Yours, Eurydice (Твоя, Эвридика)

Написано ручкой на обороте флаера «Идеальной Автомойки»:

             Энид,              Серьёзно? Ты написала на копии соглашения о неразглашении? Даже у моего младшего брата больше ума, чем у тебя. Считай, что Уимс уже проинформирована о твоём безрассудном выборе. Что касается того, о чём она тебя попросила, то, хочу тебе сказать, три дня назад я проводила мероприятие по подписанию книг, которое прошло особенно удачно. Учти, рядом со мной был мой брат, но я считаю, что мне удалось удержаться от того, чтобы не показаться такой убийственной, какой ты меня, очевидно, считаешь.              И Центральный парк? Это твоя первая мысль? Если ты потащишь меня туда, то по умолчанию будешь обязана сопровождать меня в следующее место по моему выбору. Морг в последнее время пользуется особой популярностью. Возможно, мы заглянем туда. Честно говоря, я бы предпочла, чтобы мой труп отправили туда, чем сидеть на этих фильмах по типу «Мама Миа», которые ты упомянула. Пожалуйста, скажи мне, что это не мюзиклы.              Предоставляю тебе оправдание, чтобы избежать этих фильмов: я пишу. Не кричи от радости — возможно я сплю, и шум доносится через весь коридор. Не очень много, но, да. Я писала. Я пишу. Есть несколько произведений, которые я могу позволить тебе просмотреть.              К моему ужасу, твоя помощница застала меня в коридоре сегодня утром. Она сообщила мне, что на этой неделе у тебя плотный график. Как бы я ни была рада услышать, что ты не будешь вторгаться в мой дом в ближайшие несколько дней, оказалось, что моё расписание так же занято.              Не думаю, что увижу тебя на этой неделе. Заставь меня отправиться в Центральный парк на следующей неделе. И не пиши больше ни на каких важных документах.              Искренне,              Уэнсдей Аддамс              

------

             Энид потребовалось шесть минут, чтобы убедить Уэнсдей открыть дверь. Уэнсдей наконец-то приоткрывает её на дюйм, когда она грозится разразиться песней.              — Наконец-то! — восклицает Энид, протягивая коробку с пирожными, чтобы Уэнсдей не закрыла за ней дверь. — По дороге домой я заглянула в пекарню в соседнем квартале.              Уэнсдей смотрит на коробку.              — А есть шоколадные?              Энид улыбается и протягивает ей коробку.              — Конечно. Они же твои любимые. Эй, зайдёшь в гости?              (Они не виделись несколько недель, но Уэнсдей кажется, что они и дня не провели в разлуке. Она чувствует запах пирожных, когда берёт коробку. Они сладкие.)              Квартира Энид, как обнаруживает Уэнсдей, является продолжением её жизнерадостной и экспрессивной личности.              На стенах и потолках висят узорчатые гобелены, семейные фотографии в рамках и большие дорогие картины. Её посуда вся пастельных тонов и невзрачные кружки из комиссионного магазина, подаренные ей друзьями (Энид передаёт Уэнсдей кружку со Спайдерменом, когда она наливает кофе, чтобы подать его к пирожным). Гостиная ослепительно освещена окном, которое почти одновременно является стеной, и все они выкрашены в кремово-розовый цвет, который прекрасно сочетается с толстым голубым ковром на полу. Среди дивана и плюшевых кресел разбросаны броские подушки разных форм и размеров.              Уэнсдей решает, что это очень точно передаёт образ Энид, и спотыкается об одинокий ботинок бренда «Converse», входя в холл, который, как она предполагает, приведёт её к ещё одному отражению разума Энид.              — Подожди! — кричит Энид из кухни. — У меня в комнате беспорядок, — она появляется рядом с Уэнсдей и наклоняется, чтобы взять ботинок. — Я не, эм…              Она делает паузу, глядя на Уэнсдей с улыбкой, которая, кажется, приглушает гораздо большую; она счастлива, очень счастлива, как будто присутствие Уэнсдей в качестве гостя в её доме равносильно посещению Мит Гала.              — Я не ожидала, что ты действительно придёшь, — заканчивает она. — Ну, знаешь, добровольно.              Она стоит близко. Уэнсдей чувствует, как рукав её футболки задевает её плечо, и вдруг понимает, что за три месяца их знакомства Энид ни разу не прикоснулась к ней по-настоящему.              Уэнсдей вдруг задаётся вопросом, каково это.              Затем Энид вздыхает, и Уэнсдей едва не сползает по стене от того, как быстро она возвращается к реальности.              Какого хрена, Аддамс? Ты всё ещё едва её знаешь.              — В любом случае, — говорит Энид. — Если ты действительно хочешь посмотреть мою комнату, я, наверное, могу прибраться в ней для тебя. — Затем она наклоняется чуть ближе к Уэнсдей, чтобы добавить: — Но только если ты принесёшь те образцы письменных работ, которые обещала дать мне почитать.              В её голосе звучит надежда, и что-то подсказывает Уэнсдей, что, возможно, открытие ящика со стихами может стать шагом вперёд на пути к познанию девушки, которая вдохновила её на их написание.              (Когда Энид наклонилась ближе, её костяшки пальцев коснулись запястья Уэнсдей).              — Хорошо, — соглашается Уэнсдей, отступая к двери.              Энид загорается.              — Правда? Правда?              — Да. Но я заберу домой все оставшиеся пирожные.              — О, детка, ты можешь взять все пирожные.              Уэнсдей выходит в коридор и возвращается в свою квартиру, прежде чем слово «детка» отправляет её в пучину спутанных, подавленных эмоций.              

------

             — Мне нравится вот это.              Энид постукивает ластиком карандаша номер два по листу смятой линованной бумаги. Она балансирует на краю дивана в гостиной, внимательно разглядывая стихи, разложенные на ковре внизу.              Уэнсдей сидит по другую сторону коллекции, скрестив руки и сидя на ковре. Она размышляет, напряжённо ломая голову, пытаясь убедиться, что ни одно из выбранных ею произведений на самом деле не посвящено Энид.              — Уэнсдей?              Уэнсдей поднимает глаза, сдвигая очки для чтения на нос.              — Что?              Энид опускает руку и берёт выбранную ею бумагу.              — Мне нравится это, — она сползает с дивана, чтобы передать лист автору. — У него есть название?              Уэнсдей пробегается взглядом по стихотворению.              — Ещё нет.              — Я не знала, что у тебя есть брат.              Уэнсдей приостанавливает чтение. Энид теперь на одном уровне с ней, сидит на ковре рядом с тарелкой пирожных, и, судя по тому, как она смотрит на Уэнсдей, она неуверенно подталкивает её к личной беседе.              Они никогда не обсуждали друг с другом личную жизнь. Уэнсдей всегда предполагала, что на это есть причина: возможно, семья Энид была такой, о которой она предпочитала не говорить, так же как Уэнсдей предпочитала не говорить о своей жизни вообще.              — Его зовут Пагсли.              Уэнсдей разрушает барьеры, которые она поддерживала с девушкой напротив себя.              Энид улыбается.              — Правда?              (Что-то в этой улыбке вызывает у Уэнсдей желание отдать Энид свою душу).              — Я знаю. Обычно это фамилия, но мои родители не обратили на это внимания и решили назвать сына словом, которое в переводе с болгарского означает «желудочный зонд».              — Заткнись. Ты шутишь. Скажи мне, что ты шутишь.              — Я серьёзно.              Энид смеётся, и стены Уэнсдей начинают рушиться, кусочек за кусочком.              — У меня четыре старших брата, — говорит ей Энид. — Так что я могу понять динамику любви и ненависти между братьями и сёстрами, описанную в этом стихотворении.              Уэнсдей делает глоток кофе.              — Ты самая младшая?              — Ага. Однако я самая успешная из всех нас, поэтому мне удалось избежать этого клейма младшего, а значит, наименее важного из детей.              — Это удача.              — Да. — Энид поджала губы, — Но это не мешает мне быть лишней. Так что это отстой.              Уэнсдей говорит:              — Я понимаю, что ты выделяешься из толпы, судя по свитеру, который ты носишь, — имея в виду лаймово-зелёный свитер из «Суперкрошек», который Энид надела, прежде чем улечься со стихами автора в гостиной.              — Что?! Ты хочешь сказать, что тебе не нравятся «Суперкрошки»?              — Я их ненавижу.              Энид разламывает булочку с шоколадной крошкой пополам и, ухмыляясь, протягивает больший кусок Уэнсдей.              — Я когда-нибудь говорила тебе, что ты как глоток свежего воздуха?              Уэнсдей берёт булочку.              — Мне кажется, что это высказывание лишь доказывает, как мало ты обо мне знаешь.              — Как раз наоборот, — возражает Энид, задумчиво жуя свою булочку. — Ты самый честный человек из всех, кого я знаю, Уэнсдей. — Она жестом показывает на десятки стихотворений, окружающих их. — И стихи только подтверждают это. Твой писательский голос груб. Но очень мощный. Не многие могут добиться этого, поверь мне.              — Почему я должна тебе верить?              — Потому что меня каждый день окружают фальшивые люди.              Уэнсдей почти насмехается над собственной забывчивостью. «Точно, она же актриса.»              Энид качает головой, подтягивая колени к груди.              — Это потрясающе. Ты потрясающая.              Уэнсдей говорит:              — Я бы сказала, что ты применяешь тот же уровень правды к своей актерской игре. — Она мгновение колеблется и наконец произносит. — Я смотрела «Невермор».              У Энид открывается рот.              — Что? Заткнись. Нет, не смотрела.              — Смотрела.              — Ни хрена себе! Что ты думаешь? Боже мой, это лучший день в моей жизни.              Уэнсдей говорит ей то же самое, что и Энид за несколько минут до этого: её игра была искренней, и благодаря такой непосредственности её персонаж возвысился над остальными. Остальные актёры в шоу справились словно школьники; игра Энид превосходила их в десять раз.              Энид, конечно же, отреагировала на эту информацию своими фирменными взволнованными восклицаниями, включая: «О боже, святая мать Иисуса!» и «Подожди, я пишу маме».              К сожалению, она так увлеклась передачей их разговора матери, что не заметила слабой улыбки Уэнсдей.              Потому что волосы Энид взъерошены на одну сторону после того, как она в волнении провела по ним рукой. Потому что на левой щеке у неё появляется ямочка, когда она улыбается. Потому что, судорожно набирая сообщение на телефоне, она сосредоточенно зажимает язык между зубами.              — Я точно заставлю тебя посмотреть «Мамма Миа, — говорит Энид, отложив телефон. — Если ты смогла посмотреть сериал от Нетфликс, ты могла бы посмотреть, как Аманда Сейфрид снимается в фильме, более насыщенном цветом, чем глаза Зака Эфрона во всём «Классном мюзикле 2».              Уэнсдей хмурится.              — От всех слов, которые ты только что произнесла, мне хочется выпрыгнуть из окна за моей спиной.              — А в детстве ты была такой же очаровательной, как сейчас? — спрашивает Энид, вновь сосредоточившись на стихах. — Может быть, эта тема будет затронута в одном из них?              — Я толком не разговаривала до девяти лет, — говорит Уэнсдей.              Энид направляет на неё карандаш.              — Знаешь, а ведь это сработало.              — Я полагаю. Вместо этого я всё записывала в рассказы.              — В самом деле? — Уэнсдей кивает, и Энид откидывается назад, глядя на неё. — Ух ты. Это впечатляет.              — Многие аспекты моей жизни, на самом деле, впечатляют.              Уэнсдей говорит это, ожидая, что Энид улыбнётся и отшутится, а затем перейдёт к обсуждению другого стихотворения — возможно, того, что лежит рядом с её коленом, или даже того, что называется «Мадс Миккельсон», в котором просто объясняется сюжет «Ганнибала» в мельчайших метафорических подробностях.              Однако взгляд Энид искренен, и она встречается с глазами Уэнсдей.              — Я бы с удовольствием послушала об этом. То есть о твоей жизни.              Уэнсдей почти рассказывает ей всё.              Но очки сползают с переносицы, и она понимает, что должна сосредоточиться на работе, а не на путанице историй за её спиной.              — Когда ты возьмёшь меня в Центральный парк, — говорит она, сдвигая очки на нос. — Я расскажу тебе то, что ты хочешь услышать.              Энид улыбается.              — Договорились. Жду этого с нетерпением, — она достаёт газету о каком-то датском актёре. — Я, наверное, всё равно не смогу ни на чём сосредоточиться. Ты так мило выглядишь в этих очках, что это серьёзно отвлекает.              Уэнсдей замирает, потянувшись за кофе, но Энид просто продолжает читать, напевая себе под нос музыку, которую она включила.              (Позже, когда Уэнсдей, как и обещала, осматривает комнату Энид, Энид берёт с комода фотоаппарат и делает снимок Уэнсдей. Чтобы запомнить момент, говорит она, и эти очки).