(Нет) пощады от боли

Он задерживается на гребне песчаной дюны. Стоит, тревожно поглядывая назад в сторону берега, на одинокую, сгорбленную фигуру, сидящую у самого края воды. Забытый им кардиган – неуместное бежевое пятно поверх неизменно черной ткани – обрамляет эту фигуру, более четко выделяя ее на чернильно-черном фоне океана. Ощущение чего-то неправильного замедлило его шаг.  Почти ощутимо болезненный рывок где-то глубоко в груди, который заставил его остановиться, заставил оглянуться назад на пляж, на эту сгорбленную фигуру, которая кажется ему такой невыносимо, такой мучительно хрупкой перед полосой надвигающихся темных волн.    Не нужно было бы ему здесь стоять, думает он. Нужно было бы развернуться и идти дальше к машине. Как он и намеревался делать. Как имеет полное право делать.     Потому что он рассержен. Так, так сильно рассержен. И расстроен. И обижен. И озадачен. Потому что Кроули лгал ему.  Лгал более 30 лет, судя по всему. Возможно, что он солгал ему даже сейчас – рассказал ему какую-то нелепую фантастическую историю вместо настоящей, истинной правды… какой бы она ни была. Или, что еще хуже, возможно, он таки сказал ему правду. Возможно, Кроули действительно не человек, а монстр из глубин океана. Монстр, который стал причиной смерти его родителей. Который сделал его, Азирафеля, сиротой в возрасте 12 лет. Монстр, который все эти годы притворялся его другом. Возможно, он Кроули никогда по-настоящему и не знал. Кроули встает, внезапно, быстро; от резкого движения кардиган сползает с худых плеч, падает на мокрый от воды песок. Он делает торопливый, спотыкающийся шаг навстречу наступающим на берег волнам, и его черная, угловатая фигура тут же растворяется в окружающей тьме.    Азирафель воспринимает это как намек, что ему пора уходить. *** Долгое, долгое время он сидит за рулем своего старого, цвета яичной скорлупы мини-купера, невидящим взглядом уставившись в разрезанную фарами тьму и думая о том, стоит ли ему сейчас ехать в отель и будить Гавриила или возвращаться прямо домой. От одной мысли о том, чтобы возвращаться в свою квартиру и проводить остаток ночи наедине со своими мыслями и всплывающими в памяти неестественного, лунно-желтого цвета глазами Кроули, полных такой боли, которая способна затопить весь мировой океан, ему становится жутко.  Но какой бы привлекательной ни казалась ему идея искать утешения и забвения в объятиях своего жениха, он прекрасно знает, как сильно Гавриил ценит здоровый, облагораживающий сон, и Азирафель подозревает, что, если он объявится там без приглашения посреди ночи, то, вместо так отчаянно необходимого ему сочувствия, его встретит разгневанное недовольство, возможно даже вперемешку с издевкой. В итоге, неожиданно для себя, он едет вообще совершенно в другое место. И когда, после четвертого звонка, за секунду до того, как он собирался отказаться от этой безумной идеи и уйти, помятая от сна, осоловелая Трейси открывает ему дверь, на лице ее изображается такое же удивление, какое чувствует сам.   – Азирафель? – Ночная прохлада проникает за порог ее дома, заставляя ее передернуть плечами от холода. Она крепче запахивает края своего кричаще розового халата, задирает плечи, зарываясь подбородком в перистый пух воротника.  – Что-то случилось? Он открывает было рот, закрывает его. Бросает взгляд в том направлении, откуда пришел. – Это правда, что Кроули русал? Вопрос срывается с губ, прежде чем он успевает остановить себя, и он практически уверен, что Трейси в ответ на такую нелепость сейчас рассмеется ему прямо в лицо.    Но вместо этого, она вдруг бледнеет, и сонливость на ее лице сменяется выражением настороженной, почти опасливой тревоги. Она хватает Азирафеля за руку и резко затаскивает его в дом. Затем окидывает взглядом улицу, будто проверяя, что их никто не подслушивает, и торопливо захлопывает дверь.   – На кухню, милок, – указывает она, не слишком вежливо подталкивая его вперед по плохо освещенному коридору, пока он чуть не вваливается в тесноватую в стиле 70-х кухню.  Трейси щелкает за его спиной выключателем, подводит его к маленькому круглому столику, стоящему посередине комнаты. – Ты, давай, присядь, а я сделаю тебе чашечку горячего чая. На улице так ужасно холодно. Это звучит больше как приказ, чем предложение, и Азирафель немного неуклюже плюхается на стул, в свою очередь настороженно поглядывая на Трейси, пока та начинает возиться с чайником.  – Ты извини, если я была немного резка с тобой там у двери, – спустя некоторое время уже совершенно спокойно и собранно говорит она, направляясь к нему с двумя дымящимися чашками чая в руках.  – Просто не совсем хорошая идея выпаливать такого рода вещи у всех на виду. Кто-то и услышать может. Видишь ли, люди здесь – народ довольно суеверный. Возьми, к примеру, старого беднягу Шедвелла. – Она с беспокойным неодобрением цокает языком. – С тех самых пор, как у него была авария с лодкой, он только и говорит, что о морских монстрах и ведьмах. Они ему за каждым углом мерещатся. Кроули не нужно подобного рода внимание. Она садится напротив, пододвигает к нему одну из чашек, и Азирафель осторожно принимает ее. Пальцы его подрагивают на обжигающей керамике. – Так значит… значит, это правда? – спрашивает он, не будучи до конца уверенным, хочет ли он услышать ее ответ.   Трейси склоняет голову набок. Смотрит на него пристальным и чересчур проницательным взглядом. – Ты спрашиваешь, потому что не веришь ему, или потому что хочешь, чтобы это не было правдой?    Этот, казалось бы, простой вопрос с безжалостной, поражающей наповал точностью ударяет его в самое сердце. Азирафель крепче сжимает в руках чашку, морщась от обжигающего кожу жара. Делает глубокий вдох.  – Я….  – Но слова не выходят из горла. Ничего не выходит, кроме тихого, жалкого: – …он мне лгал.   Судя по тому, как мрачнеет от этих слов лицо Трейси, ее мнение по поводу такого ответа не намного лучше его собственного. – Он не мог сказать тебе правду, милок, – возражает она, и в голосе ее слышится явный упрек.  – Как бы он этого ни хотел. Его семья запретила ему это делать. – Значит, вы знаете о его семье? Что-то меняется в выражении ее лица, становится слегка напряженнее, мрачнее.  – Он мне мало что рассказывал, – признается она. Меж бровей ее ложится глубокая морщина – отголосок давней тревоги. – Но я знаю достаточно, чтобы знать, что ему было лучше здесь, с нами. – Как вы можете быть в этом уверены? – В свою очередь нахмуривается Азирафель. – Ох, дорогой мой…. – В улыбке Трейси есть что-то определенно жалостливое. – …те, кто вырастают в безопасном и счастливом доме, не носят на себе подобные шрамы. Физические шрамы, они со временем бледнеют, исчезают, как исчезли и его. А, вот, другие… те ранят глубже, остаются дольше.  – Улыбка ее меняется, меркнет от боли. Глаза затуманиваются воспоминаниями. – Не дают по ночам спать. В ее голосе, в том, как она это говорит, слышится что-то, от чего у Азирафеля по спине пробегает неприятный холодок. Он неловко ерзает на стуле; подняв свою чашку, аккуратно дует на содержимое. – Он… он никогда ничего об этом не говорил, – выдыхает он в дымящуюся жидкость в жалкой попытке оправдаться и мольбе понять его.    – Нет, – вздыхает Трейси, горько улыбаясь и качая головой. – Он не рассказал бы, это правда.  Скрывать такие вещи он умеет хорошо. Азирафель прикусывает губу. В памяти всплывают сказанные ему ранее Кроули слова: «Притворяться я насобачился очень хорошо.» Как ужасно, думает он, как одиноко должен был чувствовать себя Кроули, чтобы скрывать всю эту боль. И каким слепым, каким необъяснимо, неоправданно слепым должен был быть сам Азирафель, чтобы ничего этого не заметить. – Такое умение не указывает на счастливое детство, не правда ли. – Взгляд Трейси, грустный и настороженный, прикован к его лицу. – Нет. – Он качает головой. Сглатывает тугой, тугой комок, превративший его голос в сиплый хрип. – Не указывает.  Трейси с мудрым видом кивает; медленно отпивает глоток чая. Азирафель следует ее примеру. – Он сказал мне, – спустя некоторое молчание говорит он, уставившись на темное содержимое своей чашки, чтобы ненароком не встретиться с ней взглядом, – сказал, что мы знали друг друга… раньше… эм… до того, как он появился здесь. Что мы… эм… что мы любили друг друга.   Он осмеливается поднять голову, взглянуть на нее. Но на лице Трейси не отражается ни удивление, ни шок от его слов, и Азирафель не знает, что чувствовать по этому поводу. – Я… я этого не помню, – выдыхает он под ее до боли понимающим взглядом. – Ничего из этого. Разве я… разве я не должен помнить хоть что-нибудь? Трейси, похоже, это тоже не удивляет. Но в глубине каре-зеленых глаз мелькает тень печального разочарования. – Ты пережил тяжелую травму, голубчик, – осторожно выбирая слова, говорит она.  – Иногда, когда такое происходит, мозг прячет от нас определенные воспоминания, чтобы защитить нас. – Но это же нерезонно, – настаивает он, для пущего убеждения качая головой. – Я помню абсолютно все, что произошло в этот день: помню шторм, помню, как оказался в воде, помню, как меня выбросило на берег. Я помню все, что произошло до этого, и все, что было после. Я только… я не помню его! Как? Как такое возможно, если только он не…. – Азирафель запинается, прикусывая нижнюю губу. Вновь опускает взгляд. – …лгал? – заканчивает за него Трейси, и Азирафель морщится, услышав в ее голосе тихий упрек. – Неужели ты вправду веришь, что Кроули стал бы тебе лгать о таком? Азирафель дергает плечом. – Он утверждает, что его мать стерла мне память о нем, – говорит он, вспоминая слова Кроули. – Но…. – Азирафель вновь встречается с ней взглядом; смотрит почти умоляюще. – …это ведь невозможно. Правда?  Трейси сжимает губы, задумчиво прищуриваясь. – Если ты можешь принять мысль о существовании таких волшебных существ как русалки, неужели так невозможно принять мысль и о том, что они обладают своей магической силой? – вслух размышляет она, постукивая указательным пальцем по боку чашки. – Я не знаю. – Азирафель съеживается, склонившись над постепенно остывающим чаем.  – Просто это все кажется таким… надуманным, нелепым. Я просто… я не знаю. Трейси понимающе хмыкает. – Я в молодости немного увлекалась оккультизмом. Поверь мне, есть вещи, которые не подаются объяснению, как бы ты ни старался. Все что ты можешь, это принять их.    – Так в этом-то и проблема, – раздраженно махнув рукой, восклицает он. – Не могу я это принять! Вся эта история… она… она просто слишком невероятна. Какая-то часть меня хочет просто забыть все, что он мне сказал и… и…. – И? – подстегивает она. Азирафель сжимает губы, качает головой. – Это не важно.  – Он вздыхает, нервно крутя в руках чашку. – Важно… важно то, что у меня… у меня внутри такое ощущение, что… что-то… что-то не так. Будто… будто чего-то не хватает, чего-то важного, и я… я не знаю, чего именно, и я не знаю, почему я так чувствую. Но это чувство последние несколько дней становится все сильнее, и я… мне нужно понять почему. Трейси кивает чему-то в собственных мыслях. – Что ж, – говорит она, и на губах ее появляется слабая лукавая улыбка, – кажется, я знаю кое-кого, кто сможет нам помочь. Она встает, подходит к старомодному проводному телефону, висящему на стене рядом с кухонной раковиной. Снимает трубку, длинными, ухоженными ногтями ловко крутит диск телефона, набирая номер. И Азирафель уже собирается было окликнуть ее, остановить. Потому что сейчас середина ночи, всего святого ради, и мало того, что он Трейси вытащил из постели, но нет совершенно никакой надобности еще и….   – Анафема, дорогая, здравствуй, – восторженно говорит в трубку Трейси, прерывая панический ход его мыслей и подмигивая ему так, будто она каким-то образом умудрилась увидеть их содержимое.  – Я знаю, что сейчас ужасно поздно, но мне помнится, ты говорила, что собиралась гадать сегодня ночью на кристалле, поэтому я надеялась, что ты еще не спишь. …Да.  …Да уж, весьма. – Она посмеивается над чем-то, что говорит ей Анафема. – Ана, дорогая, ты не могла бы сейчас подскочить сюда и захватить с собой кое-что из твоего… эм… арсенала? У меня сейчас в гостях наш общий друг, которому, как мне кажется, требуется помощь по твоей части. …Спасибо, милая.  Она улыбается, вешая трубку. Ободряюще кивает Азирафелю.  – Она уже идет. *** Внезапная вспышка жгучей, обжигающей боли пронзает ноги, и он лихорадочно торопится встать*. Потому что эта боль ему знакома, он знает, что сейчас будет, и будет лучше, если это произойдет, когда он будет в воде. Ему просто отчаянно, отчаянно необходимо добраться до воды пока не поздно, а то он останется барахтаться тут на песке как выброшенная на берег рыба. Ему удается сделать два торопливых, спотыкающихся шага, прежде чем ноги не прошивает очередная вспышка боли, а в следующую секунду древняя магия вновь соединяет его человеческие ноги вместе, лишая его их опоры.  Он вскрикивает, падая на землю, больно ударясь грудью о твердый мокрый песок. За спиной слабо и бесполезно бьется о землю хвост. Океан близко, так, так мучительно близко. Холодная вода, дразня, касается пальцев его вытянутой руки.  Но он никак не сможет добраться до нее сейчас. Не тогда, когда по всему телу с нежностью ржавой пилы прокатываются отголоски чересчур резкого, чересчур жестокого превращения. Он способен сейчас только на то, чтобы, стиснув зубы и уткнувшись лицом в песок, пережидать пока этот эпизод закончится. Ведь это еще ничего, он это прекрасно знает. Будет намного, намного хуже. Он начинает ползти вперед, как только боль слегка стихает, как только он вновь обретает возможность дышать. В затуманенном болью сознании стоит одна отчаянная цель: добраться до океана, чтобы океан поддержал его умирающее, разрушающееся тело, чтобы утолил пламя боли, обнял его, убаюкивая как когда-то давно, когда он был еще беззаботным и юным русалом.      Упрямо, неутомимо он тащит свое слишком тяжелое, непослушное тело по грубому, пропитанному водой песку. Ближе, ближе, ближе. Он уже почти достиг своей цели, уже чувствует на себе прохладную ласку волн, омывающих его воспаленную кожу. Вода здесь еще слишком мелкая, чтобы поднять его, но, если он сумеет подтянуть себя еще чуть-чуть дальше. Еще какие-нибудь пару дюймов…. Дальше у него проползти не получается.  Глубоко в груди белым огнем вспыхивает боль. Она разгорается, расширяется, с ревом перерастая в бушующее пламя, которое охватывает все его тело, воспламеняя каждую клеточку.  Он ахает, извиваясь и сворачиваясь в клубочек в мелкой воде.  Длинными, острыми как бритва когтями скребет свою грудь, оставляя глубокие, уродливые царапины на бледной коже в бездумной, тщетной попытке утолить жгучую адскую боль, которая словно раздирает его по клеточкам, сжигая все на нет.    Для него нет передышки от все сжигающей муки, нет милости беспамятства – то самое проклятие, которое обрекло его на эти муки, насильственно удерживает его сознание от раскола, заставляя терпеть каждую мучительную секунду его наказания за то, что осмелился нарушить законы своего племени.     Он горит! Госссподи… Кто-нибудь, он горит! Невыносимый, смертельный жар волна за волной проносится по его телу, неудержимый, неумолимый, безжалостный.  Он корчится и бьется в мелком прибое, неистово колотя хвостом по воде и поднимая тучу холодных брызг.   Кричит беззвучно в окружающую его безразличную, удушающую тьму, взывая к тому, кто не ответит, тому, кто увидел, что он из себя представляет и ушел, бросив его, тому, кто скоро будет от него свободен.   Боль достигает своего пика, на мгновение притупляется, затем с удвоенной яростью нарастает вновь, торопясь достичь нового апогея. Это оказывается слишком – для его умирающего тела, для опаленного болью сознания, для магии, которая не дает этому сознанию расколоться.     Распахнув рот в безмолвном крике, он выгибается вверх навстречу постепенно светлеющему небу, все еще усыпанному несколькими оставшимися звездами. На мгновение он, неестественно, изогнуто скрюченный, застывает на месте, будто поддерживаемый невидимыми нитями, а затем в блаженном, милосердном беспамятстве безвольно падает обратно в холодный прибой.