Yours, Eurydice (Твоя, Эвридика)

Написано ручкой на обратной стороне копии соглашения о неразглашении, сделанной Энид Синклер:

             Уэнсдей,              Я использую это как бумагу для записей! Что скажешь? Ты гордишься? Похоже, ты можешь оказывать на меня хорошее влияние, а не наоборот. Только не говори Уимс, что я это сказала. Она, кстати, написала мне на днях и спросила, не могу ли я научить тебя общаться с фанатами. Я сказала ей, что это гиблое дело, хотя я никогда не выходила с тобой на публику. Нам надо куда-нибудь сходить (опять же, не говори Уимс). Я слышала, что в Центральном парке сейчас очень красиво, прохладная погода и всё такое. Я могла бы представить, что мы идём ночью, и я не боюсь; как я могу бояться, когда у тебя такая большая коллекция ножей? Уверена, убийцы тебя боятся.              В любом случае, прости, что меня не было последние две недели. Эти новые декорации, над которым они заставили меня работать, находятся в Хорватии. Представляешь?! Там очень красиво. Ты знаешь, что в Хорватии снимали вторую «Мама Мию»? Может быть, я заставлю тебя посмотреть эти фильмы вместо ужастиков. Мерил Стрип в роли Донны Шеридан — это просто основа основ в жизни любой женщины.              Я вернулась, правда, на несколько недель. Я положила это в твой почтовый ящик, потому что не знаю твоего расписания и решила, что если ты не будешь дома, то подсунуть это под твою дверь не получится. Почтовый ящик подошёл! Я знаю, что либо ты, либо кто-то из твоей команды найдёт это.              Позвони мне, ладно? Ты никогда не отвечаешь на мои сообщения, и я уверена, что это потому, что ты едва знаешь, как разблокировать свой телефон. Но я скучаю по своему маленькому циничному другу из квартиры напротив, и я хочу прочитать, что ты пишешь. Если ты пишешь, конечно. И тебе стоит это делать, потому что теперь ты пользуешься моим замечательным влиянием.              Скоро увидимся?              Энид              

------

                    — Значит, она актриса.              В голосе Пагсли есть какая-то интонация, которую Уэнсдей не может уловить.              — Почему ты так говоришь?              — Что?              — Как будто ты знаешь что-то, чего не знаю я, — говорит она. — А мы оба знаем, что я знаю больше тебя.              — О чём?              — Обо всём.              — Я пришёл к тебе в гости, потому что хотел провести немного хорошего, качественного времени вместе, — Пагсли сидит рядом с Уэнсдей в известной нью-йоркской библиотеке, руки аккуратно сложены на столе перед ним. — Не потому, что я хотел выслушать твои мелочные комментарии.              Уэнсдей согласилась прочесть старый роман ради хорошей рекламы. С осторожностью она передала приглашение брату; хотя ей очень хотелось, чтобы он приехал, она не была уверена, что это событие привлечёт достаточно внимания, чтобы стать достаточно монументальным поводом.              Однако, судя по толпе поклонников, собравшихся у дверей библиотеки, её неравнодушного обещания подписать экземпляры «Хайда» после чтения было более чем достаточно, чтобы заполнить три библиотеки людьми.              Уэнсдей слегка наклоняется в сторону, чтобы пробормотать:              — Но ты ведь также пришёл поддержать меня во время этого мероприятия, верно?              И она, и Пагсли знают, что внутри она — бушующий комок нервов, хотя Уэнсдей никогда в этом не признается. Она не против читать вслух перед толпой, нет; она беспокоится о фанатах, о людях.              Уэнсдей никогда не была особенно талантлива в общении. Точнее, Уэнсдей так и не научилась использовать фильтр для своих слов, и поэтому в начале своей карьеры постоянно подвергалась критике за недостаток доброты.              Жестокая честность — это специализация Уэнсдей. Доброта — специализация Пагсли.              Поэтому Пагсли улыбается. Даже осмеливается легонько похлопать сестру по руке.              — Я здесь. Не волнуйся.              Уэнсдей вежливо отстраняется от его прикосновения и выпрямляется.              — Не напирай.              Охрана распахивает двери библиотеки, и поклонники вливаются внутрь.              

------

             — Как ты думаешь, она знает Сидни Суини? — спрашивает Пагсли, накалывая вилкой кусочек стейка.              Уэнсдей хмурится, потягивая бокал красного вина.              — Кто?              — Твоя подруга-соседка. Энид.              — Почему ты спрашиваешь именно о Сидни Суини? — спрашивает Уэнсдей, притворяясь одновременно раздражённой и невежественной, как будто не знает ответа на свой вопрос.              Пагсли задумчиво жуёт свой стейк, жестикулируя вилкой в сторону Уэнсдей.              — Разве ты не помнишь это шоу? «Сплошной отстой!». Ты была в восторге от Сидни Суини.              Красное вино становится кислым на её языке. Уэнсдей разглаживает салфетку на коленях.              — Не была.              — Была, чрезмерно.              Уэнсдей быстро обрывает разговор, махнув официанту, чтобы тот принёс ещё вина.              — Чтение и подпись книг прошли хорошо, — предлагает Пагсли, вместо того чтобы обсуждать детские увлечения Уэнсдей знаменитостями. — Ты так не думаешь?              Уэнсдей, покручивая вино в бокале, размышляет, увидит ли Энид это событие в газетах. Может, и увидит.              Какое значение должно иметь, увидит ли Энид это событие в газетах?              — Это надолго заткнёт Уимс, — соглашается Уэнсдей, наблюдая, как кончики её пальцев прижимаются к ножке винного бокала. — Это уже само по себе успех на века.              — Говоря об Уимс, — медленно начинает Пагсли, и Уэнсдей пригубливает вино, ожидая, о чём же заговорит её брат. Он закатывает глаза, когда она вытирает губы запястьем. — Ну же, позволь мне хотя бы начать.              — Что, Пагсли?              — Уимс нравится Энид? Она довольно разборчива в том, с кем стоит дружить и всё такое.              — Ты что, только что употребил слово «дружить» в предложении?              — Похоже, что да. И я подумал, что ты оценишь это, моя сестра, всемирно известный автор.              Уэнсдей угрюмо ковыряется в куске курицы.              — Она нравится Уимс больше, чем мне.              — Это довольно низкая планка, если честно, — рассуждает Пагсли, сопровождая свой комментарий самодовольной ухмылкой.              Уэнсдей бросает на него взгляд.              — Заткнись, или ты заплатишь за этот ужин.              — Я просто говорю, — продолжает он, поднимая руки в защиту. — В последнее время ты какая-то не такая, понимаешь? Ты… ты ведёшь себя так, как вела себя раньше, когда писала свои первые романы. Как будто ты снова набралась сил. — Он делает паузу. — И… я не думаю, что это плохо, верно?              Уэнсдей не отвечает. Она усерднее вгрызается в оставшуюся на тарелке курицу. Пагсли настороженно наблюдает за её действиями, после этого продолжает свои размышления.              Он понижает голос, тем самым подчёркивая серьёзность их разговора.              — Слушай, я знаю, что ты не пишешь в своей обычной манере…              (Уэнсдей рассказала Пагсли о поэтическом фиаско через неделю после того, как оно произошло, и призналась, что нервничала из-за того, что это не относилось к жанру ужасов. Пагсли, однако, был полон энтузиазма; он утверждал, что выход в новую категорию может только повысить её статус и обеспечить многообещающее будущее, как молодому автору).              — Но, Уэнсдей, не бойся произведений, которые ты пишешь, только потому, что они тебе незнакомы. Всё для нас незнакомо в какой-то момент нашей жизни. Так и происходит. Процесс познания себя и окружающих тебя вещей, а также твоего нового стиля — вот что принесёт тебе успех и удовлетворение, которые ты ищешь.              Уэнсдей затихла. Пагсли откладывает вилку, уже сомневаясь в своих словах.              Он делает вдох.              — Мне жаль, если…              — Нет, — наконец говорит Уэнсдей и уже во второй раз подзывает к столу официанта, чтобы заказать ещё один бокал вина. — Ты прав. Я просто не хочу с этим мириться.              

------

             Позже вечером, когда Уэнсдей возвращается в свою квартиру, один из членов её рекламной команды вручает ей пачку писем.              Она бросает их на журнальный столик, не задумываясь, и возвращается к груде спама и броской рекламы только после того, как на два часа задерживается в своём кабинете.              (Она писала. Она писала, смотрела на свои слова и прятала их в не такой уж секретный ящик своего кабинета)              Уже не слегка пьяная от ужина с вином и Пагсли, она ставит стакан с водой на кофейный столик и отодвигает в сторону рекламу автомойки с завышенными ценами, чтобы обнаружить сложенную бумажку с почерком, который вскоре ей особенно понравится.              Она переворачивает бумагу в руках и, узнав подписанное ею и Энид соглашение о неразглашении, ехидно усмехается.              — Идиотка.              Но она всё равно опускается на диван и читает его.