Yours, Eurydice (Твоя, Эвридика)

      Энид Синклер рассказывает о своей новой сенсационной серии              Журнал Севентин: Прежде всего, мы в восторге от вашего нового шоу! Давненько Нетфликс не делал таких масштабных подростковых сериалов. Это мировой феномен!              Энид Синклер: [смеётся] Ну, «Невермор» — это всё-таки не «Странные дела» (Ещё один сериал Нетфликс)              ЖС: Пока нет, во всяком случае! Итак, Энид, не могли бы вы рассказать нам, что вам больше всего понравилось в роли культовой Вайолет Коулман?              ЭС: Мне было очень интересно исследовать такого мрачного персонажа. Во всех своих прошлых проектах я изображала более юных и невинных персонажей, поскольку в основном работала над сериалами, рассчитанными на более юную аудиторию. Несмотря на то, что «Невермор» формально является подростковым сериалом, в нём есть взрослые темы. В нём есть кровь. В нём есть всё, правда! Я была рада возможности выйти из своей зоны комфорта и бросить вызов самой себе с Вайолет.              ЖС: И вы сделали это безупречно! Как зритель, я должен признаться, что почти не узнал вас: вы так хорошо передали угрюмость характера Вайолет.              ЭС: Спасибо! Это было очень непросто.              ЖС: Я понимаю, почему — вы практически ходячий лучик солнца!                     

------

             Через неделю после отъезда Энид на телевизионное мероприятие Уэнсдей узнает о её возвращении, услышав многократное открывание и закрывание двери — она предполагает, что это связано с количеством багажа, который Энид таскала с собой в Лос-Анджелес.              Когда шум стихает, Уэнсдей снимает визитную карточку актрисы с того места, где она была приколота к холодильнику.              — Ты звонила? — приветствует Энид после трёх звонков.              — Я видела твоё интервью, — говорит Уэнсдей. — Я не знала, что твой новый сериал — это такое большое дело.              — Всю прошлую неделю я работала с прессой для Vogue и BuzzFeed, — замечает Энид. — Это заставило меня осознать всю грандиозность происходящего. Так что, знаешь. Я понимаю, что ты чувствуешь.              — Господи.              — Что?              — Я только что снова посмотрела твой Инстаграмм.              В голосе Энид звучит паника:              — Что? Чёрт, я случайно что-то опубликовала?              — Нет. Просто… — Уэнсдей уставилась на профиль Энид, в частности, на семь с половиной миллионов её подписчиков. — Ты стала просто охренеть, как популярна.              — О. Да. В смысле, Нетфликс, да?              Уэнсдей меньше волнует часто злонамеренная платформа потокового вещания, а больше — то, как растущая слава Энид может повлиять на их отношения как сомнительных знакомых.              — Моему PR-агенту это не понравится.              — Ей не обязательно знать.              — Она пришлёт мне сообщение с соглашением о неразглашении, которое ты должна будешь подписать в течение часа.              — Я подпишу.              — Ты не должна иметь дело с…              От стука во входную дверь Уэнсдей чуть не выронила телефон, а когда поймала его, увидела, что Энид бросила трубку.              Теперь её голос доносится из-за двери.               — Впусти меня! Я тебе кое-что купила.              

------

             Так продолжается некоторое время.              Энид приглашает к себе несколько раз в неделю, принося выпечку или дорогие смузи из дорогих супермаркетов.              (В своём телефоне она хранит список любимых и нелюбимых блюд Уэнсдей. Нравится: драконий фрукт, шоколатин, сублимированный ананас. Не нравится: всё, что содержит бананы, сладкий кофе, сукралоза. Она выделила жирным шрифтом слово «бананы», потому что в первый раз она пригласила к себе в гости Уэнсдей; она предложила Уэнсдей откусить от банана, который она ела, и Уэнсдей так сильно сжалась подальше от руки Энид, что Энид забеспокоилась, что она останется такой же компактной до конца своей жизни).              Она раскладывает всё, что заносит в квартиру, на кухонном столе Уэнсдей, перекидывает шокирующе красочные многоразовые тканевые сумки через спинки стульев и бросает сумочку возле двери.              Она — сила природы, понимает Уэнсдей через три недели их… дружбы, ну, как она полагает.              Когда Энид стучит в дверь Уэнсдей, она врывается в дом как ураган: скидывает обувь у входа, пошатываясь, проходит на кухню под тяжестью принесённых подарков и праздно расхаживает по комнате, потому что, видимо, никогда не может усидеть на месте.              — Ты ведь автор, не так ли? — спрашивает она в субботу на третьей неделе их знакомства.              Она бродит по коридору, разглядывая постеры фильмов ужасов, которые Уэнсдей со вкусом развесила по стенам.              Уэнсдей, которая уже поняла, что протест против присутствия Энид ни к чему не приведёт и уж точно не заставит её покинуть квартиру, встает между «Кэрри» и «Мы».              Энид смотрит на неё, губы кривятся в улыбке.              — Зачем тебе столько постеров с фильмами тогда? Разве ты не предпочитаешь книги?              — Ты, так называемая актриса, когда-нибудь слышала о термине «сценарий»?              Энид насмешливо вздохнула, положив руку на сердце.              — Никогда в жизни. — Она проводит пальцем по изображению «Пэрл». — Так ты изучаешь фильмы ужасов для своих книг? Или черпаешь вдохновение?              Уэнсдей не нравится её ответ.              — Раньше черпала.              Раньше. Это правда, и она её презирает. Раньше она писала день и ночь. Расчленёнка и кровь и фильмы ужасов на завтрак, обед и ужин. Перед сном она мечтала о клавишах пишущей машинки, закрывала глаза и видела буквы, выведенные на бумаге.              Она была так уверена.              А теперь ей страшно разворачивать простой лист бумаги — просто потому, что на нём появилось что-то новое, потому что она что-то написала, и это не было отражением жуткой ненависти в её сердце.              Она что-то написала, и впервые за двадцать два года это было что-то светлое.              «Ослепительно светлое», — думает Уэнсдей, глядя на то, как Энид бежит дальше по коридору и заходит в свой кабинет.              — Ты ещё можешь, знаешь ли! — она окликает её через плечо. — Надо посмотреть какой-нибудь фильм ужасов. Может, это заставит тебя задуматься.              Уэнсдей скрещивает руки на груди, заходит в кабинет вслед за Энид и смотрит, как та восхищается пишущей машинкой, стоящей на столе.              — Разве у тебя нет работы? Разве ты не должна быть занята в главной роли в последней горячей подростковой драме? Или, может быть, ужинать с… — Уэнсдей делает паузу, подыскивая подходящее и в то же время модное имя. — Сидни Суини?              Энид отвернулась от пишущей машинки, чтобы просмотреть коллекцию засушенных бабочек.              — Я её не знаю. Прости, что так тебя подвела. — Она одаривает Уэнсдей дерзкой улыбкой. — Хотя мне однажды сказали, что мы похожи.              — Ты просто блондинка.              — Разве она не такая красивая? — это был огромный заряд уверенности.              — Она… — Уэнсдей отводит взгляд. — Милая.              Внимание Энид снова переключается в сторону. Под окном стоит небольшая стойка, а в ней — выдвижной ящик. Уэнсдей с любовью называет её «тайной секцией» своего офиса; она часто протягивает руку мимо виолончели и прячет в ней секретные записи.       А Энид, конечно же, указывает прямо на него. Сверкающие розовые ногти и всё такое.              — Что это?              Уэнсдей открывает рот, но колеблется — грубая ошибка, обнаруживает она, потому что Энид не выносит колебаний. Она тянется к ящику, прежде чем Уэнсдей успевает произнести хоть один слог.              Ящик открывается только наполовину; Уэнсдей практически захлопывает его на пальцах Энид.              — Оу, ладно, — Энид говорит, но скорее взволнованно, чем удивлённо. — Подожди-ка. Ты что-то писала?              Открыв наполовину, Энид, очевидно, смогла разглядеть измятую бумагу, которую Уэнсдей тайно спрятала туда несколько недель назад.              Та самая бумага. Уэнсдей с презрением смотрит на ящик. Та самая бумага и то самое стихотворение, нацарапанное на ней.              — Я написала, — с горечью признает она. — Но это ерунда, — она делает паузу, затем добавляет, — это мусор. Я такое обычно не пишу.              — Пожалуйста. Ты не смогла бы написать мусор, даже если бы попыталась. Ты — Уэнсдей Аддамс.              — А ты — Энид Синклер. И всё же ты стоишь в моём доме, когда должна быть на гастролях и снимать обложки для журнала Elle.       Несколько секунд они смотрят друг на друга, пока Энид снова не тянется к ящику, а Уэнсдей невозмутимо отводит её руку смычком для виолончели.              — Пожалуйста, убирайся из моего дома, — пытается она.              — Никогда, — говорит Энид. — Моя новая цель в жизни — выяснить, в чём заключается твоё намерение.              — У меня нет намерения. Я — это просто я.              — И это именно то, что я имею в виду, Уэнсдей.              Уэнсдей хмурится, наблюдая за тем, как она покидает кабинет, и задерживается, пытаясь разобраться в новом занятии этой девушки в своей жизни.              Ей дают сорок секунд молчаливого созерцания, а затем из кухни доносится слабый возглас удивления.              Через пять минут Уимс усаживает их обеих за кухонную стойку с двумя шариковыми ручками и документом, очень похожим на соглашение о неразглашении.              (— У меня есть ключ, — горячо объяснила она, когда возмущённая Уэнсдей обнаружила её присутствие. Оправившись от первоначального шока, вызванного внезапным появлением Уимс, Энид легко разговорилась с женщиной, и Уэнсдей тихо надеялась, что этого будет достаточно, чтобы заработать Энид хорошую репутацию в списке Уимс потенциально опасных известных личностей.)              — Подпиши это, — приказывает Уимс, вышагивая перед ними и заметно напрягаясь. — Пожалуйста, — она смотрит на Энид. — Прошу прощения, что так неожиданно навязываю тебе это, но…              Энид заканчивает мысль за неё.              — Я не имею права ни при каких обстоятельствах разглашать информацию о работе или расписании мисс Аддамс. Это включает в себя письменные сессии, образцы письменных работ, письменные заметки…              — Это ужасно щедрый список, — замечает Уэнсдей. — Смело с твоей стороны предполагать, что хоть что-то из этого существует.              Уимс игнорирует своего работодателя.              — Ты уловила идею, не так ли, мисс Синклер?              Энид улыбается, плавно прописывая своё имя профессиональным движением запястья.              — Конечно.              — Я бы не обременяла тебя подобными делами, если бы ты не была таким восходящим феноменом, — всё ещё объясняет Уимс. — Твоя слава почти непостижима. Набрать такое количество подписчиков всего за неделю — почти неслыханное дело.              — У меня их тридцать миллионов, — напоминает ей Уэнсдей.              Уимс едва взглянула на неё.              — Ты не пользовалась Инстаграмом с 2018 года, Уэнсдей.              — В любом случае, — говорит Энид, — это всё, что я могу для вас сделать?              — Да. Спасибо, мисс Синклер, — Уимс собирает документы, как только Уэнсдей нехотя подписывает своё имя. — Я оставлю вам обеим копии, чтобы вы могли освежить в памяти, чем не стоит делиться с прессой, — она протягивает каждой из них по стопке бумаг. — Такая дружба — именно то, что нужно СМИ. Если у них будет возможность, они разместят ваши секреты на первой странице каждой газеты или журнала в стране. Наша цель — сделать так, чтобы этого никогда не произошло.              — Но, Уимс, — возражает Уэнсдей, надеясь вывести её из себя, — она же мой наставник…              Уимс ударяет по рукам документами.              — Хватит нести чушь про наставника. Команда Синклер уже рассказала мне всю подробную правду.              Энид озорно улыбается в сторону Уэнсдей.              — Прости. Я… я склонна всё рассказывать своей команде.              — Всё?              — Почти.              Уимс ворчит под нос, что-то о том, как бы она хотела, чтобы Уэнсдей была больше похожа на вас, мисс Синклер, и не могла бы Энид оказать хорошее влияние, потому что у Уэнсдей не так много друзей.              — Думаю, тебе пора уходить, — огрызается Уэнсдей, и Уимс вздыхает.              — Понимаешь, о чём я? — бормочет она Энид, и Энид, чёрт бы её побрал, сочувственно кивает, подперев подбородок рукой.              (Она подмигивает Уэнсдей, когда Уимс отворачивается, чтобы уйти. Уэнсдей игнорирует это).              — Помните, — продолжает Уимс, выходя в коридор. — Не делайте глупостей. Не появляйтесь на людях вдвоём. Пресса ещё не знает, что вы двое в сговоре. Но если они обнаружат, то ты… — Она показывает на Энид. — Не намекай ни на что, касающееся карьеры Уэнсдей. А ты… — Она показывает на Уэнсдей, которая задрала голову, чтобы посмотреть на потолок. — Веди себя прилично.              Уимс уходит, а Энид поворачивается к Уэнсдей.              — Она кажется весёлой.              — Она отрада, — отвечает Уэнсдей, но добавляет: — Она напряжена, потому что ты чертовски знаменита.              — Ты, пожалуй, гораздо более знаменита, чем я.              — Но ты — горячая новая сенсация, — говорит ей Уэнсдей. — Это может превратить мою карьеру в новый горячий бардак, если у нас возникнут неприятности.              — Какие именно неприятности? — спрашивает Энид, барабаня пальцами по кухонной стойке. — Я не думаю, что то, что мы дружим, — это такое уж большое дело.              Друзья. От этого слова у Уэнсдей защемило в груди.              Но её не тошнит от этого слова.              Что кажется странным.              Но, как бы то ни было.              — Уимс есть Уимс, — просто заключает Уэнсдей. — Не знаю, как ты могла так меня испортить, но с ней всё становится большим делом.              Энид обдумывает это, кивает, а затем протягивает свою копию соглашения о неразглашении.              Она улыбается, и грудь Уэнсдей ещё больше сжимается.       — Может, сделаем бумажные самолётики?              Уэнсдей только насмехается, собирая свои собственные экземпляры.              — И тратить совершенно неиспользованную бумагу? Нет.