Yours, Eurydice (Твоя, Эвридика)

Тайный любовный роман Синклер шокирует всех!

             (Опубликован на первой странице раздела «Развлечения» газеты New York Times, а также в New York Post, Entertainment Weekly, People Magazine, Us Weekly и The Hollywood Reporter. Перепост в Интернете популярными современными новостными аккаунтами, такими как Pop Base, Culture Hub и POPtime. Выпущено в 4:27 утра, EST).                     Орфей,       Я хочу признаться.              Помнишь, как мы ходили в парк все эти недели назад? Ты потом сказал, что я была пьяна не только от вина, которое мы выпили, но и от неба, парка и звёзд над нами.              Ты не ошибся, скажу я тебе. Но ты упустил одну вещь.              Я тоже была пьяна от тебя. Твоя улыбка, которая бывает также редко, как и голубая луна, твоя рука в моей. Твои глаза, которые загорались, когда ты говорил о темах, которые я обожаю. Я цеплялась за каждое слово, вылетавшее из твоих уст, слушала твой голос так, как никогда не слышала его раньше. Слушала и снова падала головой вниз.              Если честно, я ненавижу вкус алкоголя. Но теперь я знаю, что мне не нужно пить.              Всё, что мне нужно, — это ты.              Ты понимаешь, о чём я говорю?              Слова, которые ты произносишь вслух, немногочисленны, но те, что ты записываешь на бумаге, кружатся в моей голове. Ты шепчешь песни о любви в прозе и захватываешь мой дух в поэзии. Тебе удаётся взять в руки перо и вылить сотни историй на один лист пергамента, обернув каждое из них чернильной точкой. Запечатывая их печатью своего одобрения, я полагаю. Так же, как я скрепляю это письмо поцелуем.              В последнее время я всё чаще ухожу с площадки. Я сижу там, просматриваю свои реплики, но думаю о крючке возле твоей входной двери — о том, который ты повесил, когда тебе надоели мои сумки на стойке. Я думаю о том, как необычно ты готовишь тосты: поджариваешь их почти до хруста и намазываешь джемом, граничащим с несъедобным, утверждая, что так вкуснее. Я думаю о твоих стихах, разбросанных по полу в моей гостиной, и о нашем кофе, остывающем на подставках у дивана.              Я думаю о тебе. Твои тёмные волосы, устало уложенные в хвост, твоя слишком большая одежда, твои очки. Я думаю о тебе, скрестив ноги на ковре рядом с этими стихами. Я думаю о тебе, посылающем мне «спокойной ночи» на рассвете, и о тебе, забегающем через два часа, чтобы проводить меня на работу.              Признаюсь, ты говоришь немного.              Но я не против сказать всё за нас обоих, любовь моя.              Теперь ты понимаешь, о чём я говорю?              Ты рассказал мне историю о том, как Орфей потерял Эвридику, о том, как она исчезла у него на глазах, а он замер, протянув руку. Он всё ещё тянулся к ней, хватаясь за руку, которой больше не было видно.              Может, так оно и было. Может быть, рука Эвридики была в его руке, а он просто не видел её.              Мне нравится думать, что всё так и было, и я также хочу, чтобы ты знал это: возможно, однажды я угасну, но я никогда не отпущу твою руку.              Твоя,       Эвридика       

----------

             Уэнсдей просыпается от девятнадцати пропущенных звонков от Уимс, четырёх пропущенных звонков от Пагсли и уведомления от HBO Max о том, что они добавят всю франшизу «Крик» в свой потоковый сервис до выхода шестого фильма.              Она одобряет последнее сообщение. К первым двум она относится настороженно.              И в тот момент, когда она открывает телефон, чтобы открыть сообщение от Пагсли, она резко поднимается в постели.              Заголовка статьи, которую он ей прислал, достаточно, чтобы кровь Уэнсдей заледенела.              Его сообщение: Пожалуйста, скажи мне, что ты увидела это до того, как всё взорвалось. Пожалуйста.              Уэнсдей встаёт с кровати, её глаза становятся всё шире и шире, когда она понимает, что в статье, которую прислал её брат, содержится письмо, адресованное Орфею, и это же письмо сейчас печатается на первой полосе каждой газеты в стране и…              Сообщение от Уимс: Письмо было перепутано с мусором и, должно быть, попало в руки кого-то, связанного с прессой. Прости меня, Уэнсдей, это так.              — Твою мать, — шепчет Уэнсдей, проводя рукой по волосам.              Письмо, которое она потеряла, может стать началом конца карьеры Энид. Или, по крайней мере, оно вызовет плохую прессу за несколько дней до премьеры самого большого фильма, который она ещё не выпустила.              Уэнсдей снова проклинает себя, листая социальные сети, где находит статью за статьёй, порочащую имя Энид, и, о боже, ей становится плохо.              Это её рук дело. Она потеряла письмо. Она не обратила должного внимания на своё окружение и она позволила частичке Энид попасть в жадные руки лживого репортёра.              Только когда она наконец нажимает на статью — плохо написанную, надо отметить, — она действительно читает письмо.              И, боже.              Уэнсдей кажется, что она никогда не любила кого-то так сильно, как Энид Синклер.              Ты понимаешь, о чём я говорю?              Уэнсдей прекрасно понимает, о чём говорит Энид. Она молча повторяла это всё время, написав между строк не менее дюжины стихотворений, которые скоро увидят все — и она в том числе.              Теперь ты понимаешь, о чём я говорю?              Уэнсдей перечитывает письмо. Раз, два, три раза. На третий раз она плачет и, спотыкаясь, выходит из комнаты и идёт по коридору, набирая и набирая номер Энид уже в десятый раз за последние восемь часов, желая поговорить с ней и рассказать то, в чём она хотела признаться уже несколько месяцев.              И когда она добирается до гостиной своей квартиры, то обнаруживает, что может это сделать.              Энид там.              Красивая, с опухшими красными глазами, в выцветшей пижаме, светлые волосы убраны в капюшон толстовки. Спиной она прижата к входной двери, колени подтянуты к груди, а на полу рядом с ней беспорядочно валяется ключ-карта от дома Уэнсдей.              Конечно.              Уэнсдей едва не спотыкается о порог, торопясь дойти до двери, и Энид вскакивает на ноги, увидев её.              Когда она заговорила, в голосе её звучала паника.              — Прости, я не знала, куда ещё пойти. Они в моей квартире, а мой телефон сломался, и я… — её голос срывается, а когда она поднимает руку, чтобы убрать прядь волос с глаз, её руки дрожат. — Мне просто жаль. Я не хотела, чтобы ты узнала о… о…              Она обрывает свою мысль, делая беспомощный жест между собой и Уэнсдей.              Уэнсдей сжимает челюсти, сопротивляясь слезам, готовым вот-вот пролиться. Она кладёт телефон на стойку и тяжело сглатывает.              — Не извиняйся.              — Но…              — Это я потеряла письмо. Мне жаль.              Энид нахмурилась.              — Нет. Нет, это я идиотка, которая написала своё имя на этом чёртовом конверте. Если бы я этого не сделала, этого бы не случилось.              — Я… — Уэнсдей бросает на неё взгляд. — Да, но зачем ты это сделала?              — Я всего лишь сказала, что это от меня! — Энид протестует, явно расстроенная. — И смайлик.              Уэнсдей надоело, что между ними три фута пространства. Она делает шаг вперёд.              — Энид.              Энид вздрагивает от её резкого тона, внезапно осознавая, что расстояние между ними сокращается.              — Да?              Её голос мягкий. С надеждой. Он врезается в сердце Уэнсдей и оставляет его кровоточить.              — Ты имеешь в виду то, что сказала в письме?              Энид бегло встречается с ней взглядом.              — Я…?              Она опускает взгляд на свои руки, а затем улыбается — улыбается, — несмотря на ситуацию, в которую она попала.              — Серьёзно?              Она не смотрит на Уэнсдей, и та подходит ближе. У неё перехватывает дыхание от увиденного зрелища: разводы макияжа на сырой коже, слипшиеся ресницы. Последствия искреннего, уязвимого плача.              — Энид.              Энид качает головой, прикусывая уголок губы и не желая смотреть на стоящую перед ней девушку.              — Я имела в виду каждое слово. Каждое грёбаное слово.              Уэнсдей проявляет исключительный самоконтроль, чтобы не притянуть Энид к себе и не поцеловать её, лишая дыхания.              — Энид, посмотри на меня.              — Я всё испортила. Я всё испортила, не так ли?              — Ты ничего не испортила.              — Мне не следует находиться в твоей квартире. Они не знают, что письмо адресовано тебе, я… я не должна быть здесь, у тебя будут неприятности, — Энид отстраняется, шатко отступает назад и тянется к двери. — Они будут требовать от тебя показаний. Тебя втянут во всё это, я не должна…              (На этот раз убегает Энид, и это осознание убивает Уэнсдей).              — Останься.              — Уэнсдей…              Уэнсдей хватает за свитер Энид и одним движением толкает её вперёд, прижимая к двери. Под кончиками её пальцев быстро и дико бьётся сердце, а расстояние в три фута между ними сократилось до трёх дюймов.              — Останься, — практически умоляет она, произнося это слово с трудом.              Среди хаоса рука Энид нашла руку Уэнсдей, их пальцы спутались и поспешно переплелись. Пульс учащается там, где большой палец вдавливается в углубление ладони Уэнсдей.              Энид сглатывает. Она переплетает их пальцы, и Уэнсдей смотрит на неё с опасной близостью, на её ресницах застыли слёзы.              — Не отпускай, — шепчет она.              Не отпускай мою руку.              И Энид подносит руку Уэнсдей к губам и впивается поцелуем в костяшки пальцев.              — Не отпущу, — она протягивает руку, чтобы смахнуть слёзы, от которых Уэнсдей так старательно пыталась отказаться.              — Я не буду. Не буду.              Уэнсдей притягивает её ещё ближе, и Энид тает в её прикосновениях, руки обхватывают её талию так же крепко, как руки Уэнсдей обвивают её шею.              Это объятие, вызванное месяцами тоски по прижатым друг к другу рукам на их спинах, тоски по теплу, которое они никогда не могли постичь.              Давно, давно пора.              Энид прижимается щекой к её плечу, а Уэнсдей обнимает её — невероятно нежно, как будто она может разлететься на куски под тяжестью её любви.              Энид с трепетом вдыхает воздух.              Уэнсдей поддерживает её на месте. Она знает, что если Энид выскользнет из её рук, то не останется никакой почвы, на которой можно было бы стоять.              Потому что она — Энид.              Она — хрупкий ангел, склонный сеять хаос в жизни Уэнсдей. Она — опечатка, ошибка, описка; теоретически её можно стереть, но на бумаге она постоянна. Она поселилась в квартире напротив с коробкой пищевой соды и пачкой полусладких шоколадных чипсов, предлагая то, что могла дать, и ничего не прося взамен.              Уэнсдей и не заметила, как она появилась. Теперь Уэнсдей не хочет, чтобы она уходила.              Энид отстраняется и протягивает руку, чтобы убрать чёлку Уэнсдей с её глаз, изучая её с решительной нежностью.              — Можно я тебя поцелую?              Энид может быть не в себе в такие моменты, но она всегда знает, чего хочет.              Взгляд Уэнсдей опускается к её губам, пальцы Энид ложатся на её шею, и Уэнсдей думает, что может упасть в обморок от небрежности, если не поцелует Энид в ближайшие три секунды, если не…              Кто-то стучит в дверь.              Энид вскакивает так резко, что едва не задевает Уэнсдей локтем в подбородок.              — Уэнсдей?              Выражение лица Уэнсдей мгновенно портится при звуке голоса Уимс. Энид бросает на неё взгляд, но это ничего не меняет; Уимс — неиссякаемый источник страданий в жизни Уэнсдей.              — Уэнсдей. Я знаю, что ты дома.              Уэнсдей почти отвечает, но Энид хватает её за запястье и сильно сжимает.              — Подожди, — шепчет она, поднося палец к губам.              За дверью слышится слабое бормотание нескольких человек — людей Энид, догадывается Уэнсдей.              — Мисс Синклер с тобой, Уэнсдей? — Уимс снова пытается постучать в дверь. — Мы просто хотим обсудить текущее положение дел. У вас нет проблем.              Пауза. Уимс подает знак.              — Позволь мне повторить: у Мисс Синклер нет проблем. Я бы не стала лгать тебе, Уэнсдей.              Когда Уимс клянётся в отсутствии злых намерений, между ними воцаряется напряженная тишина.              Глаза Энид встречаются с глазами Уэнсдей, и это кратковременный вопрос: доверяешь ли ты ей?              Есть и другой вопрос, который вертится на языке у Уэнсдей и который она не может не повторить про себя, когда Энид действительно открывает дверь, чтобы впоследствии встретиться с неизвестным будущим, ожидающим её впереди.              Ты веришь, что они позволят тебе вернуться ко мне?              Она смотрит, как Энид уводит рой её менеджеров по рекламе, наблюдает, как её рука напрягается, чтобы удержать руку Уэнсдей, пока её не захлестывает море тихих упреков и довольно бездушной критики.              — Итак, — начинает Уимс, поворачиваясь в сторону Уэнсдей, когда дверь квартиры Энид захлопывается. — Орфей.              Она осторожно ступает по раненной территории и знает это. Если бы она прикоснулась к Уэнсдей, её руки были бы в крови.              У Уэнсдей не хватает сил, чтобы как следует отчитать стоящую перед ней женщину.              — Нет, никто не знает, что письмо предназначалось мне, — тихо говорит она ей. — Но и так уже хреново, что её письмо опубликовали в таком виде. Я не знаю, что может быть хуже.              Уимс ничего не говорит в ответ и лишь протягивает Уэнсдей листок бумаги. На нём указан одинокий номер телефона.              — Если бы я была хорошим PR-агентом, — начинает Уимс, — я бы попросила тебя не звонить по этому номеру и не сообщать, что ты должна была стать получателем любовного письма мисс Синклер.              Уэнсдей смотрит на неё. Уимс продолжает.              — Я также хочу сказать, что сейчас ты почти ничего не можешь сделать, чтобы облегчить положение мисс Синклер, за исключением, возможно, того, чтобы пойти на дно вместе с ней. Если бы ты, скажем, объединилась с мисс Синклер, я гарантирую, что общественность сосредоточилась бы на вашем новом статусе пары, а не на прискорбном скандале мисс Синклер.              Уэнсдей думает, что ей начинает нравиться Уимс всё больше и больше.              Уимс проверяет часы и, взглянув на Уэнсдей, улыбается.              — Но я и есть хороший PR-агент, — заключает она, — потому что я знаю, что ты всё равно планируешь всё это сделать, не так ли?              Уэнсдей задумчиво молчит, отвечая на вопрос Уимс.              — Верно. Что ж, я как раз еду за первым экземпляром твоей книги. У тебя определённо нет сорока пяти минут свободного времени до моего возвращения, которые ты не должна использовать, чтобы позвонить по этому номеру и подтвердить личность этого так называемого персонажа Орфея.              — Я тебя ненавижу, — тихо говорит Уэнсдей, не отрывая глаз от закрытой двери квартиры Энид.              Уимс понимает, что она не это имела в виду; ни она, ни Уэнсдей не виноваты в том, что письмо потерялось в пределах их досягаемости. Это была ужасная, коварная судьба.              Уимс направляется по коридору к лифту, но замедляет шаг и поворачивает назад, когда Уэнсдей окликает её по имени.              — Книга, — говорит Уэнсдей. — Не могла бы ты принести два экземпляра?