Yours, Eurydice (Твоя, Эвридика)

      Синклер демонстрирует новую причёску — и нового парня?!              Восходящая звезда сериала «Невермор» отрезала свои светлые волосы ещё короче на новых фотографиях, сделанных в минувшие выходные! Мы застали актрису выходящей из дома и садящейся в машину перед появлением на шоу Сета Майерса «Поздняя ночь», и она предстала в новом образе!              Но мы не единственные, кто так думает…              В тот же день коллега Синклер по фильму и актёр Аякс Петрополус сделал репост её последнего обновления в своём Инстаграме, добавив сомнительное количество эмодзи, в том числе несколько сердечек.              Может быть, это начало новой «той самой» пары этого поколения? Нам не терпится узнать!              

------

                    Уимс бросает на стол в конференц-зале стопку рукописных писем.              Уэнсдей, проснувшаяся за тридцать минут до этой якобы экстренной встречи, садится чуть прямее.              «Какого хрена?»              Уимс бесшумно скрещивает руки, и Уэнсдей чувствует, как разгорается её лицо, когда она узнаёт почерк Энид и свой собственный.              — Эй, какого хрена…              Уимс прерывает её.              — Ты совершенно не можешь этого делать.              Уэнсдей целиком и полностью охвачена яростью.              — Ты просматривала мою грёбаную почту? И ты обыскала мой грёбаный дом в поисках этих писем?              — Ты оставила их на журнальном столике, Уэнсдей. Я нашла их, когда забирала тебя на эту самую встречу.              Уэнсдей поспешно наклоняется вперёд, чтобы взять бумаги, расстроенная ответом своего PR-агента, но Уимс кладёт руку на стопку.              Немного смягчившись, она добавляет:              — Я их не читала.              Уэнсдей поднимает глаза и смотрит на неё. Уимс смотрит на неё со всей серьёзностью.              — Ты не можешь этого делать, Уэнсдей, — говорит она. — То есть ты не можешь использовать имя Синклер. И тебе не следует использовать своё собственное.              Она выпускает бумаги, и Уэнсдей оставляет их на месте. Девять писем от Энид. Одно неотправленное письмо от Уэнсдей. Она откидывается в кресле, но всё равно хмурится.              — Это лучше, чем электронная почта.              — Ты права. Но вы двое обмениваетесь ими в помещении, куда легко могут вторгнуться представители прессы, Уэнсдей. В почтовом помещении? Правда?              — Ящики… — Уэнсдей с ненавистью подумала, что аргументы Уимс имеют смысл. — Ящики закрываются…              — Пожалуйста, Уэнсдей. Репортёры опускаются ниже, чем взлом замков.              Уэнсдей впивается смертельным взглядом в лицо Уимс.              — Отлично. Мне жаль, что мне проще общаться с людьми в письменном виде. Мне жаль, что я воспользовалась своим правом человека отправлять и получать почту.              Уимс отмахивается от неискренних извинений Уэнсдей.              — Я не говорю, что вы не можете посылать друг другу письма. Можете. — Она перебирает бумаги. — Но используйте псевдонимы, хорошо? И пусть кто-нибудь из твоей команды забирает почту раньше, а не позже, если ты не можешь сделать это сама. У меня будет такой же разговор с мисс Синклер.              Уэнсдей собирает письма, жар на её лице наконец-то утихает.              — Прекрасно.              — Просто… — Уимс понижает голос. — Будь осторожна, Уэнсдей. Пресса раздует из мухи слона, если узнает, что вы с Энид знакомы. Две молодые холостячки, как вы двое? Вы бы попали на обложки всех журналов страны.              Румянец на лице Уэнсдей возвращается так же быстро, как и исчез.              — Это не… это не так, Уимс. У неё, наверное, есть парень, или ещё что-нибудь. Господи.              Уимс оценивает реакцию Уэнсдей слишком самодовольно.              — Ты уверена? Я не видела, чтобы ты реагировала на что-то с такими эмоциями с тех пор, как умер Уэс Крейвен.              — Заткнись. Я собиралась уволить тебя две минуты назад.              Уимс кивает.              — Тогда я пойду. Помни, пресс-конференция через двадцать минут.              Уэнсдей смотрит, как она уходит, складывая письма в стопку.              Когда дверь закрывается, она медленно выдыхает. Её взгляд падает на почерк Энид, в частности на последние строки последнего письма, которое она написала Уэнсдей:              — Я запомнила, как ты пишешь моё имя — точка над «и», петляющий способ написания «д». Если бы мою жизнь можно было написать от руки, я бы хотела, чтобы перо было в твоей руке.              

------------

             — У меня есть всё, что нам может понадобиться, — уверенно заявляет Энид. — Одеяла, бутылка вина, журнал «Люди»… — Через плечо у неё перекинута полосатая вязаная сумка, и она на мгновение опускает маску, чтобы улыбнуться Уэнсдей. — Готова ли ты к лучшей ночи в твоей жизни?              Уэнсдей нравится винный аспект того, что сказала Энид.              — Если ты не поёшь мне серенады про Пирса Броснана, — говорит она, засовывая руки в карманы кардигана, — то я смогу вытерпеть, куда бы это ни привело.              Энид наконец-то нашла брешь в своём расписании, чтобы запланировать вечер в Центральном парке с Уэнсдей, а Уэнсдей — ну что ж, Уэнсдей не против перечеркнуть весь день без предупреждения, особенно ради вечера с Энид.              (Она говорит себе, что не хочет тратить ещё один вечер на вычитку стихов, которые она уже тысячу раз читала. Но она знает, что на самом деле всё бросила не из-за этого.)              Они идут по тихой тропинке в парке, Уэнсдей в ботинках и длинной чёрной юбке, а Энид в мешковатых джинсах и пуховике «North Face» кремового цвета. Другими словами, Энид гораздо теплее, чем Уэнсдей, чей свободный кардиган почти не держит тепло.              — Я вижу, как ты дрожишь, — ругается Энид, бросая сумку на стол для пикника, как только видит место, которое она наметила перед экскурсией. — Вот почему я взяла с собой одеяла.              Уэнсдей закатывает глаза, снимая маску.              — Спасибо, мама.              — Эй, маски тоже были моей идеей. Если бы я их не захватила, Уимс никогда бы не позволила тебе пойти со мной. — Энид ставит на стол два бокала, затем вино. — И шляпка, которую я тебе подарила? Папарацци ничего не заметили.              Уэнсдей сердито смотрит на неё с другого конца стола, натягивая на глаза пушистую шапочку с кошачьими ушками.              — Неважно.              — В общем, Уимс меня любит.              — Учитывая её утреннее поведение, я так не думаю.              — Ладно, это был неудачный момент.              — Неудачный момент? Ты испортила юридический документ, и она тебя поймала.              Энид обходит стол и накидывает розовое одеяло на плечи Уэнсдей, наклоняется к её уху и полушёпотом произносит:              — Копию юридического документа.              Уэнсдей притягивает одеяло к себе и делает вид, что не взволнована дыханием Энид на своей шее.              Энид не замечает её поведения. Она устраивается напротив Уэнсдей, открывает бутылку вина и наливает два бокала. При этом она слегка покусывает нижнюю губу, сосредоточенно разглядывая раскрасневшееся от холода лицо, а Уэнсдей всё это время наблюдает за ней.              То есть пока она не поймала себя на том, что смотрит на неё, и чуть не вызвала такси, ужаснувшись собственному поведению.              Это что-то новое.              То, как она залюбовалась тем, как волосы Энид падают ей на глаза, или тем, как руки Энид обхватывают основание бутылки с вином.              Уэнсдей не знает, что делать с ощущением в груди — тем, что заставляет её шататься и чувствовать себя пьяной, не выпив ни глотка алкоголя.              Она берёт бокал с вином, который предлагает ей Энид.              — Всё равно, — бормочет она. — Мы больше не можем писать письма.              Энид вздыхает, подперев подбородок одной рукой.              — Я знаю. Но разве мы не можем использовать прозвища?              — Тебя это устраивает?              — На сто, блядь, процентов. Ты знаешь, как я жду твоих писем?              Уэнсдей нерешительно подносит бокал с вином ко рту, ободок едва касается её губ.              — Правда?              То, как она это спрашивает, заставляет её чувствовать себя жалкой; в её тоне звучит надежда, практически раскрывающая каждую унцию желания, которое она стремится навсегда скрыть от девушки, сидящей напротив неё.              Энид встречает её взгляд с нехарактерно робкой улыбкой.              — То есть, да. Ты… — Она слегка смеется, опуская взгляд на стол. — Ты знаменитый автор, но пишешь мне, и только мне. Это заставляет меня чувствовать себя такой… не знаю, такой особенной.              — Ты и есть особенная, — не задумываясь, говорит Уэнсдей, и ей тут же хочется залезть в свой бокал с вином и утонуть.              Энид снова поднимает на неё взгляд, и её глаза распахиваются чуть шире, глядя на Уэнсдей так, словно она такая же яркая, как золотистое сияние парковых фонарей, окружающих их.              Уэнсдей не может дышать.              Она чуть не оглядывается; конечно, Энид никогда бы не смотрела на неё с такой тихой нежностью.              Но Энид смотрит только на неё, и Уэнсдей понимает, что может потеряться в этих голубых глазах, если не будет достаточно осторожна.              — Конечно, ты особенная, — тихо говорит она, почти пригубив вино. — Я бы никогда не позволила никому другому заставить меня пойти на пикник так поздно ночью.              — Я рада, что ты считаешь меня достойной этого подвига, — отвечает Энид с улыбкой, и затаившееся дыхание между ними быстро рассеивается. — И я знаю, что у тебя была большая пресс-конференция после того, как Уимс прочитала тебе лекцию о письмах сегодня утром, так что я также рада, что ты действительно пришла.              Уэнсдей наливает себе ещё один бокал.              — Она была не очень большой. Просто несколько человек из «Нью-Йорк Таймс». Несколько фотографий.              — Значит, книга действительно имеет место быть?              — Это скорее сборник. Стихи, несколько кусков прозы…              Энид насмехается над её безразличием, уже взволнованная.              — Но это потрясающе, Уэнсдей! То, что ты придумала материал всего за четыре месяца, просто невероятно. А смена жанра? Люди просто с ума сойдут.              — Надеюсь, что так, — признаётся Уэнсдей, и она серьёзно. — Тогда Уимс оставит меня, чёрт возьми, в покое.              Энид ещё больше наклоняется над столом. Костяшки её пальцев находятся в нескольких дюймах от кончиков пальцев Уэнсдей.              — Может быть, — говорит она и улыбается. — Но я не буду.              Уэнсдей качает головой, не желая отражать эту улыбку.              — Это ужасные новости.              (Надеюсь, ты никогда этого не сделаешь.)              — Я буду твоей соседкой навеки, — провозглашает Энид, а затем жестом показывает на окружающий их пейзаж. — Кстати, мы здесь. Центральный парк.              Уэнсдей думает, что знает, к чему приведут восклицания Энид. Она допивает второй бокал вина.              — Да. Мы здесь.              — Помнишь? Ты обещала. — Энид тычет в запястье Уэнсдей. — Расскажи мне всё о себе, Уэнсдей. Я хочу услышать всё.              Уэнсдей сглатывает.              — Всё?              Энид улыбается, как всегда, обезоруживающе.              — Всё.              Уэнсдей не знает, что на неё нашло.              Может, это вино. Может быть, дело в том, что пальцы Энид касаются пальцев Уэнсдей, и Уэнсдей не отстраняется.              Она рассказывает Энид всё.              О своих тихих детских днях, о буклетах и биографиях с ошибками, которые она составляла для родителей. Как она читала «Франкенштейна» в третьем классе и «Ребёнка Розмари» в шестом; её одноклассники играли в скакалку, а она читала Ширли Джексон.              Энид достаёт пакетик M&M's, и Уэнсдей рассказывает ей о старшей школе — как она проучилась всего два года и как писала сочинения в обмен на карманные деньги. Она объясняет, что в средней школе занималась тем же самым, но просто принимала оплату в виде любого вида шоколада. Её любимым был «Тоблерон».              (Во время этой части Энид вступает в разговор; она тоже рано ушла из школы и четыре года училась в колледже исполнительских искусств, играя роли в мыльных ситкомах, а затем получила роль в большом фильме-блокбастере. «Нет, я не встречалась с Томом Крузом», — уточняет она, хотя Уэнсдей предпочтёт Николь Кидман фанатику Саентологии).              В старших классах у Уэнсдей было не так много друзей, поскольку она никогда не была склонна к общению или, в своём случае, к улыбкам. Несколько смелых одноклассников дружили с ней, но после окончания школы и поступления в университет она потеряла с ними связь.              — Уэнсдей Аддамс в колледже, — размышляет Энид. — Не могу сказать, что могу себе это представить.              Уэнсдей подталкивает M&M’s через стол.              — Это был обычный опыт.              — Ты училась в престижном месте. Я помню по твоей странице в Википедии. Это был Браун?              — Колумбийский.              — Ни хрена себе.              Уэнсдей рассказывает ей о жизни в университете: о частых походах за кофе, о том, как писала до рассвета, перетруждаясь над своим первым романом, о визитах обеспокоенных младших братьев, о неуверенности в себе, вызванной тем, что она на два года младше всех сокурсников…              Затем она переходит к настоящему. Как ей нравится спокойная жизнь. Как она бродит по ночному городу в поисках вдохновения («Небезопасно, — заявляет Энид, — бери меня с собой с этого момента»). Насколько страшна для неё смена жанра.              В этот момент Энид скользит рукой по руке Уэнсдей, тепло её ладони прижимается к прохладной коже. Медленно, словно пробуя воду, она переплетает свои пальцы с пальцами Уэнсдей.              Уэнсдей думает, что может растаять от этого прикосновения.              — Не думаю, что тебе стоит бояться этого жанра, — говорит ей Энид, и Уэнсдей с трудом сосредотачивается на её словах, потому что она держит её за чёртову руку. — По крайней мере, ты не собираешься переходить на что-то непонятное. Например, я не знаю. Древнегреческая мифология.              И Уэнсдей, которая никогда не улыбалась в присутствии Энид, смеётся.              Энид потрясена.              (Это вино. Это вино. Это должно быть вино.)              — Греческая мифология? — повторяет Уэнсдей, ехидничая и делая вид, что не замечает огромной ухмылки на лице Энид. — Боже… Да, конечно. Но какое отношение это имеет к нашему разговору?              Энид даже не отвечает ей.               — Прости, ты только что смеялась. Ты действительно смеялась.              — Не привыкай к этому.              — Я уже привыкла. Я уже запомнила этот звук.              Уэнсдей качает головой.              — Греческая мифология. Ты открыла глубокие воспоминания при упоминании этой категории. В старших классах я прочитала все греческие мифы, которые только могли попасть в мои руки.              — Подожди, заткнись. — Энид выпрямилась. — Я тоже читала. Ты читала все древние истории о любви? Типа, об Ахилле и Патрокле?              — Читала.              На лице Энид появляется мягкая улыбка.              — Вау. Круто, — она проводит большим пальцем по костяшкам пальцев Уэнсдей. — Боже, как они трагичны. Я плакала из-за них. Я даже не шучу.              — Эвридика и Орфей — самые трагичные, — возражает Уэнсдей, и Энид, должно быть, особенно пьяна, потому что её лицо озаряется, когда она слышит первое имя, которое упоминает Уэнсдей.              — Эвридика, — повторяет она, и слово немного расплывается при произнесении; она выпила уже около трёх бокалов вина. — Мне нравится. Как будто это более сложная версия моего имени.              Уэнсдей почти говорит: «Нет, ты просто пьяна и потеряла тот здравый смысл, который у тебя был вначале; эти два имени звучат совершенно не похоже.»              Но Энид растянулась на столе с сонной улыбкой, её голова опирается на руку, а свободная рука сжимает руку Уэнсдей, и Уэнсдей…              Уэнсдей скорее напишет книгу по древнегреческой мифологии, чем сделает что-то, что лишит её этой улыбки.              — Оставь шапку, — пробормотала Энид. — Она очаровательна на тебе.              Уэнсдей прикасается к бархатистой ткани шапочки.              — Ты уверена?              — В том, что ты очаровательна? Я абсолютно уверена.