Чувствовать

      Цзяоцю не нужно смотреть, чтобы видеть, как неуклюже нарезает Моцзе морковь или случайно сдирает ноготь о тёрку в попытках потереть лук; как неловко наклоняется, чтобы понюхать варево в кастрюле или озирается в поисках лопатки, которую опять куда-то засунул впопыхах. Цзяоцю не нужно видеть, чтобы знать, что Моцзе не отходит от него ни на шаг с тех пор, как он ослеп.       Как странно... когда он видел, Моцзе был куда дальше, чем сейчас, когда Цзяоцю мог лишь чувствовать его присутствие.       Ассасин стал мягче, молчаливее. Стал нежнее и тактильнее. Он безропотно подчинялся всем указаниям лиса, когда тот надиктовывал ему рецепты своих исключительно полезных блюд или писал список продуктов и лекарств, чтобы вложить в силиконовые лапки робоптахи-доставщицы.       Им нужно было учиться жить дальше. И по молчаливому обоюдному согласию Моцзе стал его глазами, тенью и проводником.       Цзяоцю сам не ожидал от себя такого спокойного отношения к своему увечью. Сказалась гордость за с честью выполненный долг, и, конечно, поддержка Моцзэ и генерала. Фэйсяо отпустила его, и Цзяоцю с благодарностью принял заслуженный отдых, пообещав обязательно вернуться. В гротах лисьего народа на Яоцине он, впрочем, никогда не был один. — Ещё несколько секунд, и ты переваришь лапшу, — насмешливо растягивая слова, поучал он Моцзэ. Судя по поспешным шагам и грохоту резко переставленного с медных пластин вока, можно было сделать вывод, что ассасин в очередной раз забыл о том, что у него в принципе что-то стояло на плите.              Цзяоцю цокнул языком и потянулся направо, к столешнице, где, как он помнил, оставил палочки. Те тут же оказались в его руках. Лис проворно их перехватил, а второй рукой сжал пальцы Моцзэ в своих. — Не торопись так. Я могу и сам найти их, — тихо сказал он и прикоснулся губами к его ладони. Ещё и ещё раз, пока не нашёл более чувствительной кожей горячий, воспалённый участок между большим и указательным пальцем. — Ты снова обжёгся, Xiao jī. — Да какая разница, — глухо проворчал Моцзэ и вынул руку из-под его губ.       Послышался скрип и звук сбегающей из крана воды. Открылся и закрылся холодильник. Зашуршал пакет со льдом.       Повисло молчание.       Моцзэ тоже был ранен. Истекая кровью, он всё равно вынужден был встать и идти дальше. Он тоже служил их генералу, и тоже пострадал, выполняя свои обязанности.       Цзяоцю не нужно было видеть выражение его лица, чтобы знать, как плотно сомкнуты его губы, а взгляд потерянно блуждает по всем подряд предметам в их доме. Ослепнув, он стал больше полагаться на слух и фантазию. Моцзэ ему представлялся рассеянным и хмурым, нервно перемывающим руки по нескольку раз, потому что уже забыл, что делал это только что. Так всегда было, когда он нервничал. Забытый на плитке вок не был такой уж неожиданностью. — Моцзэ?       По еле заметному теплу у своего бока Цзяоцю понял, что тот мгновенно оказался рядом. — Поцелуй меня, — тихо улыбнулся он.       Моцзэ обнял его, отложив на стол за его спиной пакет со льдом, притянул к себе и зарылся носом в волосы на виске. Такая громадина... Он так сильно вырос... кажется, только что был неуклюжим, ожесточённо сопящим мальчишкой на его руках, со всей тщательностью старавшимся не разглядывать пушистую розовую шерсть на хвосте.       Столько лет прошло...       Моцзэ любил больше объятия, чем поцелуи. Это открытие Цзяоцю сделал совсем недавно — оно буквально пришло к нему вместе со слепотой. Если раньше ассасин вообще старался ни к кому и ни к чему не прикасаться лишний раз, то сейчас то и дело ненавязчиво поглаживал лиса по плечам, волосам или хвосту. Цзяоцю и не препятствовал ему, и не хотел спугнуть внезапным одобрением, озвучив похвалу словами. Он просто подставлялся, как совсем крохотный щенок под эти робкие прикосновения и впитывал любовь Моцзэ через них.       Они вообще стали мало говорить. Цзяоцю вдруг понял, что устал. Раньше подшучивать над ассасином было чем-то обыденным и выходило как-то само собой, а теперь... они перешли на немного другой язык. И лис был не против.       Прохладная ото льда ладонь Моцзэ ощущалась немного влажной даже сквозь ткань домашнего ханьфу, но стоило Цзяоцю только мельком повести плечами от недовольства, и она тут же исчезла с его спины.       Пару секунд они стояли вот так, затем Моцзэ чуть наклонился, соприкасаясь лбом и кончиком носа со лбом и носом Цзяоцю. — Прости меня. — Мы уже обсуждали это.       Конечно, Моцзэ не за мокрую ладонь извинялся и даже не за почти испорченный суп. — У тебя не было выбора. Так было нужно. — Я надеюсь, что мне больше не придётся так выбирать, — выдохнул Моцзэ ему в губы и приник к ним в тёплом, аккуратном поцелуе.       Палочки снова оказались на столешнице и были сдвинуты вместе с холодным пакетом в сторону. Моцзэ с завидной внимательностью подложил руку под поясницу Цзяоцю, чтобы тот не ударился о край, но затем всё равно поднял его на руки и усадил на себя, вынудив обхватить свою собственную талию коленями, а шею — руками. — Я больше никогда тебя не оставлю. — Только с распоряжения генерала. — Только так, — быстро согласился ассасин и снова поцеловал его в губы.       Они застыли в этом неловком, неудобном, но удивительно сладком моменте ещё на несколько минут, прежде чем Цзяоцю усмехнулся ему в рот, оторвался и легонько, играючи подул на его щёки: — Думаю, мы можем отложить ужин.       Моцзэ кивнул, и, уже на пути в спальню, Цзяоцю мог бы поклясться, что смог почувствовать на его лице такую редкую, но нежную улыбку.