Yours, Eurydice (Твоя, Эвридика)

Уэнсдей Аддамс подтверждает свою связь с вирусным псевдонимом «Орфей».

             Молодая писательница выступила в поддержку актрисы Энид Синклер всего через несколько часов после того, как на всеобщее обозрение попало рукописное письмо Синклер, и выяснилось, что оно предназначалось только для глаз Аддамс.              Со стороны кажется, что эти двое находятся в самом разгаре новых отношений — и у них есть романтические любовные письма, чтобы доказать это.              Но когда мы расспросили Аддамс, она призналась, что эти письма — лишь поверхностный взгляд.              «Я не могла писать годами», — сказала она нам, а когда мы спросили её почему, она просто сказала, — «Вы не можете ничего написать, если ничего не чувствуете.»              Когда Синклер впервые поселилась в квартире напротив Аддамс, Аддамс была не в восторге. Однако вскоре после приезда Синклер и последующего введения её в повседневную жизнь Аддамс снова начала писать.              А после выхода её новой книги — сборника потрясающей прозы и сложной поэзии — истинные чувства Аддамс будут официально опубликованы на бумаге, в которую войдут четырнадцать стихотворений, вдохновленных самой Синклер.              Когда мы спросили, рассказала ли она Синклер об этих стихах, Аддамс ответила, что Синклер не знала об этих дополнениях. «Если бы её письмо не было опубликовано, я уверена, что публика не догадалась бы, что я взяла за основу именно её».              Теперь она делает вывод, что сходство темы её стихов, основанных на Синклер, несомненно, будет изучаться их общими поклонниками; с новым открытием неоспоримой химии Аддамс и Синклер сходство очевидно.              Новая книга Уэнсдей Аддамс доступна для предварительного заказа по этой ссылке.              

----------

             Спустя три мучительных дня после того, как Энид безвольно покинула квартиру Уэнсдей, в четыре тридцать утра Уэнсдей получает текстовое сообщение.              На улице темно. Она зарылась под два одеяла и кучу чистого белья, и у неё нет никакого настроения покидать уютное тёплое убежище.              Но её телефон во второй раз освещает потолок, и она вслепую тянется к тумбочке.              Она предполагает, что это очередное сообщение от брата или даже от старого школьного знакомого: с тех пор как стало известно, что именно она стала счастливой получательницей любовного письма Энид, люди, которых она почти не знала, приветствуют её так, словно она пожертвовала им жизненно важные органы.              (С другой стороны, она полагает, что Энид накладывает чары на всех, как лично, так и через экран).              Она открывает послание и чуть не падает с кровати, когда читает его.              Энид: Я ПОЧИНИЛА СВОЙ ТЕЛЕФОН              Энид: ОНИ ВСЁ ЕЩЁ НЕ ПОЗВОЛЯЮТ МНЕ ВИДЕТЬ ТЕБЯ              Энид: НО Я ГОВОРЮ: ПОШЛИ ОНИ К ЧЁРТУ, ВСТРЕТИМСЯ НА УЛИЦЕ.              Энид: Я В КВАРТАЛЕ ОТСЮДА, НА УГЛУ, РЯДОМ С БУЛОЧНОЙ!!!              Энид: Я БУКВАЛЬНО ВЛЕЗУ В ТВОЁ ОКНО, ЕСЛИ ТЫ ЭТОГО НЕ УВИДИШЬ, ПОТОМУ ЧТО Я ТАК ПО ТЕБЕ СКУЧАЮ.              Уэнсдей: купи мне пирожное, пока ты ждёшь.              В реальности Уэнсдей — полная противоположность той беззаботности, которую она демонстрирует в своём сообщении. Она сбивает на пол по меньшей мере три бьющихся предмета, торопясь натянуть на себя самую тёплую толстовку и бейсболку, что даёт ей возможность скрыть и свою личность, и свою голову.              Её сердце чертовски колотится.              Она была в сознании всего десять минут, и девять из них все её мысли были заняты только перспективой увидеть Энид.              Увидеть её. Почувствовать вес её руки в своей. Поцеловать её ладонь и крепко обхватить её пальцами, чтобы удержать навсегда.              Конечно, Уэнсдей никогда бы не произнесла эти слова вслух.              (Но, возможно, она их напишет. И, возможно, уже написала: два экземпляра её новой книги лежат на её прикроватной тумбочке нетронутыми.)              Она практически бежит через улицу и вниз по кварталу, замедляя шаг, когда огибает угол и видит Энид, вышагивающую перед мерцающей вывеской с рекламой их любимой пекарни.              В одной руке у неё зажат бумажный пакет, достаточно большой, чтобы вместить два шоколатина.              Лицо Уэнсдей расплывается в дурацкой улыбке.              Она складывает ладони рупором вокруг рта и, шагая, зовёт:              — Эвридика!              Энид поднимает глаза, и ослепительная улыбка, расплывшаяся по её лицу, делает Уэнсдей ещё более измождённой, чем она есть на самом деле.              Она заключает Уэнсдей в крепкие объятия и некоторое время кружит её, пока та не протестует:              — Осторожно, выпечка.              (Уэнсдей держится, несмотря на свои жалобы. Энид пахнет сладким шоколадом и корицей.)              Она прижимает руки к спине Энид, и вот они уже стоят возле мерцающей жёлтой вывески, мягкий свет падает на ресницы и взъерошенные волосы.              Энид отстраняется, чтобы предложить Уэнсдей выпечку.              — Для тебя.              — Не стоило, — лжёт Уэнсдей, протягивая руку за пакетом, но Энид вдруг поднимает его над головой.              — Ладно, вообще-то не так быстро. — Она хмуро смотрит на неё. — Потому что, вот что. Два дня назад я увидела кое-что необычное, что-то о том, как Уэнсдей Аддамс идентифицировала себя как Орфей и, таким образом, взяла на себя половину вины за мой полностью улаженный и даже неплохой скандал. — Энид слегка наклонила голову. — У тебя есть какие-нибудь мысли по этому поводу?              Уэнсдей нервничает под пристальным взглядом Энид.              — Я раскрыла свою версию истории, — признается она.              Энид насмехается.              — Уэнсдей, почему? Конечно, ты спасла мою задницу, но в процессе ты сама себя поимела, не так ли? Я имею в виду, что новая волна гомофобных противников в Твиттере поносит твоё имя, пока мы говорим.              И снова Уэнсдей не доверяет никому в Твиттере. Она пожимает плечами.              — Мне всё равно.              — Хорошо, но мне не всё равно! Я забочусь о тебе, о твоём благополучии, о…              Уэнсдей притягивает Энид поближе за шнурки её толстовки.              — Мне всё равно, потому что всё, что я хотела сделать, это уменьшить количество незаслуженной ненависти, которую ты получила, как только это письмо было опубликовано. Всё, чего я хотела, — это убедиться, что ты вернёшься ко мне. Я никогда не смогу простить себе, если потеряю тебя. — Она закручивает шнурок вокруг пальцев, медленно успокаивая этим Энид. — Ты пошла ко дну, и я пошла ко дну вместе с тобой.              Энид медленно опускает пакет с пирожными на землю рядом с их туфлями.              Уэнсдей встречается с её глазами, золотисто-карие плавятся в океанской синеве, превращаясь в бассейн абсолютного обожания.              — Ты понимаешь, что я хочу сказать? — шепчет она и проводит большим пальцем по челюсти Энид, ещё ближе, чем прежде. — Я люблю тебя.              Рука Энид находит руку Уэнсдей на её талии и нежно переплетает их пальцы.              — Поэтому ты написала обо мне четырнадцать стихотворений?              Уэнсдей тихонько смеётся, почти касаясь губ Энид, и Энид улыбается.              — Да. Прочитала эту часть тоже. Ты такая романтичная.              — Только для тебя. — Уэнсдей нетерпеливо запускает руку в волосы Энид. — Так что заткнись и иди сюда.              Энид наклоняется и целует её.              Небо тёмное. Улица пуста.              Но они ярко горят, обе, словно кружатся в атмосфере, привязанные к земле только весом друг друга.              На вкус Энид напоминает кофе с двойными сливками и сахаром — её любимый способ приготовления, который Уэнсдей знает наизусть и хочет знать вечно. Она целует Уэнсдей медленно, пальцы танцуют вдоль её челюсти, смакуя то, как Уэнсдей прижимается к ней, когда она наклоняется вперёд. Она терпелива, спокойна, поражена тем, что весь её мир держится двумя руками по обе стороны её лица и улыбается ей в губы, когда она делает паузу, чтобы отдышаться, прежде чем поцеловать её снова и снова.              Уэнсдей слабеет, колеблется каждый раз, когда губы Энид встречаются с её губами; она удивляется, как кто-то такой уверенный и решительный может целовать с такой нежностью.              И она целует её снова.              Уэнсдей могла бы написать десять книг о том, как чувствуют себя руки Энид на изгибе её талии, о том, что она никогда не хочет, чтобы к ней прикасался кто-то другой. Никто не сможет сравниться с нежностью губ Энид на её губах, с тем, как она проводит костяшками пальцев по скуле.              И вот снова.              Она целует Энид и видит окружающий мир в тех же оттенках, что и фильмы, которые Энид пытается и не может заставить её посмотреть. Она гадает, будет ли её собственное лицо таким же розовым, как румянец на лице Энид.              И снова.              — Боже, я люблю тебя, — говорит Энид, наклоняя лоб вперёд, чтобы коснуться лба Уэнсдей. — Может быть, слишком сильно. Если ты не поняла по моему письму.              Уэнсдей целует её.              — Ты такая дура, что написала на конверте своё настоящее имя, как будто это не в десять раз хуже, чем подписать его на открытке внутри.              — Это было просто упущение! — возражает Энид, смеясь, а Уэнсдей убирает прядь волос с лица.              — Идиотка, — бормочет она, и тут Энид смотрит на неё так, словно вся Вселенная стоит перед ней в виде раскрасневшейся вороноволосой девушки и трепетно притягивает её ближе для очередного поцелуя.              (Уэнсдей думает, что улыбается в каждом поцелуе. Её грудь болит от восторга.)              С каждым вздохом она начинает шептать Энид.              Поцелуй, и я люблю тебя. Поцелуй. Я люблю тебя. Два поцелуя, глаза закрыты, лоб прижат к её лбу. Руки обвились вокруг её шеи, крепко обнимая и не отпуская.              Я люблю тебя.              Они расстаются, когда Уэнсдей чуть не наступает на пакет с их любимой выпечкой.              — Наши детки! — Энид резко опускается, чтобы поднять пакет и заглянуть внутрь. — О, с ними всё в порядке.              Она достает один шоколатин и предлагает его Уэнсдей.              Уэнсдей откусывает кусочек; её руки заняты толстовкой Энид, засунутые в карманы, чтобы Энид была рядом.              — Они действительно были открыты? — спрашивает она, и Энид смахивает крошку с её подбородка. — Как ты вообще их достала?              Энид высоко поднимает голову, пережёвывая кусочек теста с элементом самообладания, который, конечно, не нужен для потребления того, что, по сути, является менее причудливым круассаном.              — У меня есть свои способы, — неуверенно отвечает она, как раз в тот момент, когда в витрине пекарни загорается вывеска «открыто».              Уэнсдей хмурится.              — Ты их подкупила?              — Я их подкупила.              — Энид.              Энид целует её.              — Уэнсдей.              — Если ты хочешь кого-то подкупить, сделай это правильно.              — Оу? — Энид улыбается. — Что это значит?              Уэнсдей берет её за руку и ведёт в сторону пекарни.              — Возьми хотя бы коробку.              

----------

             — Что значит, тебя выгнали из пекарни? — спрашивает Уимс, сбитая с толку. — Когда ты вообще была в пекарне?              Уэнсдей держит телефон на дюйм дальше от уха, возмущённая вездесущей наклонностью Уимс к тенденции вечно всё контролирующего родителя.              — Возможно, было бы предпочтительнее обсудить это, когда я не буду присутствовать на премьере фильма, где особенно много репортеров.              Она внутренне гримасничает, узнав журналиста, который ранее требовал от неё подробностей об их с Энид отношениях.              («Если кто спросит, ты — моя рабочая жена,»— небрежно обронила Энид по дороге, заставив Уэнсдей поперхнуться глотком тонизирующей воды).              Средства массовой информации утвердили их как пару.              Однако между ними никогда не было официального обозначения того, кем они являются.              За исключением, как полагает Уэнсдей, того случая, когда днём раньше Энид растянулась на кровати Уэнсдей и сказала ей:              — Знаешь, я хотела встречаться с тобой с того самого момента, как ты захлопнула дверь перед моим носом.              Уэнсдей слегка покраснела при этом воспоминании, внезапно поблагодарив себя за то, что разговаривала с Уимс по телефону, а не лично; распухшие губы и растрёпанные волосы Энид — зрелище, которое она точно не забудет.               — Это дело, которое вы должны решить между собой. — Уимс говорит ей, когда Уэнсдей раскрывает их дилемму с ярлыками. — Честно говоря, вам не стоит об этом беспокоиться. Через несколько недель выйдет твоя книга, и…              — Я буду свободна от работы на неопределённое время, — заканчивает Уэнсдей. — Я знаю.              — Хорошо. Так что сосредоточься на том, чтобы поддержать свою девушку на премьере её фильма. За последние месяцы ты сделала более чем достаточно для своего продвижения.              Уэнсдей не обращает внимания на то, как подпрыгнул её желудок при слове «девушка», и вместо этого насмехается над последней частью ответа Уимс.              — Я сделала достаточно, чтобы взять трёхлетний перерыв.              — Нет, нет. — Уимс звучит испуганно. — Только не снова, Уэнсдей.              — Шучу.              Нет, не шутит.              Уэнсдей кладёт трубку, когда стоящий перед ней охранник направляет её к дверям кинотеатра, в котором идёт показ фильма Энид.              Она бросает короткий взгляд назад: Энид оказалась в толпе интервьюеров, как только они появились на красной дорожке. Уэнсдей, очевидно, осталась невредимой, поскольку её техника уклонения от назойливой прессы была отработана до совершенства, но Энид, конечно, была слишком мила. Она задержалась на несколько минут, и Уэнсдей воспользовалась свободным временем и укрытием в коридорах кинотеатра, чтобы ответить на телефонный звонок Уимс с новостями о книге.              Теперь Уэнсдей на мгновение запаниковала. Ей не слишком хочется входить в кинотеатр одной.              Её охранник прочищает горло, жестом указывая на вход, и Уэнсдей в отчаянии делает шаг вперёд, готовая…              — Детка, подожди!              Уэнсдей снова поворачивается, и вот уже Энид спокойно идёт по коридору на пятисантиметровых каблуках, а её фирменная улыбка на лице становится ещё ярче, когда она застаёт Уэнсдей на пороге.              — Привет, — приветствует она, задыхаясь, как будто они не пришли на мероприятие вместе за двадцать минут до этого. — Рада, что застала тебя!              Уэнсдей берёт Энид за руку.              — Я тоже.              Она имеет в виду это.              Энид ведёт её к их местам, сияя и приветствуя коллег-звёзд. Когда они садятся рядом, она наклоняет голову и смотрит на Уэнсдей с печальной улыбкой на лице.              Уэнсдей хмурится.              — Что?              — Ничего.              — Энид.              — Ничего. Я просто… просто думаю о том, что в одном из писем мне впервые пришло в голову пригласить тебя именно на это мероприятие.              Скажи честно: если бы я зарезервировала для тебя место на премьере, ты бы пришла?              Уэнсдей хмыкает, проводя кончиком пальца по одному из колец Энид.              Энид наблюдает за ней, а затем поднимает взгляд, чтобы изучить её лицо. Её взгляд глубокого медового цвета с пылким обожанием в нём.              — Подумать только, тогда мы были всего лишь друзьями. Точнее, даже не друзьями — ты, наверное, всё ещё считала меня врагом.              Уэнсдей встречает её взгляд.              — Кто же мы теперь?              — Я твоя, — без колебаний говорит Энид, поднимая руку Уэнсдей и целуя её в костяшки пальцев, — а ты моя. Моя единственная и неповторимая.              Приглушённый свет в театре не может скрыть того, как Уэнсдей смотрит вниз, борясь с застенчивой улыбкой — совсем не похожей на её обычную, она признаёт, но быстро становящуюся привычной. Она беззащитна перед чарами Энид.              — Правда? — спрашивает она, её голос падает до шёпота, когда свет полностью исчезает и начинается первый просмотр.              Энид сжимает её руку.              — Абсолютно.              Уэнсдей сосредотачивается не на фильме на большом экране, а на девушке рядом с ней. Она прослеживает линию челюсти Энид, наклон её носа. Она наблюдает за её улыбкой, за тем, как загораются её глаза, и понимает, что всё сказанное Энид — правда.              (Она держит Уэнсдей за руку, и Уэнсдей чувствует всё).