(Нет) пощады от боли

Он запечатывает последнее письмо, кладет его поверх других. Отклоняется на спинку стула, недовольно хмурясь на лежащую перед ним стопку и пытаясь понять, не забыл ли он что-нибудь… или кого-нибудь. Тут письмо Адаму и его родителям с вложенными в него ключами от Бентли и регистрационными документами на нее. Он видел, как Адам смотрит на эту машину. У него нет никаких сомнений, что мальчишка хорошо о ней позаботится. А когда станет достаточно взрослым, чтобы сесть за руль… что ж, Бентли еще долго может прожить, она будет для него хорошей машиной. Еще одно письмо для Трейси с вложенной в него дарственной на этот маленький двухэтажный домик на берегу океана с клиникой для морских животных на первом этаже и его квартирой на втором. Это письмо он писал и переписывал несколько раз, остановившись наконец на варианте, который показался ему более-менее приемлемым: с жестокой, неприкрашенной правдой о том, что его ждет; с уверениями о том, что она абсолютно ничегошеньки не могла сделать, чтобы изменить его судьбу; что он благодарен ей, так, ТАК бесконечно благодарен! За то, что она привела его – отвергнутого морем монстра – к себе в дом, что приютила его, что… что любила его. Он надеется, пишет он ей в письме, что она сможет уделить немного этой любви тем существам, которых он вверяет ей. В память о нем. Как спасибо за все, что Трейси для него сделала, этого, конечно, недостаточно, удручающе недостаточно. Но это все, на что он способен.   Последнее его письмо адресовано Азирафелю.  Это даже не письмо, а записка, которую он прилепил к все еще упакованной копии «Гамлета». Краткая и искренняя, и крайне, крайне туманная. Извинение за то, что так внезапно ушел с вечеринки. Еще одно извинение за то, что ему также внезапно пришлось уехать из города – неожиданно возникшая проблема с наследственным имуществом его родителей за рубежом, требующая его срочного персонального внимания.  Поздравления с его помолвкой и пожелания долгой и счастливой совместной жизни. Уверения в том, что Кроули всегда будет любить его, до (совсем уже близкого) конца своей жизни, и выражение робкой надежды на то, что Азирафель будет вспоминать о нем с теплотой, что будет думать о нем хоть иногда, когда будет смотреть на звезды. Что ж, думает он, рассеяно проводя пальцами по верхнему в стопке письму, вот и все.     Он протягивает руку к настольной лампе, щелкает выключателем, погружая комнату в темноту. Но это не страшно, свет ему не нужен. Он всегда прекрасно видел в темноте, даже в солнечных очках. А сегодня ночью звезды вообще сияют ярче обычного.    Он вздыхает. Отталкивается, вставая. Подходит к окну, устремляя взгляд на раскинувшийся за ним очерненный ночью океан. Скоро, уже очень скоро он вновь станет частью его – кружевом белой пены на гребнях холодных волн.  Он мимолетно задумывается о том, не продолжит ли после этого существовать какая-то частичка его сознания.  Не будет ли он осознавать, как разбивается о знакомый берег, как беспомощно вьется у ног Азирафеля, лаская кожу его избранного, пока тот гуляет в прибрежной воде за руку с тем, кого он избрал вместо Кроули….  Нет! Нет.  Кроули скорее надеется, что сознание его умрет вместе с ним.  Иначе это было бы слишком жестоко.  Он мотает головой, отгоняя от себя эту тревожную картину. Резко разворачивается и целеустремленным шагом направляется к лестнице, ведущей вниз в клинику. Он в последний раз все там проверяет: что фильтры работают, что нагревательные лампы включены, что вода в аквариумах чистая.  Приклеивает приготовленный для Трейси листок с подробными инструкциями по поводу кормления и ухода за каждым из его спасенышей рядом с огромным аквариумом для осьминога, на боку которого большими печатными буквами написано слово «Кракен» (глупая шутка Адама, которая привела к введению Кроули правила номер 125 для входа в клинику: никаких фломастеров, красок или других подобных материалов не будет приносится на территорию клиники без специального разрешения на то владельца и последующей им инспекции).   Внутри аквариума гигантского размера пламенно-рыжее существо начинает шевелиться; черные щелочки глаз открываются, уставившись на Кроули. Затем оно лениво передвигается вперед, хлопает длинным щупальцем по стеклу.     – Знаю, дружище, знаю. – Кроули кивает, ответным жестом прижимая руку к стеклу. – Я тоже буду по тебе скучать. Но Трейси хорошо о вас позаботится, обещаю. Она… эм… она замечательная, слышишь? Лучше не бывает. – Он сжимает дрожащие губы, свободной рукой снимает с себя очки. Наклоняется, опускаясь на уровень глаз животного. – Ты будь с ней поласковее, ты понял? – шипит он, выпуская наружу немного своей русаловой сущности.  – Чтоб был паинькой. Даже не думай выкидывать эти твои сумасшедшие штучки, которыми ты отпугиваешь покупателей. А не то я вернусь и скормлю тебя акулам, понял? Морское чудище еще какое-то мгновение таращится на него, затем хлопает глазами и сердито ретируется, поднимая в сторону Кроули клубы песка и водных пузырей. – Что ж, главное, что мы друг друга поняли. Кроули выпрямляется, вновь надевает очки.  В последний раз легонько похлопывает бок аквариума. – До встречи, дружище. *** Он оставляет свои туфли на краю дюн там, где трава начинает редеть. Еще одно земное бремя, которое ему уже больше не понадобится. Медленно он спускается вниз к воде; босые ноги утопают в охлажденном ночью песке. Океан неспокоен; темные волны бушуют и пенятся в голодном предвкушении.  Океан ждет его – Кроули это чувствует; чувствует невидимую нить, неумолимо тянущую его все дальше и дальше вперед к своей погибели.  Океан – проголодавшийся зверь, жаждущий поглотить обещанную ему добычу. Но в небе над головой Кроули еще полным-полно звезд, и звезды эти – песчинки, оставшиеся в верхнем конусе песочных часов его жизни.  Поэтому зверю придется поголодать еще немного, пока все эти звезды не исчезнут. Кроули заходит в сейчас уже почти ледяную воду; по коже от холода пробегает легкая дрожь. Ухмыляется, когда океан в ответ обдает его ледяными брызгами пенистой водяной пыли, выдавая свое нетерпение и бессильный гнев.  Можешь неистовствовать сколько тебе угодно, с мрачной бесшабашностью думает он, но я не твой.  Пока еще нет. – Энтони. Он вздрагивает, в волнительной надежде поднимая голову. Окидывает взглядом колышущиеся перед ним волны, пока наконец не замечает среди них две до боли знакомые фигуры – одну с волосами серебристого цвета, другую – с черными. Дагон и Вельзи, его сестры, его настоящая плоть и кровь. Он, не задумываясь, заходит глубже в воду. Тянется к ним, как только подходит достаточно близко, и они хватают его протянутые руки, оставляя на коже холодные, мокрые следы. – Мы соскучились по тебе, брат. Он кивает, сглатывает подступающий к горлу комок слез.  – Я тоже соскучился по вам. – Мама послала нас привести тебя домой, – говорят они, и голоса их сливаются воедино – мягкие и сладкозвучные, как волшебные переливы колокольчиков. – Сказала, чтобы мы передали тебе вот это.  Дагон подносит к нему вторую руку, раскрывает пальцы. Ладонь ее на мгновение озаряется бледным, переливчато-голубым светом. Когда это сияние рассеивается, на его месте на ладони остается лежать простой кинжал с широким клинком. Рукоять из белой кости; серебряное лезвие с прорезающей его зигзагом гравировкой застывшей в металле огненной молнии. Кроули недоуменно хлопает глазами, по спине пробегает тревожный, настороженный холодок. – Шттт…. – Он сглатывает, пробует еще раз. – Это еще что? – Мы не хотим, чтобы ты умер, брат, – объясняет Дагон, поворачивая к нему лицо, и серебристые чешуйки, бисером рассыпанные по ее щекам, грустно переливаясь, мерцают в мягком свете луны.   – Этот кинжал был выкован в Самой Бездне океана. Заложенная в него магия очень сильна.  Я уверена, ты чувствуешь ее. Кроули чувствует. Магия эта звенит для него, зазывая, с ладони Дагон, темная и опасная. Манит его взять кинжал в руку. Он сжимает руки в кулаки, прижимает их к бокам. – Зачем? – Мама подоззззревала, что ты будешь сзззлишком упрям для сзззвоего жжжже блага, – встревает в разговор Вельзи. – Что так и есзззть. Поэтому она дает тебе эту штуковину, чтобы облегчить тебе выбор. – Я не…. – Кроули мотает головой. – Я не понимаю. – Все очень просзззто. Ты вонзззаешь этот кинжжжал человеку в сзззерце. – Вельзи поднимает руку в вверх, машет ей, симулируя удар кинжалом. – Сзззвязззь межжжду вами будет разззорвана, и ты будешь сзззвободен и сзззможжжешь вернутьсзззя домой. – Разве это не нарушает правила моего приговора? – Глаза Кроули сужаются; он переводит взгляд вертикальных зрачков с одной сестры на другую.  – Я проиграл пари, честно и справедливо. Он не должен умирать только потому, что выбрал вместо меня другого. – Зато ты будешь жить. – Дагон подплывает ближе, кладет руку Кроули на плечо. – И ты вернешься. К нам. Тебе не место рядом с людьми. Тебе никогда не было там места. У вас с ним никогда ничего не получилось бы. Кроули закрывает глаза. В памяти всплывают глаза небесно-голубого цвета, в которых плещутся веселье и восторг; предназначенные одному ему мягкие, теплые улыбки; уютное тепло знакомого человека, сидящего рядом с ним в тени старого дерева. – Могло бы, – шепчет он, и сердце вновь ноет от разбереженной боли. – Мы могли бы быть счастливы. – Нет. – В голосе Вельзи какая-то странная уверенность. – Не могли бы. Такая уверенность, как будто…. Он вновь открывает глаза. Сверлит ее долгим, пытливым взглядом. – Что ты натворила? – Я ничего не творила. Мама подумала…. – Мама? – Люди переменчивы и ненадежны, – выплевывает Дагон, все еще держа его за плечо. – Это знает каждый русал. Они не спариваются на всю жизнь, как мы. Рано или поздно он разбил бы тебе сердце. А мама не хотела для тебя такой участи. Она надеялась, что, если бы твой человек оставался к тебе безразличным, тебе не пришлось бы испытать агонию разорванной связи. Что ты бы понял, что она с самого начала была права и вернулся бы домой. И тогда условия твоего наказания могли бы быть изменены.   – Но ты, как всзззегда, был чертовсзззки упрямым, – шипит Вельзи, от досады ударяя его хвостом по ноге. – Позззволил этому ззззайти сзззлишком далеко. Поэтому теперь тебе придетсззя исззззпользззовать это! – Она кивает на кинжал, и Дагон подносит его ближе; вкладывает его Кроули в ладонь. Он в сердцах сбрасывает руку Дагон с плеча. Отталкивает от себя кинжал, отшатываясь на шаг. – Что. Она. НАТВОРИЛА? Его сестры обмениваются долгим взглядом, и Вельзи слегка кивает, будто давая второй разрешение. – Она заблокировала этому человеку все воспоминания о тебе и все чувства, которые с ними были связаны, – неохотно разглашает Дагон. – Так как тебе было запрещено раскрывать ему свою истинную сущность или свои чувства, прежде чем он выразит какие-то чувства по отношению к тебе, Мама надеялась, что он останется к тебе холоден, и что это толкнет тебя вернуться. – Но, когда приблизззился конец твоего сзззрока, Мама зззабесзззпокоилась, – добавляет Вельзи, упрямо избегая его испытующего взгляда. – Она решила, что ззздесь было необходимо вмешательство, чтобы помочь тебе окончательно оторватьсзззя от этого человека. – Гавриил… помолвка, – догадывается Кроули.  Догадка эта вырывается из горла горьким, полубезумным смешком. – Это она все подстроила. Он должен был догадаться. БЛЯДЬ, но он действительно должен был догадаться! Слишком уж легко она его тогда отпустила, чересчур легко по стандартам русалов. И она была тогда так уверена, что он приползет обратно умолять ее о прощении. Так чертовски уверена. Его тошнит. Живот крутит, кожа покрывается липким холодным потом, чувствуется натянутой, слишком натянутой для его тела – будто она вот-вот лопнет, разорвется на части, оставив от него бесформенную лужу кровавой жижи, которую потом смоет море. Он поднимает дрожащую руку, прижимает тыльной стороной ладони к губам, пытаясь унять подступающую к горлу тошноту. – Так это и был Мамин Великий План? – хрипит он. Гнев и боль от ее предательства душат слова, отравляют сам воздух вокруг него. – Сорвать мой единственный шанс на счастье только ради того, чтобы я убедился в том, что был неправ и приполз к ней обратно?  Они не отвечают ему, как и следовало ожидать. Но им и не нужно отвечать. Ответ их черным по белому написан в настороженных, смущенных выражениях их лиц.      Из горла вырывается крик – громкий, звериный рев, полный ярости и боли. Он резко ударяет когтистой ладонью по воде; на коже руки серебристой рябью проявляются чешуйки. – Ты не могла даже доверить мне жить той жизнью, которой я хотел, не так ли, Мама? – кричит он, надеясь, что где-то там в бездонной глубине она все еще способна слышать его. – Не могла вынести мысли о том, что я мог бы быть счастлив вне твоего драгоценного царства? И поэтому ты посеяла семена моего разрушения? Распланировала мое падение еще до начала моего земного срока?  Он резко вдыхает; ночной воздух острым лезвием режет легкие. Обхватывает себя руками, будто это каким-то образом поможет удержать его от распада, не дать расколоться, разлететься на куски прямо здесь на месте. – Энтони. – Дагон подвигается ближе, смотрит умоляюще. – Я знаю, что ты не одобряешь Мамин план, но она хотела для тебя только лучшего. Мы все этого хотим. – Она вновь протягивает ему кинжал. – Прошу тебя. Пока еще не поздно. – Нет! – Он отшатывается назад, отходит от них подальше, все еще обхватив руками живот. Достаточно далеко, что вода для них становится слишком мелкой, и они не могут больше дотянуться до него. – Нет. Я не убью его. Не могу. Я слишком сильно люблю его. Поэтому этот ее план – он никогда в жизни не сработал бы. – Кроули задирает подбородок. Вновь повышает голос. – Ты слышишь это, Мама? Ебать я хотел на твой сраный Великий План! – Есзззли ты этого не сзззделаешь, ты умрешь до восзззхода сзззолнца. – Голос Вельзи звучит до необычного скорбным, подавленным; глаза ее подозрительно блестят в мерцающей тьме. Кроули кивает. – Значит будет так. – Он глубоко вздыхает, опускает руки по бокам. – Простите меня, – полным сожаления голосом добавляет он. – Я люблю вас всех, вы это знаете. Но он мой избранный, нравится это Маме или нет. Я по собственной воле связал с ним свою жизнь. И я не предам эту связь убийством. Он разворачивается и выходит обратно на берег. Мокрая насквозь одежда прилипла к коже, заставляя его дрожать на охлажденном ночью воздухе. За спиной он слышит два тихих всплеска, оповещающих его о том, что сестры его нырнули обратно под воду. Кроули не оборачивается.