(Нет) пощады от боли

Сегодня особенный день. Сегодня последний официальный день лета. То время, когда ночи становятся все холоднее, и все кругом напяливают на себя свитера, а днем все еще так же ярко светит теплое, теплое солнце, лаская веснушчатые лица и оставляя лучистые пятна света на готовящихся к осени листьях, подчеркивая для всех окружающих нежные оттенки красного и золотого.    Сегодня океан ревет от голода; его холодные потемневшие волны вздымаются выше, омывая прибрежный песок ледяной пеной и прогоняя с берега отдыхающих.   Сегодня Азирафелю исполняется 45 лет. Сегодня последний день отведенного Кроули земного срока. Сегодня Кроули умрет. Он, конечно, этого не хочет. Умирать, то есть.  Конечно, не хочет. Он все еще надеется, что до этого не дойдет, несмотря на то, что все указывает на обратное. Он всегда был оптимистом, до победного конца. Или просто наивным, молодым глупцом.   Он цеплялся за этот, становящийся с каждым днем все более потертым, лоскуток надежды все эти 30 долгих лет. Надежды, что Азирафель… вспомнит. Что та искра, которая пробежала между ними эоны тому назад, вновь вернется, и в сердце его избранного вновь проснется любовь. Что эта любовь спасет его, залечит кровоточащие трещины в его собственном сердце. Он цепляется за нее даже сейчас, в эти первые часы того, что вполне возможно станет его последним утром. Потому что сегодня, сейчас, когда время его на исходе, это просто должно произойти…. …Разве нет? … А если не произойдет… что ж, сегодня его последний день, так ведь? А это значит шансов у него больше не будет, и большее наказание чем смерть его уже не ждет.  Так… так почему бы не нарушить эти проклятые правила?  Почему бы не показать Азирафелю свою истинную суть? Почему бы не расшевелить его память? Не подтолкнуть его немного? Что самое худшее, что может случиться? Старейшины вновь накажут его? Вряд ли у них что получится, если он уже будет мертв. *** Сегодня на заднем дворике дома Янгов планируется большая вечеринка.  Стулья, столы и красочные полиэтиленовые скатерти. Развешенные по деревьям китайские фонарики и ленточки.  Поверхности столов, ломящиеся под весом загромоздивших их блюд: нарезанные на треугольнички бутерброды с огурчиками и помидорами, мини сосиски в тесте и яйца по-шотландски, пастушья запеканка и жареная курица в лимонном соусе с гарниром из картофеля (фирменное блюдо Трейси), ваза с яблоками и одна поменьше с виноградом, коробочка пирожных из любимой булочной Азирафеля (Кроули добыл их этим утром), и шоколадный торт с обсыпанной конфетной крошкой глазурью (творение рук Дейдры). Кроули с нетерпением ждет этой вечеринки.  Он не видел Азирафеля уже почти неделю. Азирафель позвонил ему во вторник вечером, сказал, что ему нужно съездить на пару дней за город, чтобы разрешить какую-то старую историю. Звучало это очень загадочно, и Кроули, естественно, попытался выпытать у него побольше деталей.  Спросил, не может ли он чем-нибудь ему помочь, не стоит ли ему поехать вместе с Азирафелем, не попал ли Азирафель в какие-нибудь неприятности. Азирафель бесцеремонно отбросил идею того, чтобы Кроули ехал с ним. Заверил Кроули, что ему совершенно не о чем беспокоиться.     – А если что-то и будет, то я тебе сообщу. Разумеется. Сразу же. Мы же друзья! Как ты вообще можешь сомневаться? С тех Кроули никаких вестей от него не получал. И он соскучился по нему, ох, как он по нему соскучился.  Но сегодня вечером, сегодня вечером он наконец увидит его. Сегодня вечером Азирафель будет там, будет гордо сидеть во главе стола, принимая тосты в свою честь. А Кроули будет сидеть с ним рядом. А потом, как только у него появится возможность, он утащит Азирафеля под яблоню в глубине сада. И Кроули отдаст ему его подарок – первое издание «Гамлета». Пару месяцев тому назад они с Азирафелем наткнулись на эту книгу в антикварной книжной лавке на окраине города, и Азирафель буквально слюни по ней пускал. (Смехотворно большая, по мнению Кроули, сумма денег за какую-то кучку пожелтевших от времени бумажек с напечатанными на них словами, но Азирафель так явно, так сильно ее хотел! Поэтому Кроули пошел и купил ее. Еще и попросил, чтобы ему ее завернули по-особому – много-много слоев красивой оберточной бумаги, перевязанных сверху веревочкой. И он представлял себе, как Азирафель будет аккуратно разрывать эти слои бумаги, и какое удивление и какая радость будут у него на лице, когда он увидит, что там внутри….). А потом… потом они поговорят. А потом…. Ну, Кроули очень надеется, что после всего этого все же будет «потом».   *** Азирафель на вечеринке выглядит каким-то нервным. Неспокойным. Он рассеянно кивает в ответ на звучащий вокруг него разговор, уклончиво, односложно мыча, когда кто-нибудь лично ему задает вопрос. Вертит пальцами что-то на левой руке, периодически бросая беспокойные взгляды в сторону ведущей на улицу садовой калитки. Кроули протягивает руку через стол, кладет ее Азирафелю на запястье, пытаясь унять его нервные движения. – Все в порядке? Азирафель вздрагивает от его прикосновения. Резко поворачивает к нему голову; в широко раскрытых глазах недоумение потерявшегося в мыслях человека. Затем он моргает, глаза его проясняются, будто до него дошел наконец смысл, сказанных Кроули слов. – В полном порядке, да, – торопливо заверяет он, улыбаясь жуткой, рассеянной улыбкой, в которой нет ни капли его обычной искренности и теплоты. Он слегка передвигается на стуле, незаметно, будто почти неумышленно высвобождая свое запястье из неплотно сжимающей его клетки пальцев Кроули, и Кроули ничего не остается, как убрать свою руку.  – Эм, все просто отлично. Совершенно тип-топ. Что-то неприятно холодное змеей обвивается вокруг сердца Кроули. – Тип… топ? Но Азирафель уже не смотрит на него; его внимание вновь направлено на калитку. Секунду спустя лицо его озаряется, и он выпрямляется в стуле, едва не подпрыгивая от нетерпения. Кроули невольно следует за его взглядом и замирает при виде высокого темноволосого мужчины, быстрым шагом направляющегося к ним по извилистой садовой дорожке. Потому что это Гавриил, мать его, д’Арканжело. Тот самый, который считает себя вышепоставленнее всех. Тот самый, который так основательно и так быстро очаровал Азирафеля, что Кроули не успел даже принять какие-либо контрмеры. Тот самый, который, за те два года, что они с Азирафелем встречались, умудрился превратить Азирафеля в бледную, заикающуюся тень самого себя, настолько мучительно неуверенную в себе и настолько изголодавшуюся по намеренно, бессердечно скудному вниманию своего бойфренда, что, если бы Кроули не поклялся Азирафелю не вмешиваться, то давно бы уже вырвал этому мерзавцу сердце голыми руками.  Тот самый, который уехал из Тэдфилда пять лет тому назад, толкнув Азирафеля искать пьяного утешения в компании Кроули.   Кроули сжимает лежащие на коленях руки в кулаки; наблюдает за приближающимся к ним Гавриилом – как всегда с иголочки одетым и безупречно причесанным.  Смотрит, как тот останавливается возле стула Азирафеля и наклоняется, чтобы быстро поцеловать его, одной рукой собственнически обхватив его за плечи.      – Извини, что задержался, зайка; пробки на М-25 просто убийственные. – Да все хорошо, дорогой мой. В улыбке Азирафеля читается неподдельный восторг, щеки подергиваются легким румянцем удовольствия. В голубых глазах, оглядывающих внезапно притихший стол, плескаются волнение и радость.  Он берет свободную руку Гавриила в свою, чересчур привычно интимным жестом переплетая с ним пальцы. Пальцы Кроули еще сильнее впиваются в ладони; ногти удлиняются, заостряясь в когти, с легкостью врезающиеся в нежную кожу. Его истинная сущность воет в агонии, грозясь выплеснуться наружу.   Он силой усмиряет ее. Убирает когти, слегка морщась, когда разодранная кожа ладоней отзывается жжением.         – Вы же помните Гавриила, не так ли? – Это разве не тот мудак, который бросил тебя несколько лет тому назад? – вопрошает детский голос, за которым следует смущенное, укорительно шипящее: – Адам! – Прости, пожалуйста. – Адам с совершенно не сожалеющим видом пожимает плечами, и одаривает свою мать слишком невинной улыбкой.  – Говнюк лучше? Уголки рта Кроули дергаются, и он невольно фыркает, несмотря на растущую в груди волну отчаяния, грозящую погрести его под собой.     Азирафель прокашливается, прочищая горло, и все внимание вновь возвращается к нему.  – Да…, – выдавливает он, и улыбка у него уже более натянутая, уголки рта напряжены, – …вроде как. – Он вновь прокашливается и крепче сжимает руку Гавриила. – Я знаю, что все пошло не совсем… гладко в прошлый раз…. – Он пронзает Кроули предупреждающим взглядом, словно вызывая его осмелиться ляпнуть хоть что-нибудь, чтобы опровергнуть столь безнадежно неадекватное описание произошедшего.  – Но Гавриил и я… ну, мы недавно снова встретились и…. – И я понял, каким идиотом я был, что отказался от этих отношений, – встревает в разговор Гавриил, крепче сжимая плечи Азирафеля.  – Правильно, солнце? Азирафель краснеет еще сильнее и прижимается к Гавриилу. – Как я уже говорил, мы… эм… мы снова встретились, у нас был долгий разговор, и мы кое с чем разобрались….   – Я сделал ему предложение, – вновь перебивает его Гавриил. Он берет Азирафеля за левую руку, которая на данный момент прячется под столом, и поднимает ее на всеобщее обозрение.    У Азирафеля на пальце кольцо. Широкий ободок из белого золота. Простой и элегантный. Необратимый. Так вот почему ты пропал на целую неделю, думает Кроули. Вот куда ты ездил. Кроули тошнит. Он судорожно сглатывает. Опускает взгляд на свою тарелку.  Нет, во все растущем отчаянии кричит его разум. Прошу тебя, прошу, не надо…. – Я согласился! Слова доносятся до него как сквозь густой туман, голос Азирафеля звучит до странного искаженно, почти неузнаваемо. Этого не происходит, отчаянно думает он.  Это сон. Это должен быть сон. Прошу тебя, Мама, умоляю, сделай, чтобы это был просто сон! Но разве Она когда-нибудь прислушивалась к его мольбам? Напротив него Азирафель встает, отрезанный от Кроули потоком доброжелателей, буквально отталкивающих друг друга в попытке загрести его в поздравительные объятия. В голове Кроули смутно проносится мысль, что ему следовало бы тоже его поздравить. Эт’ж правила приличия, так ведь, правила человеччччского этикета, поздравить человека с обручением?  Да, он поздравит его. А потом он уйдет. Он уйдет, потому что сорвется, если задержится здесь еще хоть на секунду. Потому что все кончено. Потому что его человек сейчас в объятиях облаченного в Армани Гавриила, и шансов у Кроули больше не осталось.  Потому что к утру Кроули будет мертв, а у него остались еще дела. Он стискивает зубы, заставляет себя встать…. Гавриил выбирает этот момент, чтобы притянуть Азирафеля в очередной поцелуй. Сердце Кроули болезненно екает, от неожиданной, пронзающей насквозь боли на мгновение спирает дыхание. Он замирает на месте, цепляясь руками за край стола, и ждет пока пройдет боль.  А потом, как только чувствует себя способным двигаться, разворачивается на неустойчивых, ватных ногах и уходит. К черту человеческий этикет, мрачно и немного истерично думает он, пошатывающейся походкой выходя к своей припаркованной перед домом машине. Он не может позволить себе развалиться перед всеми здесь, а он просто чертовски близок к этому. *** – Кроули? Голос Трейси доносится до него, когда он уже открывает дверцу Бентли, и он напрягается, держась одной рукой за ручку двери, а другой отчаянно вцепившись в крышу. Вздрагивает, когда ее рука ложится ему на плечо. Но позволяет ей развернуть себя. Позволяет снять с себя очки.  – Ох, дорогой мой…. В ее голосе звучит такая явная жалость, что Кроули просто не может это вынести. Он крепко зажмуривается. Пытается отвернуться. Трейси не дает ему это сделать. Она берет его за лацканы пиджака, тянет вниз к себе, пока он не оказывается полностью прижатым к ней, пока не утыкается лицом ей в плечо. Руки ее крепко-крепко обхватывают его, держат так, будто пытаются не дать ему развалиться на части.   И он в ужасе смущения понимает, что так оно и есть. Что он действительно разваливается на части. Прямо здесь в ее объятиях.  Дрожит и трясется как в тот день 30 лет тому назад, когда она вытащила его из океана. Прекрати это, жалкое ты существо, мысленно шипит он на себя, сейчас же, сейчас же прекрати! Но дыхание его предательски срывается, переходит в жалостный, скулящий всхлип, который он отчаянно, отчаянно пытается заглушить в толстой ткани ее пальто.   Рука Трейси ложится ему на затылок, теплая, успокаивающая. – Все хорошо, все хорошо, дорогой мой, – шепчет она, второй рукой выводя утешающие круги у него на спине.  И Кроули чувствует на виске легкое прикосновение ее губ. – Ты проплачься сейчас как следует, а потом иди домой и отдохни. Завтра уже все будет хорошо, вот увидишь. От ее слов наружу рвется горький истерический смех. Из горла он вырывается сдавленным рыданием. Кроули полагает, что мог бы сказать ей всю правду. Мог бы объяснить, как сильно она заблуждается. Но он не делает этого. Смысла нет. Трейси слишком добрый человек, достаточно добрый, чтобы искренне заботиться о таком монстре как он. Это ее только расстроит, а Кроули не так жесток, чтобы это сделать.   Слабый голос на задворках сознания возражает, что не говорить ей сейчас правду на самом деле более жестоко. Что Трейси может расстроиться намного сильнее, когда узнает, что он решил скрыть от нее свою неминуемую кончину. Что он лишает ее шанса попрощаться. Кроули на этот слабый голос наотрез отказывается обращать внимание. Трус он, Кроули, вот в чем дело.  Не может вынести самой мысли о длинных прощаниях со слезами на глазах. Слишком боится он, что потеряет решительность, что сделает совершенно что-то совершенно неправильное, и за это в результате поплатится Азирафель.   Лучше ничего не говорить, оставить ей эту надежду, раз у Кроули ее больше нет. Он кусает изнутри губу. Сильно. Цепляется за этот мимолетный укол боли и резкий металлический привкус крови на языке, чтобы разогнать туман душевной боли, чтобы взять себя в руки.    – Спасибо..., – хрипит он. Горло так распирает, что больно даже от этих простых слов. За все, хочет было добавить он. – …мама, – вместо этого невольно срывается с губ.    Он слышит, как прерывается ее дыхание, и он крепче обнимает ее. Позволяет себе насладиться последним мигом ее любви; родным, успокаивающим уютом ее объятий.  А потом он резко отпускает ее, залезает в поджидающую Бентли и уезжает. В зеркале заднего вида Трейси стоит неподвижно и смотрит ему вслед, как в молитве сложив перед собой руки.