Осень длиной в сотню пачек Мальборо

Случилось оно не в один момент с переездом Феликса, но пиздец всё равно был катастрофическим.   День между сто десятой и сто одиннадцатой за осень пачками Мальборо был праздничным, если в фактах, но таковым не ощущался — ощущался ебано. Парни малость его скрасили: приехали с поздравлением в полночь в кринжовых колпаках, с тортом из сигарет и бутылкой, но радость длилась ровно до утра. Утром пришлось подпитыми и совсем не спавшими скопом поехать на пары, потому что вторник; потом Минхо пришлось поехать на работу, потому что всё ещё вторник; на работе пришлось немилосердно пожертвовать несколькими мешками нервных клеток, и не потому что вторник, а потому что люди в любой день недели — гниды блядские. Под вечер настроение было таким мрачным, что воздерживаться от плевков ядом во всё живое и неживое в радиусе пяти метров выходило с трудом.   Подогревало ещё и то, что та случайная недовстреча с Джисоном была чертовски давно, и с тех пор больше не было ни одной. Джисон пропал. Так же быстро, как появился. Минхо, положа руку на сердце, каждый день ждал, что вот сегодня режиссёр этого поганого реалити-шоу подкинет ещё одну рандомную причину для его смерти и такое же рандомное чудесное спасение руками того самого ангела-хранителя, но чёрта с два. Причины для смерти, конечно, режиссёр подкидывал исправно (чёрная полоса с нижней губы Феликса из жизни Минхо не исчезала), но спасение выторговывать себе приходилось самостоятельно.   В день между восемьдесят четвёртой и восемьдесят пятой за осень пачками Мальборо очередной самокатчик, появившийся на жизненном пути, решил сдетонировать, и Минхо отнесло взрывной волной с тротуара прямо в заграждение. Через три дня розетка в квартире решила устроить фаер-шоу и оставила без электричества весь дом, а Минхо едва не оставила без пальцев. Ещё через пару дней таксист вздумал отвезти Минхо от Сынмина с Феликсом не домой, а на тот свет: подрезал тачку с, что иронично, надписью «С нами Бог» на заднем стекле. Того света чудом удалось избежать (видимо, потому что Бог-таки был с кем-то там), но седых волос на голове Минхо резко прибавилось.   А Джисона всё не было.   Минхо ещё меньше спал, меньше ел и больше, чем обычно, курил. В один из дней скурил почти три пачки и подумал, что ну точно надо бы поменьше.   Минхо сидел ночами на балконном табурете, глядел на голубиные бифы, ронял на колени пепел и скучал по синяку на заднице.   Оно ощущалось жутчайше странно: скучать по тому, кого коротко видел три раза в жизни; с кем говорил всего два из этих трёх раз; о ком знал только имя да привычку спасать обездоленных.   Почему этот Джисон так крепко вцепился в мозг — та ещё задачка, и Минхо раньше неплохо умел даже сложные решать (училка по алгебре не зря ставила ему пятёрки), но тут то ли в формулировке косяк, то ли входных данных не хватало. Короче, нихуя с решением не складывалось.   В целом, нихуя не складывалось. Оно в жизни Минхо не ново и совершенно не удивительно, но тогда ощущалось до крайности остро. Вечером праздничного дня между сто десятой и сто одиннадцатой за осень пачками Мальборо — до того остро, что даже хотелось расплакаться. Минхо не то чтобы это было свойственно: он плакал в последний раз, кажется, в школе на похоронах дедушки, но тут настолько всё остопиздело, что в горле вертелся внушительных размеров ком.   Плакать было некогда: парни позвали продолжить начатое в ночи празднование в баре. Хёнджин даже стол забронировал в модном каком-то, с выебоном, очень заранее — глупо было не поехать, и Минхо поехал. Простоял после работы под ледяной водой из душевой лейки на двадцать минут дольше привычного, налепил на себя шмотки в несколько раз вычурнее стандартного (откопал ту единственную брендовую блузку, что у него водилась — подарок Хёнджина — и самые не затёртые джинсы) и поехал. В пути принял поздравление от матери (снова пришлось извиняться, что давно не звонил) и глотал, глотал, глотал ебучий ком в горле.   — Еба-а-ать, — протянул Сынмин, завидев внутренне побитого, а внешне непривычно праздничного Минхо. — Вот это цаца!   Хёнджин с Феликсом сидели к подошедшему спиной и тут же обернулись: первый бросил удивлённо-довольное: «Ну наконец-то ты её надел!», а второй с детским восторгом сказал, что Минхо очень красивый.   Он, вообще, часто отвешивал всем вокруг комплименты. Разного рода, кошмарно искренне и без предупреждения. То Сынмину скажет, что у него очень красивый голос, когда тот во время уборки подпевает какой-нибудь песне; то Минхо брякнет, что у него очаровательный смех, когда тот гогочет чайкой над Хёнджиновой шуткой. Минхо смущением особо не болел, но в такие моменты доводилось.   В тот праздничный вечер смущаться доводилось много.   Сначала Феликс завёл поздравительную речь в своей жутко сентиментальной манере (даже листочек с заготовкой достал!). Нахваливал Минхо на чём свет стоит, да в таких формулировках, что не удалось удержаться от шутливого:   — Ты не потянул, случайно, мышцу пафосности, Ликси?   А потом ещё одного:   — Погоди-погоди, я это запишу, чтобы в резюме потом добавить.   Феликс не обиделся — похихикал, но Хёнджин всё равно зыркнул на Минхо в стиле «Тебе бы завалить ебало, именинник, иначе это будет твой последний день рождения». Минхо завалить ебало не мог: это дерьмо даже для его толстенной душевной организации трогательное, а у него всё ещё ком в горле, и, если не отшучиваться, глотать его дальше будет просто невозможно.   Потом Хёнджин всучил в подарок блокнот со смешными фразами, которые Минхо на протяжении прошедших лет в его компании выдавал. Минхо, и правда, нихуя себе навыдавал: даже самому стало неиронично смешно, пока читал.   Потом Сынмин — кусок подонка — вместо вайба смехуёчков да пиздохаханек выбрал несвойственный себе серьёзный и начал рассказывать историю о том, как Минхо к нему приехал в ночи в ответ на зов: «Мне так хуёво, братан, просто пизда». Приправил всё это красочным объяснением, почему и насколько ему было тогда хуёво, и закончил спич блядским:   — Я знаю, что, даже если у меня не останется нихуя, у меня всегда будешь ты.   Потом добавил — слава Богу! — «говнюк ёбаный», и только это спасло Минхо от коллапса.   — Обращайтесь. Всегда рад для вас просто, типа, существовать, — ухмыльнулся Минхо в ответ и предложил выпить с корыстной целью запить всё навязчивее ворочающийся в горле ком.   Тогда было уже непонятно, из-за чего хотелось разреветься сильнее: из-за накопившейся безысходной усталости или из-за неожиданной сентиментальной радости.   Курить захотелось страшно, и Минхо после тоста позвал Сынмина оформить по сигаретке. Тот бросил:   — Иди, я обоссусь и догоню, — и скрылся за поворотом к уборным.   А потом в одно мгновение, кажется, случилось сразу всё: скрип двери за спиной, поворот, шаг, взгляд.   — О, опять ты! И тебя в кои-то веки даже не нужно спасать.   А Минхо нужно было спасать. Минхо пиздец как нужно было спасать.   До сих пор иногда кажется, что это выдумка. Что мозг, воспалённый от всех тех медленных способов самоубийства, какие тогда были образом жизни, сгенерировал невероятную, почти мистическую историю. «Почти», потому что нихуя в ней, в сущности, мистического — один пьяный придурок, перманентно отчаянно пытающийся убиться, и один, кажется, пока трезвый...   — Сука, — Минхо выдохнул, кажется, весь воздух.   — Я тоже рад тебя видеть, — Джисон закатил глаза, а у Минхо из груди что-то вывалилось и закатилось под вешалку у входа.   Коллапс в этот день предвещало буквально всё — и вот он.   У Джисона тогда были кудри, подведённые чёрным глаза, красный шарф в клетку и ахуй, потому что у Минхо тогда было единственное желание — поймать. Резкое, сильное, глупое. И он поймал: влепился в Джисона с размаху с тихим «Блядство», обхватил руками — пальто мокрое, видимо, на улице дождь — и прижал к себе.   — Воу, нихуя! — Джисон опешил, чуть шатнулся от напора, а потом робко одной рукой приобнял в ответ и похлопал по спине. — Ты чего это?   А Минхо ничего это — Минхо почувствовал, как защипало глаза и стянуло чем-то грубым грудь, и нихуя с этим сделать не смог. Он чертовски устал и невозможно рад. Он долбоёб с чёрной полосой с нижней губы Феликса в жизни, и его нужно было спасать, чёрт возьми. А режиссёру этого поганого реалити-шоу набить бы на скорую руку ебало за такие фокусы.   А Джисон пах. Тем самым терпко-свежим, необычным, но теперь не эфемерно — сильно пах, головокружительно, и Минхо дышал. Отчаянно, рвано, громко.   — Эй, — Джисона, вероятно, его судорожное насторожило — не могло не. Он неловко отстранился и, конечно, пусть Минхо и попытался склонить голову и спрятать лицо, увидел его красные глаза и мокрые щёки. Конечно, охуел. Конечно, до того красочно, что стало не по себе ещё сильнее, чем было до. — Блять, ты ебанулся? — он нервно хихикнул, ухватывая за плечи и заглядывая в глаза. — Ты...ёб твою мать... — и, недоумённо поморгав, позволил снова рухнуть в объятия.   В день между сто десятой и сто одиннадцатой за осень пачками Мальборо Минхо действительно ебанулся, причём так катастрофически, что даже богатого словарного запаса Сынмина не хватило бы, чтобы описать. А его, кстати, и не хватило.   — Ёбаный рот... — всё, что он смог выдать, когда вышел из-за поворота, ведущего к уборным. — Так он, всё-таки, настоящий!   — А я говорил, что я не ёбнутый, — жалко пробубнил Минхо, шмыгнув в подставленное плечо, и слёзно ухмыльнулся.   На этот раз он крепко держался за Джисона, так что тому не вышло бы сбежать под шумок Сынмина, даже если бы захотел. Но он, вроде, и не пытался. Пытался он, очевидно, понять, какого дьявола происходит и почему парень, которого он коротко видел два раза в жизни, вдруг разрыдался в его объятиях. Насколько хорошо у него там выходило с пониманием, Минхо не был уверен.   А Сынмин, очевидно, не был уверен, как себя вести, поэтому действовал, как обычно:   — То, что он настоящий, ещё не значит, что ты не ёбнутый.   Минхо снова ухмыльнулся. То грубое, что прежде стягивало грудь, ослабло.   — Я, конечно, дико извиняюсь, — Джисон растерянно хихикнул, — но я нихуя не понял.   — Я тоже, кстати, — протянул Сынмин с претензией. — Он у меня в объятиях вот ни разу не рыдал, а мы три года дружим. Ощущаю привкус предательства.   — Иди нахуй, — хохотнул Минхо, выползая из объятий Джисона, но не выпуская из левой руки, на всякий случай, его плечо. Правой вытер щёки — их залил теперь стыд.   — Я-то пойду, — Сынмин выразительно качнул головой, и Минхо на мгновение охуел, что прозвучало не привычное возражение про разные двери, а согласие. Но потом Сынмин продолжил, и всё встало на места: — Но пойду я к парням. А вы, как с хуями разберётесь, подгребайте, — и, кивнув самому себе, двинул в зал.   Минхо посмотрел на растерянно моргающего Джисона виновато-довольно:   — Покурим?   В день между сто десятой и сто одиннадцатой за осень пачками Мальборо Минхо узнал, что Джисон тоже курит и забавно морщит нос, когда затягивается. Узнал, что он, кажется, левша: телефон он доставал из левого кармана и сигарету держал в левой руке. Узнал, что Джисону ну очень нравятся жабы: на наклейке на его зажигалке гордо восседала довольная зелёная (пришлось стрельнуть, потому что свою Минхо опять где-то проебал).   — Ты в порядке? — спрятав крикет в карман, спросил Джисон и посмотрел в глаза. Прямо, честно, пронзительно, как он умеет. Его чуть взволнованный голос, смешанный с шумом дождя, цепанул что-то у Минхо между лопаток и потянул — по спине покатились мурашки, медленно, будто по петле распускается вязаное полотно.   Они встали близко (ютились на пятачке под навесом, чтобы не промокнуть) и то из груди, что прежде закатилось под вешалку, как-то незаметно вернулось на место и заколотилось кошмарно громко. Минхо даже подумалось тогда, что Джисон слышал — иначе почему в его взгляде так искрило?   — Теперь ты, наконец, дашь мне свой номер? — проигнорировав вопрос, Минхо вытащил из кармана телефон и протянул, ухмыляясь. — Держу пари, так слёзно у тебя его ещё никогда не просили. Я заслужил шанс?   Не обрати он всё это в шутку, ёбнулся бы ещё сильнее, чем прежде, а там уже нихуя себе уровень — лучше не рисковать. Джисон на секунду приоткрыл рот и свёл брови в недоумении, а после от души расхохотался, качая головой в своём, кажется, привычном, мол, что за придурок.   Минхо — тот ещё придурок и так красочно в тот день это продемонстрировал, что хотелось чего-то среднего между скурить три пачки за раз, чтобы наверняка загнуться на месте, и выпить весь бар одним глотком с той же, собственно, целью. Хотя, возможно, хотелось снова позорно разрыдаться, только бы оказаться у Джисона в объятиях. Стыдно было пиздецки, но ещё сильнее было радостно, потому что вот — он. Джисон. Прямо напротив.   — Ты долбоёб, — не переставая хихикать, Джисон принял телефон, неверяще (Минхо понимал: в его ебанутость действительно непросто неподготовленному человеку поверить) глядел в глаза пару долгих мгновений, а после забил свой номер и кинул себе прозвон. — Можно было, знаешь, просто попросить, а не падать в мои объятия в слезах.   — В прошлый раз вышло не очень успешно, — с претензией парировал Минхо.   — В прошлый раз друг утащил меня в зал, потому что подумал, что ты проходимец, — Джисон вернул телефон и затянулся. — Я с ним, кстати, согласен.   — Но ты дал мне свой номер, — Минхо поиграл бровями.   — Я в состоянии аффекта, — Джисон сощурился. — Не каждый день у меня в руках рыдает парень, которого я видел два раза в жизни. А я просто в бар, кстати, пришёл, с другом посидеть планировал! — закончил на возмущённом, и Минхо стало тепло от этого тона.   Он прыснул, погонял в лёгких порцию дыма и выпустил с шумным выдохом:   — Ну, извини, ты попал под горячую руку.   — Ты бы рухнул в объятия к любому, кто зашёл бы в бар в тот момент? — Джисон ухмыльнулся, а потом его лицо съехало так живописно, что хоть в музее выставляй с подписью «Ахуй. Фото в цвете», потому что...   — Только к тому, кого искал до этого весь ёбаный месяц.   Минхо сказал это, как водится, не задумавшись: думать, в целом, получалось у него обычно скверно, так что уже оставил попытки. Критические последствия на этот раз настигли, кажется, Джисона: он растерянно заморгал — у него безумно мило выходила эта эмоция — и свёл брови, а потом несколько долгих мгновений прогружался, чтобы выдавить шокированное:   — Ты делал...что?   Минхо в тот день между сто десятой и сто одиннадцатой за осень пачками Мальборо делал всё, чтобы оправдать свои почётные звания «Долбоёб» и «Придурок», но к тому моменту уже перестало быть стыдно.   К тому моменту ему вдруг подумалось, что ничего не хочется объяснять. У него не было листочка с заготовленной речью, как у Феликса, и умения сглаживать углы, как у Сынмина. Да и хули тут, в сущности, сглаживать? Тут ангел-хранитель Джисон прямо напротив, наконец-то пойманный, очаровательно хлопающий глазами и смотрящий с такой живой растерянностью, что совершенно невозможно выносить.   Минхо никогда не был гением невербалики, но и откровенно тупым тоже никогда не был, если уж начистоту: он заинтересовал Джисона (возможно, как особо экзотический экспонат с выставки ебланизма, но это уже малозначительные детали). И Джисон вряд ли теперь исчезнет, будто не было: у Минхо, как минимум, теперь есть его номер. Однако, если вдруг, хотя бы от этой случайной встречи был смысл попробовать взять всё, что удастся. Минхо слишком настрадался от того, что упускал шансы в прошлые разы, и он, конечно, — тот ещё придурок, но на ошибках своих иногда учился.   Дальше в одно мгновение, кажется, случилось сразу всё: шаг, пойманный рваный вздох, пальцы на кудрявом затылке, мурашки на плечах и такой острый взгляд глаза в глаза, что уже почти зажившая рана на руке отдалась фантомной болью.   — Лучше спроси, что я хочу сделать, — окей, это было пафосно, Феликс бы оценил.   Минхо дышал в губы Джисону ровно два мгновения и одно «Пиздец», сорвавшееся с них с нервной ухмылкой, а потом поцеловал. Настойчиво, жадно, уверенно, будто внутри не завернулись в тот момент в убийственный смерч волнение и восторг. Джисон упёрся ладонью в грудь (теперь точно почувствовал громкий стук того самого из-под вешалки), но не чтобы оттолкнуть — мягко, будто бы даже чуть поглаживая, и ответил. С привкусом табака, недоумения и ещё чего-то — Минхо в тот день не понял, чего именно, да и не особенно пытался.   Пытался он дышать. Было непросто: Минхо так за время безрезультатных стараний поймать Джисона извёлся, что от неверия кружилась голова и давило на лёгкие. А ещё малость от выпитого и от терпко-свежего запаха в носу. И ещё малость от ладони Джисона, что опустилась с груди на талию, а потом чуть робко притеснила.   Минхо неспешно сминал губы Джисона и играл с его языком, вдруг поймав ощущение, будто время в тот праздничный день между сто десятой и сто одиннадцатой за осень пачками Мальборо встало. Будто ему теперь вечно будет двадцать два, он вечно будет ютиться на пятачке под навесом у бара и держать Джисона в руках.   А день-то, кстати, был праздничный, и Минхо подумалось, что лучше подарка быть не могло. От кого этот подарок, чёрт его знает. Бог так не расщедрился бы: Минхо всё ещё немилосердно в него не верит. Возможно, выражаясь языком Хёнджина, луна у Минхо наконец-то попала в тот дом, в который было надо.   Да чёрт с ней, вообще-то, с луной этой — Минхо почувствовал себя дома. Когда без энтузиазма отстранился от Джисона и поймал губами его неловкий смех и ещё одно «Пиздец». Когда потом, ухмыляясь, синхронно достали ещё по сигарете, потому что прежние оказались на мокром крыльце недокуренными. Когда Джисон несколько затяжек и многозначительных взглядов спустя хихикнул:   — Ты теперь обязан на мне жениться, в курсе? — и посмотрел так, что свело челюсть: игриво, счастливо, хоть и всё ещё чуть недоумённо.   — Ангелам-хранителям можно выходить замуж? — картинно вскинул брови Минхо и затянулся.   — Я в отставке, очевидно, — Джисон дрогнул плечами в очередном смешке. — Спасать-то тебя сегодня так и не пришлось.   Минхо улыбнулся до защемления где-то под ключицами искренне. Действительно, в прямом смысле не пришлось: он в этот вечер не кидался под машины и не рвался получить в ебало, как было до, однако, вообще-то, Джисон всё равно спас.   — Без шуток, мы все были уверены, что у этого долбоёба фляга засвистела и он вымышленным другом обзавёлся, — проголосил Сынмин, подхихикивая.   — Он ещё спизданул как-то, что для вымышленного друга ты слишком хорошо оставляешь синяки на его заднице, — поддержал Хёнджин, сияя так ярко, будто не случайного краша лучшего друга впервые воочию встретил, а поп-звезду, по которой фанател с младших классов. Феликс рядом с ним блестел глазами ровно так же ослепительно.   Минхо закатил глаза с ухмылкой. Джисон хлопал своими восторженно-шокированно и хихикал. Его вынужденно ставший частью компании этим вечером друг Чонин (славный, кстати, парень, хоть и думал сначала, что Минхо проходимец) потряс рукой в воздухе:   — Блин, он мне когда рассказал, что заделался спасателем красивых парней на полставки, я так орал.   — Ты говорил своему другу, что я красивый? — Минхо резко крутнул голову к Джисону и провокационно глянул с лукавой ухмылкой. Тот закатил глаза:   — Иди нахуй, — его ладонь весьма красноречиво лежала у Минхо на бедре.