случилось сразу всё: его влажные губы, пивная горечь с языка во рту, пальцы на затылке, бёдра на коленях. Выгнутая спина, смятая одежда на полу, кожа к коже и терпко-свежий запах в носу.   — Блять, ты... — шепнул тогда Джисон между вздохами-стонами от касаний. Обессиленно мазнул вместо поцелуя губами по губам, выдохнул в приоткрытый рот, а потом простонал, звонко, протяжно, совершенно непотребно, и сломился дрожью: — Сука!   Минхо, и правда, — та ещё сука. А ещё хороший, как оказалось, музыкант.   Он проснулся следующим утром завёрнутый в Джисона и с мыслью, что давно так не высыпался. У Джисона тогда были растрёпанные кудри, несколько пятен на шее и примятые сном щёки. А у Минхо была улыбка до сведённых скул, желание покурить и ещё одна мысль: это абсолютно особенная осень.   Эта мысль повторялась потом вплоть до снега за воротником и шального хохота Джисона, что этот снег туда засунул и дал драпа. Вплоть до перекуров в перчатках с Сынмином у шараги. Вплоть до пара изо рта и неловкой маленькой ёлки в комнате Феликса («Ну и что, что до Нового года месяц? Мне захотелось!»). И после не прекратила — уже два года повторяется, повторяется, повторяется.   Абсолютно особенная была осень.   Минхо той осенью не знал, сколько всё это будет длиться. Не знал, как быстро они с Джисоном фундаментально не сойдутся во взглядах и случится ли это вообще. Не знал, прекратятся ли медленные попытки самоубийства. Не знал, останутся ли Хёнджин, Феликс и Сынмин в его жизни, когда к лету совместная учёба закончится. Не знал и не строил предположений — дело это ещё более гиблое, чем все прочие. Не знал и просто бестолково надеялся — у него всё ещё было по жизни хобби.   Сейчас, два года спустя, он весьма неплохо помнит ту осень, хотя и был тогда большую часть времени безбожно пьян.   Этой осенью, два года спустя, он тоже пьёт. Больше в компании, чем один, сильно меньше, чем тогда, и не такое откровенно паршивое: даже Хёнджин оценил тот виски, что он купил, ёмким и искренним «пиздатый».   — Давай я открою, — он уцепился за горлышко бутылки.   У Хёнджина этой осенью привычные кольцо в нижней губе с левой стороны, шрам на переносице и отвратительно высокий уровень ответственности во всём, что не касается волос — теперь пепельные после сказанного спьяну: «Да не отвалятся, Ликси, мажь давай! А ты не ржи, Хо, а то тебе волосы на жопе ща обесцветим!»   — Да я сам справлюсь, — Феликс мотнул головой и крепче сжал пальцы на склянке. У него этой осенью гвоздик-звёздочка в левом ухе, две чёрные точки лайнером по обеим сторонам переносицы и белое акриловое сердце-кулон на цепочке (у Хёнджина такое же чёрное, но сломалась застёжка).   — Ну, давайте, блять, ещё распиздимся за право открыть вискарь, — а у Сынмина этой осенью саркастичный тон, русые волосы чуть ниже плеч («Я панк, отъебитесь»), собранные в пучок на затылке, белая футболка с какой-то надписью на английском и новая татуировка на предплечье (заебал со своими буквами на английском, Минхо ему не переводчик!)   — С кем распиздиться надо? Я в деле, — закончив с намыванием фруктов, Минхо гордо ебнул по столу тарелкой.   — С Джисоном, — отозвался Хёнджин, выудив-таки из маленьких рук Феликса бутылку. Тот глянул на него исподлобья и наигранно недовольно сложил руки на груди, но, получив сразу после тычок губами в нос, угомонился. — Где его нелёгкая носит?     Джисон едва ли за эти два года даже раз отличился пунктуальностью, но мог бы хоть попробовать, что ли, для разнообразия. Сынмин предложил как-то приглашать его за час до запланированного времени, мол, может, тогда перестанет опаздывать, и Минхо уже серьёзно подумывает принять это предложение. Хотя, с Джисоновыми талантами, он даже при таком раскладе проебётся.   — Да и пускай носит. Нам больше вискаря достанется, — Сынмин ухмыльнулся, помолчал мгновение и задумчиво сощурился. — А давайте всё выпьем, пока он не пришёл, чтоб неповадно было?   — Там пять бутылок, — Минхо свёл брови и взял в руки телефон. — Если ты решил самоубиться, давай не за мой счёт.   — Ты четыре года универа пытался самоубиться за мой счёт, — возразил Сынмин и качнул головой. — Моя очередь.   — Справедливо, — Минхо хихикнул, отбил пальцами в диалог с Джисоном короткое «Ты где шароёбишься?» и отправил. — Пошли, может, покурим?   Минхо много курил той осенью, два года назад. И этой, два года спустя, тоже курит. Меньше: пачку в неделю, может. А инженерное решение Сынмина всё ещё не спиздил, так что по-прежнему вечно теряет зажигалки. Благо, Сынмин свои к пачкам приматывать не перестал и вечно ошивается поблизости.   — Чего там твой герой, не ответил? — спросил, подкурившись. Из его рта выпрыгнуло облако дыма. Минхо глянул на экран телефона — пусто — и помотал головой, поёжившись. — Опять решил пропасть? — докинул Сынмин с саркастичной ухмылкой.   Минхо закатил глаза и, прыснув, затянулся:   — У меня в квартире его любимые пижамные штаны — хуй он куда съебёт, — штаны эти, конечно, с жабами и, на самом деле, очень мягкие (Минхо пару раз пиздил потаскаться). Сынмин хохотнул.   Было принято стратегическое решение спуститься покурить вниз и дойти до табачки, потому что «Я, в отличие от некоторых, торопился, чтобы не опоздать, и не успел купить», так что спустя три четверти сигареты остановились с обратной стороны дома у парадной с неоновой «Табак».   Эта осень ровно такая же дождливо-холодная и серая, как та, два года назад. Тогда Минхо нравилось больше. Тогда подходила, будто на него шили, а теперь жмёт и морозит пальцы. Минхо прикончил сигарету первым.   — Докуривай, я зайду, — кивнул Сынмину, и тот молча согласился.   А потом в одно мгновение, кажется, случилось сразу всё: пальцы на дверной ручке, толчок, удар (сильный, блядство!) прямо в лоб, секунда в невесомости и ещё один удар, но теперь задницей.   — Блять, ты ебанулся?!   Хохот Сынмина догнал уже в следующее мгновение. С ним догнало и осознание: опять, сука, задницей! И ведь ничто не предвещало коллапса, как водится: Минхо просто поднялся по ступенькам на крыльцо и хотел открыть дверь. Трезвый! Но дверь открылась толчком с обратной стороны прямо в ебало, и этот момент — идеальная метафора ко всей его жизни.   — Не, ебанулся ты, причём очень смешно, — проговорил Сынмин сквозь смех и метнул сигарету в урну. — А я давно говорил, что его отпиздить надо, а не спасать, — он кивнул Джисону, мол, молодчина, так держать.   Джисон вытаращился на охуевшем на Минхо, коряво разложившегося на асфальте у крыльца. Недоумённо похлопал глазами мгновение, глянул на Сынмина, отходящего от припадка, а после не сдержался и тоже засмеялся.   А Минхо и правда ебанулся, опять на асфальт, снова не сам и больно! И хоть бы одна сука сделала вид, что сочувствует!   — Блять, разъёб! — Хёнджин от души рассыпался по стулу, стуча рукой по коленке Феликса. Тот — ну от него Минхо вообще такой подставы не ожидал! — тоже хохотал, едва ли не утирая слёзы.   Джисон выглядел виноватым ровно так, как выглядит кот, которого ругают за обоссанный ковёр — не выглядел совсем. Хохотал с остальными, разве что держал руку у Минхо на бедре то ли в знак поддержки, то ли чтобы запоздало не получить ответку по ебучке. Справедливости ради, Минхо ответку не планировал — ему тоже смешно. До того это всё карикатурно, что даже ноющая шишка на лбу и новообретённый синяк на заднице отошли на второй план.   — Знаете, если бы я писал книгу, я бы написал про вас, долбоёбов, — подытожил Сынмин свой красочный рассказ о фееричном полёте Минхо с крыльца, подхихикивая.   — А мы? — протянул Хёнджин с наигранной обидой и немаленькой долей утомлённости искренним хохотом.   — А чё про вас писать? — Сынмин дёрнул плечами с ухмылкой. — Никакого конфликта. Читателю страсти подавай!   — Ну заебись, блять! — возмущённо развёл руками Хёнджин, а потом крутнулся к Феликсу, трясясь от смеха и натужно хмурясь: — Ну-ка срочно пиздани меня дверью!   — Давай я пиздану? — влез Минхо.   Джисон загоготал громче, сгинаясь пополам. Сынмин, не переставая тянуть улыбку, поднял стакан:   — За вот это вот, блять, — обвёл им и взглядом компанию, — это лучшее.   Минхо с ним согласен.   Той осенью, два года назад, он не знал, удастся ли это лучшее сохранить надолго, а этой осенью знает, что, как минимум, до этого момента удалось. Удалось стать почётным слушателем не только нытья Хёнджина, но и его радостных возгласов — Феликс всё-таки к нему переехал; не растерять взаимопонимание с Сынмином — всё ещё двигаются на общем вайбе сарказма да похуизма; найти в Джисоне настолько близкого, что до сих пор не верится. Удалось найти дом, себя и то самое, что обычно называют пафосными громкими словами, но Минхо от них тошнит, так что не называет никак. То самое, с привкусом чего, кажется, был поцелуй Джисона в праздничный день между сто десятой и сто одиннадцатой за осень пачками Мальборо. То самое, что Феликс каждый день говорит Хёнджину. То самое, что Сынмин говорит о музыке.   Минхо этой осенью не знает, сколько ещё всё это будет длиться, но по-прежнему просто надеется. И весьма неплохо помнит ту осень, два года назад, хотя был тогда большую часть времени безбожно пьян.   Это была абсолютно особенная осень.