(Нет) пощады от боли

– Я родился недалеко отсюда, в том месте, которое вы, люди, называете Кельтским морем, – начинает свое повествование Кроули, махнув рукой в неопределенно западном направлении. Затем опускает руку вниз, зарывает пальцы в песок, чтобы скрыть их предательскую дрожь.  – Океан, он… понимаешь, там на глубине так много прекрасного. Столько могущества, столько тьмы, столько света.  Я все свое детство только и делал, что исследовал его, заплывал в самые дальние уголки, в какие мне только позволяли, раскрывал его тайны, его сокровища. Это было… счастлив, я был счастлив там. Он горько улыбается. Набирает в ладонь песок, затем медленно высыпает его обратно, пропуская через пальцы. – Когда мне исполнилось…. – Он хмурится, высчитывая в уме. – …десять лет по человеческим меркам, мне разрешили подняться на поверхность, чтобы посмотреть на людей вблизи. Я…. Нас всегда учили, что люди очень опасны для нашего племени, что они к нам жестоки. Вы были для нас… страшилами, демонами, так бы ты наверно это назвал, нашим величайшим детским страхом.  Когда мы достигали определенного возраста, нас побуждали… побуждали противостоять этому страху, установить господство нашего племени как в глубинах океана, так и на его поверхности.  Своего рода обряд посвящения, если можно так сказать. Он набирает в руку еще горсть песка. – Некоторые русалы восприняли это как возможность поиздеваться над людьми: разорвать им неводы, перевернуть их лодки и все такое.  Кто посмелее подбирались достаточно близко, чтобы дотронуться до них. Несколько из них даже осмелились затащить человека под воду. Он бросает взгляд на Азирафеля. Торопливо добавляет: – Только на каких-то пару секунд. Их потом сразу отпускали. Мы не… никто не намеревался причинять им вред, просто… напугать немного, вот и все.  Свести с ними счеты, отыграться немного, понимаешь? Азирафель ничего на это не отвечает. Просто сидит и смотрит на него таким чужим, таким недоверчивым взглядом, что у Кроули мурашки бегают по коже.   Он отворачивается обратно к океану, втянув голову в плечи под молчаливо осуждающим взглядом друга. Глубже впивается пальцами в мокрый песок, судорожно царапая когтями грубые песчинки. – Я был самый младший в нашем клане. Мои братья и сестры, они… ну, они меня любили, конечно, любили, но они могли иногда быть довольно безжалостными. Дразнили меня за то, что я был самый маленький. Заставляли меня доказывать, на что я способен…. Вельзи, моя старшая сестра, она… эм… она подбила меня подобраться достаточно близко к человеку, чтоб дотронуться до него. Поспорила, что я струшу. – Так, на самом деле, и было, – стыдливо усмехнувшись, признается он. – Я еще как боялся. До смерти. Все эти жуткие рассказы о людях, что мне скармливали с самого рождения….  Я готов был в штаны наложить от страха. Но я… эм… от одной мысли, что они будут смеяться надо мной, если я этого не сделаю…. Я не мог этого вынести, понимаешь, ну и… вот…. Он пожимает плечами. Рассеянно проводит когтистыми пальцами вдоль небольшой канавки, которую он умудрился выцарапать в песке. Затем, опомнившись, силой втягивает когти обратно. – Был такой остров у южного побережья. – Он наугад мотает головой в сторону океана. – Маленький, отдаленный, но людей на нем бывало много, было из чего выбрать. Я видел, как они приезжали туда на лодках с материка в теплые месяцы года. Треско, так он назывался, по-моему. Справа от него раздается резкий вдох, ахающий протест человека, услышавшего знакомое название. Кроули старательно игнорирует его и прет дальше. – Я дождался пока на поверхности будет темно. Подплыл к берегу, туда, где на якоре у пляжа стояла небольшая парусная яхта. Свет везде был выключен; полагаю, все люди, которые были на яхте, спали. Все, кроме одного. Мальчика примерно моего возраста. Он сидел на палубе с книжкой на коленях и фонариком в руке.  Он сидел у самого края, свесив ноги к воде. И я легко мог бы до него дотронуться.  Мог бы даже затащить его под воду, если бы хотел. Мне нужно было лишь протянуть к нему руку…. Но я не сделал этого. – Почему… эм… что произошло? – хрипло вопрошает сидящий рядом Азирафель. Кроули мельком бросает на него взгляд; губы его дергаются в слабом подобии улыбки. – Ты улыбнулся, – просто отвечает он.  – Ты посмотрел на меня – на мои вертикальные зрачки, на чешую на моем лице – и, вместо того чтобы закричать и убежать к родителям, ты просто…. – Он вновь беспомощно пожимает плечами. – …улыбнулся. – А ты? Кроули чувствует на себе взгляд Азирафеля, любопытный, пристальный. И настороженный, все еще настороженный, его словами или, возможно, самим его присутствием.  Все еще не совсем готовый ему доверять. От этого больно. Больнее, чем он даже мог себе представить. Так больно, что, когда сквозь него прокатываются первые отголоски физической боли, они ощущаются всего лишь как небольшой укол.   – А что я, по-твоему, должен был делать? – парирует он, проглатывая боль, дальше, ниже, глубже, чтобы не дать ей забивать ему горло. Иначе ж он не сможет дальше рассказывать свою историю. Не годится так, не пойдет.  – Человек улыбается мне так, будто… будто я… старый приятель, а не какой-то монстр, за которым такие как он должны охотиться. – Кроули рискует снова взглянуть на пристально, но все же настороженно наблюдающего за ним Азирафеля.  Дергает плечом, с горечью выдыхая: – Я сбежал, как последний трус. – Ты… убежал. – В недоверчивом голосе слышится легкая насмешка. – Можно подумать, я знал, чего ожидать, – оправдываясь, щетинится Кроули. – Некоторые животные, между прочим, прежде чем напасть, оскаливают зубы. Он оскаливается сам в подтверждении своих слов. Обнажает на Азирафеля клыки – острые и смертельно опасные. Азирафель, надо отдать ему должное, только самую малость вздрагивает в ответ, а потом поджимает губы с выражением укоризненного разочарования. Чувствуя себя одновременно удовлетворенным и отчитанным, Кроули проводит языком по клыкам, заставляя их вернуть себе человеческий вид. То количество усилий, которое ему на этот раз приходится приложить, чтобы вновь принять человеческую форму, застигает его врасплох.  Тело пробивает холодный пот и дрожь, перед глазами плывут темные пятна. Он еле заметно пошатывается. Упирается ладонью о землю, чтобы не упасть. Блядь, красноречиво думает он, стиснув зубы и резко дыша носом в попытке прийти в себя.  Оказывается, пытаться менять свое обличие, когда магия, удерживающая твою сущность от распада, сама начинает распадаться – это плохая идея. Кто бы мог подумать?... – Кроули? – Всполох тревоги в голосе Азирафеля окутывает его теплым одеялом, успокаивая оголенные болью нервы.  И Кроули стоит просто чудовищных усилий не погрузиться в это тепло, не броситься в объятия Азирафеля как изголодавшийся по физическому контакту зверек.  – Все в п…? Ты в…? – Ф’порядке, – рычит он, дергая за края кардигана, чтобы сильнее натянуть эту чертову штуковину на свое дрожащее тело. – И я т’ки вернулся. – Прости, что? – На пляж. Я вернулся следующей же ночью. Ты все еще был там. Все еще сидел на яхте с этой чертовой книгой и пытался читать при свете луны. Я спросил тебя, куда делся твой фонарь, а ты сказал…. – Я отдал его. Кроули так резко поворачивает к нему голову, что почти уверен, что почувствовал, как что-то хрустнуло. Смотрит, не дыша, на уставившегося на него огромными, перепуганными глазами Азирафеля. – Ты…. – Кроули туго сглатывает. Сердце с болезненной тревожной настойчивостью колотится о ребра. – Ты помнишь? На одно застывшее мгновение в небесно-голубых глазах напротив мелькает что-то похожее на узнавание, и в сердце Кроули робкой птицей трепещет надежда. Но потом Азирафель моргает, и время, споткнувшись, мчится вперед. А следующие же слова изо рта его избранного измельчают эту хрупкую надежду в пыль. – Я… я помню ту ночь. Там два мальчика помладше искали свою собаку. Уже темнело, и я отдал им свой фонарь, чтобы им было легче искать. Но… эм…. – Лицо его мрачнеет, и он извиняющимся тоном добавляет: – …тебя я не помню. Прости. – Ну да. – Разочарование горчит пеплом на языке. Он прокашливается, безуспешно пытаясь избавиться от горького привкуса. Вновь отводит взгляд в сторону океана.  Темная вода безмятежно мерцает в свете луны, насмехаясь над ним. –…конечно…. Конечно не помнишь. Глаза жжет от непролитых слез, и он крепко зажмуривается. Сглатывает, еще, еще и еще, тщетно пытаясь унять такое же едкое жжение в горле. – Той ночью ты спустился в воду, – хрипло говорит он наконец, когда чувствует себя достаточно уверенным, что голос его не сорвется.  – Я протянул тебе руку, и ты… ты просто взял и принял ее.  Плавал со мной.  Ты… эм…. Это была удивительная ночь. Кроули улыбается. Воспоминания о той ночи одновременно и успокаивают, и усиливают боль. Он утыкается носом в кардиган, полной грудью вдыхая в себя любимый запах, и погружается глубже в воспоминания. – После этого я возвращался туда каждую ночь. Ничего не мог с собой поделать. Я просто должен был… должен был тебя увидеть. Я чувствовал какую-то… какую-то тягу вот здесь. – Он легонько хлопает ладонью по груди, там, где под кожей еще отбивает свой умирающий ритм его увядающее, истекающее кровью сердце. – Она с каждым днем становилась все сильнее. И когда ты с родителями уехал обратно на материк на зиму, я…. Ох…. – Он качает головой, с шумом выдувая из ноздрей воздух. – …Признаюсь честно, ангел, мне было так плохо, я был просто уверен, что умираю. Дошло до того, что даже Мама обо мне забеспокоилась. Потащила меня к морской ведьме, чтобы выяснить в чем дело. Так мы узнали, что я у меня синдром отторжения, – тихо добавляет он. – Что… эм… что это такое? – Любовь, ангел. – Кроули все еще не смеет открыть глаза, не смеет посмотреть в сторону Азирафеля.  – Потерянная или безответная любовь. Он снова опускает руку на землю; начинает чертить бессмысленные узоры в мокром песке. – Когда русалы влюбляются, между ними формируются узы, – тихим голосом поясняет он. – Пожизненные и нерушимые. Если кто-то один из связанной пары умирает или уезжает или… или каким-то образом отторгает эту связь, то второй из них….  Скажем так, последствия для этого второго будут далеко не из приятных. – Т-так, значит, из-за того, что я уехал…?  Губы Кроули слегка дергаются в ответ на неприкрытую тревогу в голосе Азирафеля. Он кивает.    – Мама пыталась выяснить, кто моя пара. Я ей, конечно, ничего не сказал. Я знал, что она не одобрила бы. Ну, сам подумай…. – С губ срывается очередной горький смешок. – … узы нерушимой связи между русалом и человеком. Худшего кошмара для матери не придумаешь, правда ведь? Ответное молчание скрежет по оголенным нервам, обдирая до крови.   Он судорожно сжимает в пальцах еще горстку песка. Поднимает ее. Дает упасть обратно на землю. Повторяет все заново. – Ведьма дала мне какие-то капли, притупить боль. Жуткая гадость. Меня чуть не вырвало. Но они таки помогли. Немного… немного притупили боль. И Мама тоже успокоилась. Перестала следить за мной, как чертов поморник. Но… эм… я знал, что она уже меня просто так в покое не оставит. Знал, что мне теперь придется быть осторожнее. Поэтому, когда ты вернулся следующим летом, я предпринял все меры предосторожности, какие только мог. Я встречался с тобой только в узком заливе между Треско и соседним островом.  Другие русалы туда не заплывали, из-за того, что там такой узкий проход – для нас там слишком мало места, слишком большой риск быть пойманными людьми. – Он бросает на Азирафеля боязливый взгляд и невесело усмехается.  – Я подумал, что так будет меньше шансов, что нас застукают. Правую руку прошивает резкая вспышка боли, и пальцы судорожно дергаются, раскрываясь, безвольно рассыпают только что набранную им горстку песка. Он морщится; несколько раз сжимает и разжимает кулак в попытке избавиться от остаточной боли.  Эти приступы становятся теперь все чаще, а боль – все резче.  Зловещие отголоски того, что еще будет. Ему, пожалуй, стоит поторопиться со своим рассказом. – Два лета нам с тобой везло, и мы оставались безнаказанными, – хрипит он, упрямо выкапывая себе очередную песочную горсть. – Я был так предельно осторожен. И так предельно счастлив. Он вновь поглядывает на Азирафеля, на голубые путеводные звезды его глаз, которые всегда так ярко сияли для него даже в самую темную из ночей. Сейчас они почему-то кажутся тусклее. А может быть это просто его собственное зрение уже начинает тускнеть.    – Мне все равно было больно каждый раз, когда ты уходил, – небрежно пожав плечами, признается он. Потому что эту конкретную правду нет смысла скрывать. – Но капли делали эту боль терпимой, и у меня довольно неплохо получалось скрывать ее от Мамы.  Притворялся, что у меня все хорошо, чтобы она ни о чем не догадывалась. Притворяться я насобачился очень хорошо. Рот его искажается в угрюмой, мрачной усмешке. Пальцы правой руки дергано сжимаются в кулак. Он смотрит вниз на этот кулак, вспоминая доверчивый вес руки Азирафеля в своей, когда они плавали вместе среди залитых лунным светом волн. – Кроме того, я знал, что потерпеть нужно будет всего лишь несколько месяцев, что ты вернешься, когда станет теплее. От этого было легче. А самое главное… самое главное, что я знал, что ты… что ты чувствовал…. – Что я чувствовал…? – подозрительно напряженным голосом подстегивает его Азирафель. – Чувствовал что, Кроули? Кроули качает головой. Крепче сжимает кулак. – Теперь уже неважно, – рвано выдыхает он.     Проходит один удар сердца. Потом еще один. И еще. – Последняя ночь, которую мы провели вместе…, – хриплым, еле слышным шепотом говорит он, выдавливая из себя слова, погребенные под удушающим весом этих воспоминаний и вины, которая все эти годы не давала ему покоя, – … это была самая волшебная ночь всей моей жизни, я никогда еще не чувствовал себя счастливее….  Ты… эм… твои родители собирались следующим утром уезжать обратно на материк, и мы всю ту ночь провели вместе, болтали с тобой. Болтали даже после того, когда на небе уже погасли все звезды. Ни один из нас не хотел, чтобы эта ночь закончилась. Но ты… твои родители уже должны были вставать через пару часов, поэтому…. Мы попрощались, и ты… ты почему-то нервничал, суетился, делал руками это, как его…. – Он беспомощно вертит руками в воздухе. – …ну, заламывал руки, как ты это всегда делаешь, когда нервничаешь. А потом ты… ты наклонился ко мне, и ты… эм… ты поцеловал меня. – Я… что? – захлебнувшись собственным дыханием, переспрашивает Азирафель. Кроули бросает на него очередной взгляд. Позволяет своим губам растянуться в слегка вызывающую, дерзкую ухмылку при виде возмущенно-недоверчивого выражения на лице друга. – О, поцелуй был пиздец какой неловкий, ангел, – подкалывает он, наслаждаясь его явным смущением. – Ты стукнулся со мной зубами; я из-за тебя губу прикусил. Но…. – Ухмылка его теряет свою колкость; становится задумчивой, мягкой. – …это был лучший поцелуй моей жизни, – легко, искренне признается он. – У меня было такое ощущение, что я могу летать. Рот Азирафеля округляется удивленной буквой «о»; в голубых глазах отражаются недоверие и замешательство и… какое-то восхищенное изумление? Кроули вновь отводит взгляд, слишком боясь прочесть в этом что-то, что может оказаться неправдой.  – Когда я после этого вернулся домой, Мама и сестры уже поджидали меня. Я… эм… очевидно я где-то допустил промах, плохо замел следы. Кто-то нас увидел, меня с тобой, и рассказал Маме…. Она была… эм… в ярости. Я никогда еще не видел ее настолько рассерженной.   Он качает головой, машинально прижимая руку к левой щеке, кожа на которой горит фантомной болью пощечины, которая много лет назад свалила его, ошарашенного и оглушенного, на пол пещеры, когда он наивно осмелился спросить у Мамы, что было такого плохого в любви. – Меня заперли в моей комнате, поставили Дагон и Вельзи меня сторожить. А Мама пошла говорить со Старейшинами, решать мою судьбу. Она сказала мне, что с твоей разберется океан. Он замолкает, давая Азирафелю возможность связать все воедино. Не хватает у него духу самому сказать эти слова вслух, самому озвучить то небрежно совершенное злодеяние, которое его же собственная семья сотворила с этим человеком. Азирафель умен, догадается он быстро, а потом…. Что ж, Кроули полагает, что после этого он просто уйдет. Трудно представить себе, что Азирафель после такого захочет остаться тут с ним. – С моей… моей судьбой? – недоуменным шепотом повторяет его слова Азирафель. – Океан разберется с моей судьбой?  – Он делает резкий вдох, очевидно догадавшись, что Кроули имел в виду. А потом: – Кроули…, ты хочешь сказать, что шторм, который был той ночью, когда погибли мои родители… ты хочешь сказать, что твоя семья была… что это сделали они?   Слишком, слишком быстро. Кроули беспомощно кивает в подтверждении его слов, съеживаясь под нарастающей волной его справедливого гнева.   – Я уссскользнул из дома, как только смог. Помчался за вашей яхтой быстрее, чем я когда-либо плавал. Но я опоздал. К тому времени, как я догнал ее, волны уже разорвали ее на части. Я… эм… я заметил тебя в воде; ты цеплялся за обломок яхты. И все, о чем я мог думать, это, что мне нужно было добраться до тебя, нужно было вытащить тебя оттуда, доставить тебя в безопасное место. Я не мог… не мог дать тебе утонуть.    По телу снова пробегает дрожь; резкий, судорожный глоток воздуха обжигает легкие. – До материка оставалось еще примерно полпути, а шторм был… волны были такие крутые, что я не мог через них плыть. Не с тобой на руках. Я знал, что так нам до земли не добраться. И тогда я… я забрал тебя под воду. Дышал за тебя всю дорогу до берега.    – Кроули. – Я пытался вернуться за твоими родителями, честно пытался. Я помчался назад к месту крушения, как только доставил тебя на берег. Но было уже п… было поздно. Я… я опоздал. – Недостаточно быстрый. Недостаточно хороший. Вечно недостаточный.  – Я…. – Кроули. Перестань! Он осекается; дергает горлом, сухо, болезненно сглатывая. Съеживается еще сильнее, поджимая плечи к ушам в ожидании метафорического удара. Проходит минута молчания. Азирафель несколько раз подряд открывает и закрывает рот, будто подготавливая себя к разговору. Кроули безбожно трясущимися пальцами сжимает подол кардигана и думает о том, что так, наверное, чувствует себя осужденный на казнь за секунду до того, как ему на шею опускается топор. – Ты рассказываешь мне эту… эту фантастическую историю: русалы, отважные спасения на море, смертоносный шторм, который, получается, можно вызвать по заказу. – Голос Азирафеля слегка дрожит. От гнева дрожит или от боли, этого Кроули не знает. – Почему я ничего из этого не помню, а? Как ты можешь ожидать, что я поверю в это, если я ничего из этого не помню? Вопрос этот, конечно, справедливый, и ответ на него Кроули сам-то узнал всего лишь несколько часов тому назад. Но, по крайней мере, он его все же узнал, и он может поделиться им с Азирафелем, дать ему немного душевного комфорта, которого сам все эти годы был лишен.   – Мама стерла твои воспоминания о том дне, – объясняет он. Несмотря на все его попытки говорить ровным голосом, в тоне проскальзывает нотка горечи. – И все воспоминания о том, что было раньше. О… о нас. – А ты? – Вопрос Азирафеля звучит как резкий, гневный вызов. – Что случилось с тобой? И этот гнев, Кроули прекрасно его понимает. Ожидает даже. Но ранит от этого не меньше.   – Я был наказан, – выдыхает он, крепче сжимая в кулаке подол кардигана в тщетной попытке унять растущую боль в груди. Острые, нечеловеческие когти, удерживать которые он больше уже не в состоянии, раздирают тонкую трикотажную ткань.  – Заточен в тюрьму за мое… мое неповиновение. Мои воспоминания о тебе тоже пытались стереть, – упреждая вопрос Азирафеля, добавляет он. – Не только во имя наказания, но и ради меня самого. Это бы ослабило наши узы, дало бы возможность расторгнуть их. Он вспоминает усиленные магией цепи, сдирающие ему кожу на запястьях, когда он извивался в них в тщетной попытке вырваться из рук его благонамеренных тюремщиков, державших его, впившись когтями ему в волосы, в плечи, в шею, в челюсть; отвратительные эликсиры, которые эти тюремщики насильно вливали ему в глотку: эликсиры, которые выжигали саму его суть; эликсиры, после которых он корчился на холодном пещерном полу, рыдая и давясь кровавой рвотой…. – …это не сработало. Как они ни старались, это… это не сработало. Поэтому какое-то время спустя они решили, что я был слишком испорчен, чтобы из меня можно было сделать надлежащего, законопослушного русала, и меня изгнали. И раз мне так нравилось быть среди людей, я был обречен жить в человеческом обличии в течение 30 лет. На этот раз в его голосе нет горечи, и злости тоже нет. На это все у него нет больше сил. Осталась только боль, все еще такая свежая, даже столько лет спустя. И усталость, подавляющая, пронизывающая до костей усталость – та самая усталость, когда уже просто хочется, чтобы все скорее закончилось. Скоро, напоминает он себе, уже очень, очень скоро. – Почему 30 лет? Чего они надеялись добиться с таким сроком? Плечи Кроули слабо дергаются в подобие пожатия. – Полагаю, они считали, что поступают милосердно. Они сказали мне, что, если я сумею сделать так, что человек, с которым я связал себя, ответит… эм… ответит мне тем же, проклятие будет разрушено, и я смогу прожить остаток своей жизни свободным человеком, сколько бы лет мне ни осталось.    – А если не сумеешь? От настороженности и недоверия, почти ощутимыми волнами исходящих от его друга, по телу вновь пробегает дрожь.     Ну что он может сказать перед лицом такой явной подозрительности и нежелания верить?  Правду?  Где-то на задворках сознания голос Мамы насмешливо смеется ему в ответ. Нет, решает он. Нет сейчас времени на правду. А возможно и не было никогда. В груди уже знакомо сжимается сердце. Глаза нещадно жжет. Кроули крепко зажмуривает их. – Я вернусь обратно в океан, – шепчет он в ответ. Это не совсем неправда, просто… не вся правда. Кроули полагает, что с этим можно жить… э-э-э… умереть. – Вот как. Он вздрагивает от холодной чопорности, которая сквозит в голосе Азирафеля. Вновь открывает глаза, удивленно моргая при виде того, как сидящий рядом человек вдруг вскакивает на ноги и начинает взволнованно вышагивать перед ним взад-вперед.    – Это и был твой план с самого начала, не так ли? – Мой… мой план? – Кроули смотрит на него снизу вверх, недоумевающе хмуря брови. – Ты ждешь, пока я не объявлю о своей помолвке, а потом скармливаешь мне эту… эту…. – Азирафель делает резкий, широкий взмах правой рукой, будто пытаясь охватить и небо, и океан, и песок, и, самое главное, самого Кроули.  – …сказку, в надежде, что я… что, пожалею тебя? Брошу своего жениха ради тебя? Потому что я не могу этого сделать, Кроули. Ты мой друг, мой лучший друг, и я люблю тебя, но я не… я не испытываю к тебе ту любовь, которую ты хочешь. И я не помню, чтобы когда-либо ее испытывал, что бы ты ни говорил.    Кроули отшатывается от неожиданно предъявленного ему обвинения, как от физического удара. – Я… я не…, – заикаясь, пытается объясниться он. – Это совсем не то, что я…. – Тогда что, Кроули? – Азирафель резко разворачивается к нему, до побелевших костяшек стиснув перед собой пальцы рук. – Что ты хочешь, чтобы я теперь делал? Что ты от меня хочешь? – Я…. Я не хочу, чтобы ты уходил, вертится на кончике языка. Потому что ему страшно теперь, когда смерть его так близко, как ни тяжело ему это признавать. И мысль о том, что агонию последних часов своей жизни он проведет совсем один, почти невыносима. Прошу тебя, останься, хочет молить он. Я не хочу умирать в одиночестве. Вместо этого тихим хрипом выходит: – Прости меня. – Простить? – За то, что подверг тебя опасности. Что был недостаточно быстр, чтобы спасти твоих родителей. Я…. – Кроули вновь опускает взгляд.  Прячет в окружающей их тьме слезы, которые уже не в состоянии сдержать. – Я не ожидаю, что ты ответишь мне взаимностью. И я не… я не ожидаю, что ты простишь меня.  Я…. – Он шумно выдыхает; губы искривляет горькая, усталая улыбка. – …непрощаемый я, вот в чем дело.  Я просто… я хотел, чтобы ты знал правду. Считал, что я должен тебе ее. – Он замолкает, беспомощно пожимая плечами. – И ты говоришь мне это сейчас? Когда собираешься уезжать? – В голосе Азирафеля вновь сквозит гнев, и возмущение, и отголосок чего-то похожего на обиду.  – Тебе не кажется, что тебе стоило… что ты должен был рассказать мне все это раньше? Я не мог, хочет было возразить он, но вместо этого он просто кивает, жалко, устало, покорно.   – Прости, – еще раз неуклюже шепчет он. Ноющая от боли, умирающая сущность его трепещет в ожидании последнего удара. Удар этот наносится после долгой минуты напряженного, неловкого молчания под весом тяжелого, испытующе сверлящего его взгляда Азирафеля, от которого у Кроули бегают мурашки по коже. Удар этот наносится мягким, чуть ли не жалостливым тоном. – Я… мне надо идти. Гавриил утром едет обратно в Лондон, и я хотел быть с ним, проводить его, так что…. Прощай, Кроули. Кроули слышит шорох одежды, хруст песка под ногами, становящийся с каждой секундой все тише звук удаляющихся шагов.   Он моргает. С мокрых ресниц на щеку падает слеза, и Кроули дрожащей рукой вытирает ее. – Прощай, ангел, – выдыхает он в холодную, безразличную тьму.   Высоко на небе одна из звезд (первая из множества еще усеивающих небосвод) тускнеет, на мгновение вспыхивает и гаснет.