icing those hurts

      At first there were too many branches so he cut them and then it was winter. He meaning you. Yes. … Как только они выходят из автобуса, Уилбур раскидывает руки в стороны и вдыхает свежий, бодрящий воздух. — Чувствуешь это, Техно? — спрашивает он. Техно, которому абсолютно наплевать на все, что нравится Уилбуру, просто напевает и подходит к боковому люку, чтобы вытащить свой багаж. — Это запах гор. Чистой зимы и льда. Это запах победы. — Кто-нибудь, напомните Суту, что он хоккеист, а не поэт, — ворчит Шлатт, проталкиваясь мимо него к выходу из автобуса и вытаскивая наушники из ушей. — Я не могу быть и тем, и другим? — Ты не можешь, — Квакити ухмыляется. Затем он набрасывает одеяло Уилбуру на лицо. — Возьми это. Я готов к зиме на Аляске. Уилбур перекидывает одеяло через руку и получает удовольствие, наблюдая, как Квакити стоит в снегу целых три секунды, прежде чем его начинает бить дрожь. Он дрожит так, словно вот-вот взлетит на Луну. — Ладно, я ошибся, — говорит он, стуча зубами, — верни мне одеяло. — Нет, — ухмыляется Уилбур, сжимая его крепче. — Оно мне нравится. Ты бросил его в меня. Теперь оно мое. — Уилбур- — Квакити- — Эй, — начинает Техно, швыряя свой чемодан на снег, привлекая их внимание. — Идите забирайте свои вещи. —Да, — говорит Шлатт, проходя мимо с рюкзаком за спиной, — кто последним зарегистрируется, тот получает худший номер. Квакити ахает, вскакивает, вырывает одеяло из рук Уилбура и чуть не падает в яму, бросаясь за своим чемоданом. — Я больше никогда не буду жить в одной комнате со Шлаттом. Он храпит, как гребаный дракон. — Это называется быть мужчиной, Квакити, иди на хуй! — Мужчиной, которому нужна пересадка легких! — Кто-нибудь собирается разбудить Джорджа и Сапнапа? — кричит Фил, чуть прихрамывая вылезая из автобуса и разминая конечности. Уилбур нахально подает ему руку, но Фил отталкивает его. — Я заставлю тебя катать круги, Уилбур, не испытывай меня. Только то, что ты олимпийский чемпион, не значит, что я не могу позвонить твоей матери. — Тренер, не звони маме! — возмущается Уилбур. — Слушай, я разбужу Сапнапа. Но Джорджа… Я имею в виду, он буквально может убить меня, если я его разбужу. — Хорошо, — бормочет Техно. — Я слышал это. К счастью, Сапнап просыпается легко… …и громко, что помогает проснуться и Джорджу. Уилбур все еще боится этого парня. Даже в толстовке и с тремя одеялами на плечах он выглядит так, будто готов уложить Уилбура. — Уилбур, — начинает Джордж. — Джордж, — Уилбур нервно смеется. — Доброе утро, мы в деревне. Шлатт угрожает отобрать лучшие комнаты. Я решил, что ты не захочешь, чтобы это произошло. Сапнап резко садится. — Подожди, мы уже здесь? Приехали? — он протискивается мимо Уилбура и идет по проходу. — Ну же, Джордж, я хочу увидеть других спортсменов, пошли, пошли! Джордж свирепо смотрит на Уилбура, и Уилбур смущенно улыбается. Затем он встает, собирает свои вещи и выходит вслед за Сапнапом, не оглядываясь, так что Уилбур считает это огромной победой. Когда Уилбур выпрыгивает из автобуса, Квакити уже прилип к руке Сапнапа, впитывая его тепло, а Шлатт, несмотря на все свои громкие речи, стоит у двери и ждет, когда Фил проведет их всех внутрь. — Чувак, Кью, зацени, эти ребята керлингисты, — говорит Сапнап, когда они заходят внутрь, спасаясь от холода. Уилбур снимает с головы шапочку и стряхивает снежинки с волос. — Керлинг — это, типа, самый непонятный спорт в мире. — Нет, шахматы непонятнее, — возражает Квакити. — Для тебя, может быть, — замечает Техно. Квакити корчит ему рожу. Уилбур фыркает. Затем за его спиной кто-то прочищает горло. Уилбур поворачивается, как и остальные члены его команды, и видит стоящего там мужчину в длинном синевато-сером пальто. У него наушник в ухе и сумка за спиной, и он выглядит совершенно не заинтересованным шестью хоккеистами, каждый из которых выше и крупнее его. — Извините нас, — усмехается он, обводя их взглядом, как будто они ничего не значат. Уилбур немедленно отступает назад и только тогда замечает ребенка, стоящего позади мужчины. На нем пальто в тон, аккуратные ботинки, а к сумке, как трофеи, привязаны начищенные коньки. Когда они вдвоем проходят мимо, кажется, что воздух с улицы следует за ними, холодный и неумолимый, заставляя Квакити снова задрожать. Даже Уилбур, который любит холод, чувствует легкий озноб. Этот ребенок, его походка, высоко поднятый нос и пронзительные голубые глаза, устремленные вперед, как будто он их даже не видит, — все это нервирует Уилбура. Он чувствует себя не в своей тарелке. — Фигурист, — замечает Техноблейд, как только они оба оказываются вне пределов слышимости. — Фу, — стонет Сапнап. Квакити пытается еще глубже зарыться в его куртку. — Чопорные сучки. — Это ребенок, — поправляет Уилбур. — И ты его даже не знаешь. Кроме того, люди думают, что ты просто большой тупой качок, когда видят тебя в первый раз. — И они, как правило, правы! — шутит Шлатт, хлопая Сапнапа по руке. Фил вздыхает и встает между ними, прежде чем они успевают начать. — Пойдемте зарегистрируемся, хорошо? — говорит он. — Отойдите в сторону от двери, на всякий случай. Уилбур следует за ними, но его мысли возвращаются к молодому фигуристу со спокойными голубыми глазами и к тому, как его взгляд ни разу не отклонился, когда он проходил мимо.

***

Техно должен признать, что он немного насторожен и нервничает, когда Уилбур слишком долго молчит, но как только они регистрируются и устраиваются, он снова становится самим собой: возбужденным, улыбающимся и придающим большое значение всему, что они видят. — Это Олимпийские игры, Техно, — говорит Уилбур, когда поднимает эту тему. — Почему бы мне не радоваться? И это правда — Техно не может с этим поспорить. Остальные члены команды тоже взволнованы, и это чувство сохраняется до самого утра, когда они готовятся к своей первой тренировке на олимпийском тренировочном катке. Завтрак, как обычно, проходит шумно и хаотично, и ситуация только усугубляется тем, что Сапнап, местный экстраверт, приглашает других игроков присоединиться к ним. — Ребята, ребята, это Ранбу и Таббо, — представляет их Сапнап, подзывая к себе. — Вот, придвиньте этот стол поближе, да. Эти ребята сноубордисты. Разве это не чертовски круто? — Сапнап, — говорит Уилбур, — ты сноубордист. — Да, но они олимпийские спортсмены. Уилбур снова просто смотрит на него. — Привет, — машет рукой тот, на ком охотничья зеленая шапочка. Она такая большая, что постоянно сползает вниз, закрывая глаза, поэтому ему приходится подтягивать ее, чтобы видеть. — Ты собираешься есть эти вафли? Техно приподнимает бровь. Парень рядом с ним, тот, что повыше, хватает Таббо за плечо и не дает ему взять еду. — Извини, прости его. Он думает своим желудком. Привет, я Ранбу. Я катаюсь на сноуборде. Иногда. — Иногда? — спрашивает Техно. — И поэтому ты на Олимпиаде. — Да, я до сих пор не совсем понимаю, как это произошло, — Ранбу смущенно смеется. — Здесь все такое большое. — И все такие старые, — жалуется Таббо. Каким-то образом, без их ведома, Таббо ухитрился стащить вафлю и с удовольствием ее жует. Сапнап подавляет смех. — Ну, не все, я полагаю — думаю, парень в нашей комнате нашего возраста. Но он может быть и младше. Уилбур оживляется. — Он катается на коньках? — Ага, катается. У него эти дурацкие коньки и все такое, — объясняет Таббо, — хотя он тихий. Мы пытались с ним поговорить, но… — Но? Техно бросает еще один взгляд на Уилбура. Кажется, тому не терпится побольше узнать об этом ребенке. Это должно быть нечто большее, чем просто обычное любопытство. Таббо пожимает плечами. — Он тихий. И мало разговаривает. Я думаю, он занят. — Или, может быть, — начинает Сапнап, — он думает, что лучше тебя. — Что ты имеешь против фигуристов, чувак? — спрашивает Ранбу. — Ты ненавидишь блестки или что-то в этом роде? — Нет, нет, я понимаю, — возмущается Шлатт. — Фигурное катание — это просто балет на льду. Скучное дерьмо, я не знаю, как люди это смотрят. — Шлатт просто бесится, потому что не может танцевать на обычной площадке, не спотыкаясь о собственные ноги, — язвит Джордж. — Его большой тупой мозг знает только то, как атаковать. Шлатт свирепо смотрит на него, но ничего не говорит — и снова Джордж выигрывает. Звание — это все, и человеку, который выигрывает каждую схватку, которую он затевает на льду, никогда по-настоящему не бросают вызов. — Я не думаю, что он заносчивый, — тихо говорит Ранбу. — Многие люди ведут себя тихо. Он не разговаривает. Я не знаю, это странно. Но, возможно, я ошибаюсь. Думаю, мы никогда не узнаем, если он нам не скажет. Сапнап открывает рот, вероятно, чтобы сказать какую-нибудь глупость, но Техно, краем глаза заметив, как Уилбур нахмурился, подталкивает его локтем, чтобы он заткнулся, и пододвигает к нему тарелку. Вафля всего одна, но Сапнап все равно берет ее.

***

Томми не идет завтракать. Он просыпается раньше всех — без будильника, потому что его соседи по комнате еще спят, а он не хочет их будить, — потягивается, берет коньки и протеиновый батончик и отправляется на каток. Он не разговаривает со своим тренером, на самом деле, его тренер, вероятно, еще спит. Его тренер, вероятно, приготовит вкусный теплый завтрак и спустится вниз, когда сочтет нужным. Но все равно, он будет ожидать, что Томми выполнит свои упражнения. Итак, он делает то же самое, что и всегда, когда кто-то чего-то от него ожидает, — исполняет. От либелы до колечка. Снова, и снова, и снова. После каждого упражнения он переходит в скольжение, чтобы дать себе полсекунды на передышку. Когда ветер обдувает его щеки, Томми проглатывает холодный воздух, надеясь, что это успокоит его желудок. Он работает, работает и работает, пока у него не немеют пальцы, а потом надевает перчатки и повторяет все еще десять раз. Томми огибает каток, чтобы сделать еще один заход, когда замечает группу парней в спортивной форме, проходящих через дверь. Они одеты в красно-черное, в руках у них хоккейные коньки и спортивные сумки. — Эй! — кричит один из них — тот, у которого лохматые черные волосы стянуты сзади красной лентой. — Сейчас наше время на катке, чувак. Кем ты себя возомнил? Томми напрягается, едва сдерживаясь, чтобы не выскочить обратно на лед. Затем другой парень, с розовыми волосами, подходит и кладет руку ему на плечо, подталкивая его обратно. — Здорово катаешься, парень. От этого комплимента у Томми внутри все переворачивается. Но, тем не менее, он стоит прямо, отталкиваясь ото льда и направляясь к воротам так быстро, как только может. Когда он выходит, его ноги, как всегда, дрожат от переутомления, и ему приходится хвататься за край катка, чтобы не упасть вперед, но сейчас он к этому уже привык. Он роется в своей сумке, но, услышав насмешку и раздраженное бормотание кого-то из группы, вздрагивает. Слишком медленно, думает он. Он мешает, он слишком медлителен и доставляет неудобства. Как всегда. Он поворачивается, собираясь выбежать из комнаты, его вот-вот вырвет, когда мужчина с розовыми волосами снова заговаривает, протягивая руку, но не дотрагиваясь. — Эй, — он хмурится, и кажется почти обеспокоенным, — ты в порядке? Ты кажешься… — В порядке, — он отрывисто кивает, и его голос хриплый от долгого бездействия. — Я… Хорошо потренировался. Затем он уходит, проталкиваясь сквозь них, не прикасаясь, не обращая внимания на провожающие его взгляды. В ту секунду, когда он выходит из манежа, он практически летит в ближайший туалет, перед глазами все плывет. Он вваливается в первую кабинку и падает на колени, переваливаясь через унитаз. Его тошнит, потому что он ничего не ел, его тошнит от общения, его тошнит от нахождения здесь. Все такое большое и яркое и слишком, слишком хорошее для него. Он не может этого сделать. Он уже не может этого сделать. Он понимает это, и все остальные тоже скоро поймут. Он — ходячий предупреждающий знак. Какое-то время Томми сидит на холодном кафельном полу, дрожа. Все вокруг холодное, и он не чувствует своих пальцев. Единственное, что он знает наверняка, это то, что в груди у него клокочет тревога, а это всего лишь второй день. Боже, думает он про себя, когда же это закончится? Томми дает себе еще один миг слез, нервов и страха, позволяет себе на мгновение расстроиться, прежде чем затолкать это подальше. Еще глубже. В самые глубины души. Он здесь ради золота. Ничего больше. Ему это нужно.

***

      He likes the feel of the coffee pot. More than the hacksaw? … — Если ты так и будешь сидеть до конца этих игр, то все будет как в Австралии, Бу, — замечает Таббо, натягивая толстовку Ранбу на голову и зевая. — Хватит вспоминать Австралию, Таббо, — говорит Ранбу. Его голос звучит приглушенно, потому что он чистит зубы в ванной, но Таббо знает его достаточно хорошо, чтобы расслышать нотку довольного смущения в его тоне. — Ты заговариваешь об этом, только когда чего-то хочешь. — Ну, да, я хочу, чтобы у нас были одинаковые золотые медали, — Таббо плюхается на свою кровать. Он задумчиво смотрит на пустую сторону Томми. — Ожерелья дружбы, понимаешь? Ранбу бормочет что-то, чего Таббо не может разобрать, но это не имеет значения, потому что дверь их комнаты открывается и входит Томми. Почти комично, как быстро между ними воцаряется тишина. Если бы это был Таббо, он бы сразу понял, о чем они говорят, но это не так, это Томми, поэтому он скользит по комнате, как по льду. Таббо замечает, что он похож на ледышку. Каждое движение медленное, осторожное, грациозное и сдержанное. Он как будто следит за тем, как ходит, контролирует себя. Это завораживает. Таббо задается вопросом, был ли он когда-нибудь несдержанным в своей жизни. Был ли он когда-нибудь свободным. Ранбу высовывает голову из ванной, на подбородке у него следы зубной пасты. — Привет! Томми вздрагивает, явно не ожидая такого приветствия. — Ой. Эм, привет, — говорит он в ответ тихо и нервно. — У тебя тут… — его голубые глаза мечутся от Таббо к Ранбу. — Там немного… Томми неопределенно жестикулирует, и Ранбу растерянно моргает, глядя на него. — Зубная паста, — заканчивает он. — Прости. Просто… Ранбу краснеет. Проводит рукой по подбородку. Затем он улыбается, такой большой и глупый, как будто ничего не случилось. Таббо ласково фыркает — его глупый, дружелюбный, привлекательный лучший друг. На самом деле, слишком милый для его же блага. — Уже довольно поздно, мы не видели тебя за ужином. Ты куда-то уходил? — спрашивает Ранбу. Томми не отвечает сразу, и Ранбу слегка морщится. — Я имею в виду, не то чтобы мы следили за тобой или что-то в этом роде, мы бы никогда… И ты сам по себе, так что, если бы ты хотел остаться в стороне, мы бы ничего не сказали об этом. — Заткнись, Ранбу, — Таббо вздыхает. Ранбу затыкается. Томми снова настороженно переводит взгляд с одного на другого. — Уходил? В смысле, из деревни? — Ранбу кивает. — О. О, нет. Нет, просто никто не ходит на каток во время еды, так что я просто… Я хотел немного потренироваться, понимаешь? — А, — кивает Ранбу. Повисает тихая пауза. Томми, если это вообще возможно, напрягается еще больше. Ранбу начинает нервничать, и Таббо внезапно приходит странное осознание того, что он самый эмоционально подготовленный человек в комнате, способный вести нормальную беседу. Блять. — Хэй, — выпаливает он. Томми встречается с ним взглядом, а затем отводит взгляд влево. Таббо не утруждает себя погоней за ним. — Знаешь что? Тебе стоит позавтракать с нами завтра. Ты можешь посидеть с нами. Мы не такие скучные, какими кажемся, поверь мне. Мы даже подружились с этими хоккеистами — думаю, с ними все в порядке. Томми моргает. — Что? — Один из них — настоящая заноза в заднице, но хоккей близок к тебе, — продолжает Таббо, замечая удивление на лице Томми, но не задерживаясь на нем. Сюрприз. Чему удивляться? Хоккеистам? Тому, что с ними двоими не скучно? Чему он мог удивиться? — И у них действительно отличные вафли. Мне очень понравились. Конечно, я сноубордист, и, готов поспорить, что ты никогда раньше не завтракал со сноубордистами. Мы едим так, словно умираем. Пир перед тем, как мы поднимемся на гору. — Подожди, — говорит Томми. — Подожди, ты… о, ты приглашаешь меня позавтракать с тобой. Таббо останавливается. Он смотрит на Ранбу. Томми тоже. Ранбу кивает, и Таббо тоже кивает. — О, — говорит Томми. — О. Ах. внезапно многое начинает обретать смысл. Томми был удивлен, что его пригласили. Господи. Томми, кажется, воспринимает приглашение Таббо лучше, чем Таббо воспринимает это новое знакомство со своим соседом по комнате, потому что он улыбается — не совсем улыбается, но что-то очень, очень похожее на улыбку. Хмык удивленного веселья. Это «да». Когда Таббо снова смотрит на Ранбу, тот гордо поднимает вверх большой палец. — Тогда завтра, — подтверждает Таббо, кивая. — Завтрак. Томми кивает, затем собирает свои вещи и проскальзывает мимо Ранбу в ванную, чтобы переодеться. Льдинка в движении. Таббо прищуривается. Он решает, что хочет увидеть Томми оттаявшим. А Таббо всегда получает то, что хочет.

***

Больше всего Сапнапу нравится быть хоккеистом — помимо того, что он и его команда достаточно хороши для участия в Олимпийских играх, — потому что он может путешествовать с ними по всему миру и заниматься любимым делом. Он любит лед, коньки, клюшку. Ему нравится просыпаться в совершенно новом городе, поселении, штате, стране. Ему нравится, что воздух здесь другой и все вокруг постоянно новое. Все кажется ему вторым шансом. Все блестит, и он может взять свою команду — своих братьев — и открыть это для себя. — Нет, нет, нет, — говорит Шлатт, отвлекая Сапнапа от его мыслей. — Нет. Слушай, если что, мы бы ушли отсюда и нашли какую-нибудь вечеринку на Аляске. Они должны тут быть. Это Аляска. Джордж пристально смотрит на него. — Ты тупой. — То, что я в команде домоседов, не значит, что я собираюсь стать одним из них, — громко говорит он, и Сапнап закатывает глаза. — Заткнись, Шлатт, — издевается Сапнап, — я обиделся на это. Большое оскорбление. Ты же знаешь, что я тусуюсь. — Ты, по сути, женат, — возражает Шлатт. — Вечеринки с тобой — это совсем другое. Это гребаный облом, чувак. Техно, сидящий напротив него и поедающий чернику, глубоко и раздраженно вздыхает. — Я отправлю вас всех туда, откуда вы пришли, если вы не заткнетесь. — Фу, — моргает Сапнап. — Кто-то не выпил свой кофе. — Часовые пояса, — бормочет он. — Почему они реальны? Знаешь, время — это выдуманная человечеством концепция. В нем нет никакого смысла. Бог нереален. Мы все умрем. — Вот, вот, — говорит Джордж, поднимая стакан с апельсиновым соком в качестве тоста. Шлатт с ужасом смотрит на них обоих. В этот момент подходит Уилбур с тарелкой, полной яиц, бекона и картофельных оладий. Он ставит чашку с дымящимся черным кофе перед Техно и садится. — Чертовски вовремя, Сут, — говорит Шлатт, все еще настороженно наблюдая за Техно. — Капитан становился экзистенциальным и нигилистичным. Уилбур, поднимая кружку, косится на Техно. — Он начал говорить об Искусстве войны? — Нет, нет, пока мы в безопасности. — Ладно, хорошо, — Уилбур улыбается. — Как вам спалось? Лучше бы хорошо, потому что сегодня я хочу кататься кругами. — Ешь свои яйца, урод, — говорит Квакити, который до сих пор был необычно тих. Он лежит, откинувшись на спинку сиденья, запрокинув голову и прикрыв глаза рукой. — Я уже устал от этого. Здесь всегда так холодно, а потом нам придется выходить на лед? — Когда ты стал хоккеистом, — начинает Джордж и замолкает в ожидании. Молчание становится очень осуждающим. — Мне нравится бить всякую хрень палкой, отвали. — Ладно, но ты живешь в одной комнате с Сапнапом, человеческим обогревателем, — замечает Уилбур. — Будь благодарен. — Уилбур, — устало вздыхает Квакити. — Квакити, — передразнивает Уилбур. Сапнап игнорирует их, замечая двух сноубордистов, которые стоят у входа в столовую и растерянно озираются по сторонам. Они стоят рядом, склонив головы друг к другу, и шепчутся между собой, явно чего-то ожидая. — Эй! — громко говорит Сапнап. Многие головы поворачиваются к нему, и Техно стонет, но ему все равно. — Привет, Ранбу! Табстер! Садитесь с нами! Ранбу густо краснеет, но Таббо — и Сапнап знал, что ему нравится этот парень — хватает Ранбу за запястье и тянет к столу. — Что вы двое делали, просто стояли там, как будто не знаете нас? — спрашивает Сапнап, приподнимая бровь, когда Ранбу вытягивает шею, чтобы посмотреть туда, откуда они пришли. — Мы кое-кого ждали, — вздыхает Таббо, садясь. Он видит Квакити. — Этот парень мертв? — Нет, — отвечает Квакити. — Хотел бы, но нет. — Понятно, — кивает Таббо. — Продолжай. Он, к огромному удовольствию Сапнапа, протягивает руку и берет несколько ягод черники с тарелки Техно. Никакого беспокойства по поводу огромных плеч Техно и его устрашающего внешнего вида. И, конечно же, Техноблейд только вздыхает. — Спасибо, отличные ягоды. — Мы ждали нашего соседа по комнате, — объясняет Ранбу, неодобрительно глядя на Таббо. — Томми. — Фигурист? — спрашивает Шлатт. — Мы видели его на льду на днях. Он крутился и все такое. Он был похож на волчок или что-то в этом роде — от одного взгляда на него меня чуть не стошнило. Я никогда не пойму этот вид спорта. — Он был хорош, — многозначительно говорит Уилбур. — Он был груб, — поправляет Сапнап. — Техно сделал ему комплимент, а он даже ничего не ответил. — Ну, честно говоря, — наконец заговорил Техно, — он выглядел так, будто его вот-вот стошнит. Так что я прощаю его за это. — Подождите, — хмурится Ранбу. — Разве вы, ребята, не тренируетесь днем? — Ага, — гордо кивает Сапнап. — Наш слот с двенадцати до трех. Но Ранбу не улыбается. — Он пришел вчера вечером после десяти, сказал, что только что вышел со льда. У Уилбура дергается глаз. — Да, но вчера вечером он сказал, что пойдет с нами позавтракать, а когда мы проснулись, он уже ушел. Мы уже проверили каток и все остальное, но его нигде не было. — Вы пытаетесь подружиться с этим парнем? — недоверчиво спрашивает Сапнап. Он не понимает, зачем они тратят свое время. — У него явно есть дела поважнее. — Ты не видел его вчера вечером, — внезапно говорит Таббо. — Он был… он выглядел… я, блядь, не знаю. Но это было нехорошо. Уилбур, сидящий напротив него, бледнеет. — Кто-нибудь хочет знать, что я думаю? — громко спрашивает Квакити. — Нет, — отвечает Шлатт. — Очень жаль. Я все равно собираюсь сказать вам, — Квакити садится и поправляет шапочку. — Я думаю, что он не заносчивый. Возможно, он здесь просто для того, чтобы соревноваться, понимаете? Он молод и участвует в Олимпийских играх. Возможно, он нервничает. — Нет, нет, — усмехается Сапнап. — Дети не просто так не веселятся. Он в совершенно новом месте и не исследует ничего, кроме катка? Звучит неправдоподобно. — Может, он прилежный, — Джордж пожимает плечами. — Мы видели его вчера. Может, он просто хочет быть лучшим. — Лучшим, — ворчит Шлатт. — Он крутится на льду в костюме. Неужели это так сложно? — Заткнись, Шлатт, — говорит Джордж. — Ешь свой омлет. Шлатт затыкается и ест свой омлет. — Почему бы кому-нибудь просто не пойти и не выяснить, заносчивый он или нет? — выпаливает Уилбур. — Я имею в виду, если Ранбу и Таббо здесь говорят, что он не- — Что правда, — говорит Таббо. — Тогда достаточно просто поговорить с ним, чтобы убедиться в этом. Шлатт говорит с набитым яйцом и помидорами ртом: — Звучит так, будто ты только что вызвался добровольцем, Сут. Лучше поторопись. Я ставлю на это все — я только что решил. Держу пари, что этот парень — чопорный маленький придурок. — Вы ставите? Шлатт достает скомканный лист бумаги и разглаживает его на столе. Техно бросает на него взгляд. Он явно не одобряет этого, но все, что он делает, это потягивает кофе — Сапнап практически слышит, как он думает, что еще слишком рано для этого. — Кто за то, что он заносчивый? — спрашивает он, оглядывая сидящих за столом. Сапнап поднимает руку — он здесь один. — Хорошо, я и Сап. Что скажешь, Квакити? Джордж? — Я люблю деньги, — пожимает плечами Джордж. — Я думаю, он здесь только для того, чтобы выигрывать. — То же самое! — щебечет Квакити. — Не вмешивай меня в это, — вздыхает Техно. — Я практически на мели. — Ты профессиональный спортсмен с мировым именем, — замечает Сапнап. Техно только пожимает плечами. — Все еще на мели. — А маленькие сноубордисты не могут присоединиться, — говорит Шлатт. — Они предвзяты. — Мы правы, — твердо говорит Таббо. — Ага, как скажете, — затем Шлатт поворачивается к Уилбуру, который выглядит раздраженным. — Сут? Ты присоединяешься к нам или ты тоже разорившаяся сучка? Уилбур поджимает губы, а затем усмехается. — Отлично. Как бы то ни было, ставлю десятку на то, что этот парень всего лишь ребенок. Для справки — меня заставили. Вы все отстой — кроме вас двоих. Таббо, Ранбу, вы очаровательны. Ранбу сияет. — Ну, давай, Уилбур, — говорит Сапнап. — Найди фигуриста и посмотри, что с ним не так. Уилбур показывает Сапнапу язык и уходит.

***

Уилбур ищет везде, где только может придумать — на улице, на катке, в комнате отдыха, в медицинском центре. Его нигде нет. Чем дольше он ищет, тем больше ему кажется, что его послали по ложному следу без всякой на то причины. Типа, что? Он собирается пойти и найти этого парня, и их жизни внезапно изменятся? Уилбур так не думает. Этот парень, должно быть, просто парень, и если Уилбур заговорит с ним о пустяках, это, скорее всего, просто выведет его из себя. Но это неважно, все что угодно, чтобы доказать, что Шлатт и Сапнап ошиблись. (И чтобы избавиться от неприятного ощущения, которое возникло у него в отношении фигуриста с того самого момента, как Уилбур впервые увидел его. Ему просто нужно доказать, что он ошибается. Он не хочет быть правым в этом вопросе). Повинуясь внезапному порыву, он решает заглянуть в студии, где есть все необходимое для отдыха, например, тренажерные залы, бассейны и игровые комнаты. Его нет ни в бассейне, ни в тренажерном зале. Уилбур уже готов сдаться, когда понимает, что в самом конце коридора есть студия. Как раз в тот момент, когда Уилбур направляется туда, оттуда выходит мужчина, тренер, которого он видел в первый день. Он разговаривает по телефону, говорит грубо, раздраженно, таким тоном, что Уилбур проскальзывает мимо него, уступая дорогу, чтобы не столкнуться с его гневом лицом к лицу. — Нет, — говорит он. — Нет, ребенку нужно учиться. Да, именно это я, блядь, и пытаюсь ему втолковать. Это больше не его маленький замерзший пруд. Если он, блядь, упадет теперь, то утонет. Никто не придет спасать его задницу… Уилбур замолкает, когда мужчина проходит мимо него. Он останавливается, оборачивается и смотрит ему вслед. Уилбур уже без слов понимает, что это за человек. Уилбур знает таких, как он. Тренеры, которые держат своего игрока в ежовых рукавицах. Уилбур не хочет находиться где-либо рядом с ним. Он встряхивается и поворачивается, чтобы зайти в студию, но вынужден остановиться. Это обычная танцевальная студия со станками , аккуратным деревянным полом и зеркальными стенами. Здесь все чисто, аккуратно и ново, а посреди всего этого, на полу, подтянув колени к груди и прижав ладони к лицу, сидит ребенок. Он тих, но Уилбур может сказать, что он плачет. Его плечи дрожат. Уилбуру этого достаточно, чтобы понять, что он не просто заносчивый тип. Ему следовало бы молча опустить голову и пойти обратно по коридору, оставить его наедине с тем, что причиняет ему боль, но Уилбур не может. Он не может. (Теперь это больше, чем просто ноющее внутреннее беспокойство — это реальность. Он не может просто оставить все как есть. Только не он. Как он может?) — Привет, — тихо произносит Уилбур. Томми вздрагивает. Поднимает взгляд. Его щеки покраснели, а глаза — самые яркие голубые глаза, какие Уилбур когда-либо видел. — …Привет, — он быстро вытирает щеки, пытаясь выглядеть презентабельно. — Извини, я просто… Его голос затихает. Ему нечего сказать. Уилбур понимает. — Что это за комната? — спрашивает Уилбур, делая шаг вперед и оглядываясь по сторонам. Он притворяется, что не замечает, как Томми приводит себя в порядок, пока он ходит по комнате. — Я пытаюсь сориентироваться здесь, но это похоже на лабиринт. Все ведет куда-то еще. — Эм, да, — тихо говорит Томми. Он грациозно поднимается на ноги. Уилбур должен отдать ему должное, когда он оглядывается, он даже не может сказать, что мальчик только что плакал. То есть, если бы Уилбур не увидел, как это происходит прямо у него на глазах. — Это танцевальная студия, — заканчивает он. Ребенок избегает смотреть в зеркало. Уилбур хмурится. — О, так значит ты фигурист, — говорит он. Томми коротко кивает. — Это имеет смысл, не думаю, что кто-нибудь из сноубордистов стал бы танцевать в качестве тренировки. Томми слегка вздрагивает при упоминании о сноубордистах, и Уилбур видит, как он напрягается, практически чувствует, что он вот-вот замкнется в себе, поэтому просто выпаливает первое, что приходит в голову. — Какого это? — Томми растерянно моргает. — Заниматься фигурным катанием? — уточняет Уилбур. — Я имею в виду, я играю в хоккей, поэтому знаю все о том, как кататься на коньках и быть спортсменом, но фигурное катание для меня загадка. Я имею в виду, все прыжки выглядят одинаково, так что я понятия не имею, как судьи вообще могут их оценивать. — Ну, — начинает Томми, засовывая руки в рукава, как черепаха. — Это немного сложно объяснить, но лучше всего я могу выразить это так: фигурное катание похоже на вязание. Каждый стежок индивидуален, и когда ты выполняешь упражнение, ты демонстрируешь свой шарф. Ты хочешь, чтобы он выглядел как можно более безупречным. Не так, будто ты выполняешь кучу разных движений, а как будто все это — одно движение. От взмаха пальцев рук до кончиков пальцев ног. Все имеет значение. Уилбур никогда не слышал, чтобы он говорил так много за раз, и никогда еще он не был таким расслабленным и открытым. Но все же Уилбур замечает, что он не выглядит счастливым, когда объясняет это. Он говорит об этом чисто технически, как будто в этом нет никаких эмоций. Как будто он слышал, как кто-то другой говорил это, и просто повторяет то, что слышал много раз раньше. Это красиво, но пустота на его лице почти ужасает. Уилбур снова обнаруживает, что нервничает. Ни один ребенок не должен рассказывать о спорте, которым он занимается, так отстраненно. — Я пытался выполнить эту деталь, этот стежок, — продолжает он, немного расстроенный, — но у меня не получается. Недостаточно хорошо. Недостаточно хорошо, думает Уилбур, или не идеалено? — Покажи мне, — говорит он вместо этого, и Томми хмурится. — Показать? Что ты имеешь в виду? — Покажи мне. Покажи мне движение, которое ты пытаешься сделать. — Но я… — Томми обрывает себя, проглатывая то, что собирался сказать, разочарованно поджав губы. — Почему? — Мне любопытно узнать, — Уилбур пожимает плечами. О тебе. Об этой грусти, которая давит на тебя. О том, что она, кажется, окутывает тебя, словно туман. — А еще я люблю кататься на коньках. Не фигурное катание, конечно, но… ты знаешь. Я всегда стремлюсь побольше потренироваться. — Ты хочешь, чтобы я… Научил тебя? — нерешительно спрашивает он. — Почему бы и нет? Разве это не признак мастера? Человек, который может учить, знает материал от начала и до конца. Тебе это тоже поможет научиться, да? Томми отводит взгляд в сторону, размышляя. Он выглядит обеспокоенным, пытаясь мысленно оправдать это. Пытаясь оправдать то, что ему просто хотелось немного развлечься. Возможность отказаться от практики обходится дорого. — Это… Было бы неплохо. Да. — Круто! — восклицает Уилбур, торопясь заговорить, прежде чем Томми успеет передумать. — Встретимся на катке сегодня вечером после ужина. Возможно, нам придется проникнуть внутрь тайком, но, знаешь, это легко. — А что, если у нас будут неприятности? — спрашивает Томми, и это очаровательно, как его голос становится тише, а глаза расширяются, как будто он никогда в жизни не нарушал правил. — У нас не будет неприятностей, если нас не поймают, — Уилбур ухмыляется. Томми выглядит совершенно испуганным.

***

He wants to be tender and merciful. That sounds overly valorous. Sounds like penance. And his hands? … Каток в твоем распоряжении, — говорит Сапнап, расхаживая по площадке с клюшкой в руке и с раздражающей самоуверенной ухмылкой на лице. — Иди ко мне, Джордж. Джордж собирается подраться с ним на трибунах. — Не убивай Сапнапа, — предупреждает Квакити. Он все еще надевает коньки, пытаясь завязать шнурки. Технически они не тренируются. Им просто стало скучно, и они решили прийти сюда, пока Шлатт и Техно были в спортзале, а Уилбур был неизвестно где. Но то, что Джордж просто валял дурака, не значит, что он не может уничтожить Сапнапа на месте. — Я собираюсь убить его, — говорит Джордж. — Я действительно, действительно собираюсь. Сапнап показывает Джорджу язык, и это становится последней каплей. Он уже готов вылететь на лед и избить его, как тряпку, но дверь катка открывается. — Я так и думал, что вы все будете здесь, — говорит Уилбур, подбегая, немного запыхавшись. — Мы устраиваем драку, или что? — Где ты был? — спрашивает Сапнап, и Джордж догадывается, что сейчас он не может просто так напасть на этого человека — не тогда, когда он смотрит совсем не в ту сторону. Как это раздражает. — Ты так и не написал, вернешься ты или нет. — Я узнал об этом парне, — говорит он. Квакити протягивает руку, и Уилбур инстинктивно поднимает его на ноги. — Он не заносчивый. Лицо Сапнапа вытягивается. — О нет. — О да, — ухмыляется Квакити. — Деньги идут ко мне, и я буду чувствовать себя охренительно, когда получу их. — Откуда ты знаешь? — спрашивает Джордж, потому что, как бы он ни любил деньги, еще больше он любит, когда вещи имеют железные доказательства. Получать деньги всегда лучше, когда это абсолютно честно. — Он собирается научить меня фигурному катанию, — пожимает плечами Уилбур, но даже он не может сдержать легкой улыбки. — Я собираюсь танцевать на льду. — Как мы так быстро перешли из пункта А в пункт Б? — спрашивает Сапнап. — Я имею в виду, у вас с ним был всего один разговор. Один. Теперь он учит тебя совершенно новому виду спорта? Уилбур немного успокаивается, его взгляд падает на отметины на льду. — Ну, — медленно начинает он, — он не… я думаю, что он немного… — Не торопись, Уил, — произносит Квакити, и Сапнап решительно кивает в знак согласия. Джордж с трудом сдерживает улыбку. Как бы они ни ругались друг с другом… — Его тренер, — наконец говорит Уилбур. — Тот парень, которого мы увидели, когда только приехали сюда? Вы, ребята, помните его? — Тот, который сказал нам убираться к черту с дороги, иначе он растопчет нас своими маленькими коньками? — Сапнап фыркает. — Да, я помню. — Ну, я наткнулся на него. То есть, не совсем, потому что он уходил, но… Я не знаю. Когда я вошел в комнату, ребенок… Плакал. — Плохой тренер, — тихо говорит Квакити, и Джордж ничего не может с собой поделать, его пальцы крепко сжимаются на бортике катка. Только одна вещь по-настоящему бесит Джорджа. Хулиганы. Тренеры, дети или олимпийским спортсмены, как он. Не имеет значения. Они все отстой. — Я не слышал, чтобы он что-то говорил Томми, но… — Уилбур вздыхает, проводя рукой по волосам. Квакити цокает языком, затем лезет в свою сумку и достает шапку. — Спасибо. Это не кажется мне чем-то хорошим. Совсем. Двери снова открываются, и на этот раз в них входит их тренер. — Ладно, хорошо, — говорит Фил. — Я видел Шлатта и Теха в спортзале, но подумал, что вместо них здесь будете вы, ребята. — Это то, что сказал Уил, — замечает Сапнап. — Вы, ребята, устраиваете драку? — Это тоже то, что сказал Уил. — Мы могли бы, — отвечает Джордж, потому что он на это надеется — ему не терпится выйти на лед с шайбой, а не просто побить Сапнапа. — Сейчас мы говорим о ребенке-фигуристе. — Тот, с которым мы сюда приехали? Что случилось? — Фил хмурится. Уилбур объясняет — на этот раз более подробно — о том, что он увидел и что сказал Томми. Джорджу кажется, что этому тренеру нужен хороший сильный удар по голове. Слова работают, но иногда нужно просто ударить по чему-то — заставить это бояться тебя. Это то, что он думал о прежнем тренере Уилбура, и сейчас он чувствует то же самое. Когда Уилбур заканчивает, Фил вздыхает. — Печально, — произносит он, — контролирующий тренер. Для кого-то такой тренировочный подход срабатывает, но чаще всего — нет. А если нет, то я могу представить, какой это произведет эффект. Это может сильно навредить тому, кто не готов с этим справиться. — А ещё он молод, — говорит Уилбур. — Совсем ещё ребенок, Фил. — А фигурное катание — это одиночный вид спорта. У него нет команды, на которую он мог бы опереться, когда ошибется. Все зависит от него. У него нет никого, кто мог бы разделить с ним это бремя — воздайте ему должное. Наступает тихая, торжественная пауза. — Что мы можем сделать? — спрашивает Уилбур, широко раскрыв глаза. И вопрос не в том, могут ли они что-то сделать, а в том, что они могут сделать, как будто Уилбур не сомневается, что они сделают что-то, чтобы помочь. — Вот, что я могу сделать, — предлагает Фил. — Я могу присмотреть за тренером. Приглядывать за ним. Я не могу ничего обещать, не на этом уровне, но если замечу что-то подозрительное, я что-нибудь скажу. Уилбур с облегчением опускает голову. — Это все, о чем я прошу. Спасибо, Фил. Я могу справиться со всем остальным. — Эй, — говорит Сапнап, дважды ударяя клюшкой по льду. — Мы. Мы можем справиться со всем остальным. Команда, да? Ты не один, Уилбур. Уилбур краснеет, а Фил гордо улыбается. Джордж снова прячет улыбку. Он любит свою команду. Он любит свою команду больше всего на свете.

***

Повернись, отведи левую ногу назад, потянись, коснись льда, сделай четыре полных оборота руками вперед, приземлись, разведи руки в стороны, расставь ноги. Грация, баланс, уравновешенность. Не показывай, что ты запыхался. Никто не хочет этого видеть. Томми скользит вперед спиной по катку, восстанавливая равновесие и выпрямляясь. — Хэй! — дверь хлопает, Уилбур подбегает, громкий и неуклюжий. Если бы на месте Томми был кто-то другой, он бы испугался. К счастью, он привык к крикам и громким хлопкам во время тренировок. Его тренер позаботился об этом. — Ты уже здесь! Томми тормозит и резко поворачивается, врезаясь в лед и останавливаясь. — Да. Надеюсь, что все в порядке. Я подумал, что тебе не обязательно пробираться тайком, если ты здесь после закрытия, так что… — Боже, я об этом не подумал, — Уилбур смеется, а у него, как заметил Томми, есть такая привычка. Смеяться. Превращать обычные вещи в забаву. Чтобы все было непринужденно. Томми это восхищает. Он бросает свою сумку у входа на каток и раскидывает руки. — Думаю, в совершении преступлений не было необходимости. Ух, как долго ты здесь тренируешься, чувак? Я не видел тебя за ужином. Томми не отвечает. — Я поел. Это хоккейные коньки? Уилбур замолкает, опустив взгляд на свою сумку. В какой-то момент Уилбур выглядит так, будто пытается придумать, что сказать, и стоит ли ему вообще что-то говорить, но это проходит, как и все остальные моменты. — Да, — кивает он, теперь уже немного тише. — Да, это мои тренировочные. Надеюсь, это нормально, у меня на самом деле нет фигурных коньков, так что… — Все в порядке. — Круто, — Уилбур заканчивает зашнуровывать их и выжидательно протягивает руку. И секунду Томми просто смотрит на нее. Он не может вспомнить, когда в последний раз держал кого-то за руку. Прикасался к пальцам, которые не поправляли его фигуру и не ставили его на место. Но вот Уилбур. Вот эта открытая ладонь. Он ожидает, что Томми поможет ему, и, конечно же, так и есть, ведь рядом с ним всегда были товарищи по команде, которые могли его поддержать. Конечно, он знает, как попросить о помощи. Томми всегда приходится вставать самостоятельно. Он наклоняется и хватает Уилбура за руку, поднимая его на ноги. Он не позволяет себе задерживаться, но не может не заметить, что руки у Уилбура теплые. Намного, намного теплее, чем у Томми. Уилбур явно это чувствует, потому что, когда он отпускает и ковыляет к воротам, он хмурится. — Тебе нужно купить перчатки, Томми. Особенно если ты собираешься проводить на катке много часов. Томми сжимает свои холодные пальцы в кулак. Ему немного стыдно за себя. Он сам не знает почему. — Я подумаю об этом, — тихо говорит он. Они у него есть, просто он не пользуется ими, только если больше не может этого вынести. Тренировки на холоде полезны для него, по крайней мере, так ему сказали. Это заставляет сосредоточиться на своей форме. Холод кусает, но все лучшие фигуристы коченеют. Томми должен быть лучшим. А чтобы быть лучшим, Томми должен мерзнуть. Уилбур довольно уверенно держится на льду, что вполне логично, ведь весь его спорт основан на льду, Томми был бы больше обеспокоен, если бы он не смог кататься на коньках и попал на Олимпиаду. — Многие движения трудно выполнять на коньках твоего типа, — говорит Томми, обходя Уилбура и пытаясь собраться с мыслями. — Выбор носка очень важен, чтобы убедиться, что ты можешь делать такие вещи, как прыжки через каток и прочее. — Прыжки? — Да, все, эм, технические вещи, — Томми кивает. — Важные вещи. То, за что ты получаешь баллы. — О, — Уилбур наклоняет голову, пожимает плечами. — Ну, мне не обязательно все это знать. Я хочу делать веселые штуки. — …Веселые штуки? — повторяет он, по-настоящему сбитый с толку. — Да, Томми, что ты считаешь самым веселым в катании на коньках? Томми делает еще один круг вокруг Уилбура, пытаясь собраться с мыслями. Что ему больше всего нравится делать, когда он катается на коньках? Его первая мысль — прыжки, но это неправда, не так ли? Ему нравится приземляться в прыжке. Ему нравятся баллы, которые он получает. Потому что это важно. Он никогда не испытывает удовольствия, когда делает четверные тулупы. Ему даже вращения не так нравятся. Он понимает, что еще раз объехал Уилбура по кругу и не дал ему ответа. — Я не знаю, — признается Томми. Он чувствует себя больным. У него должен быть ответ. — Мне нравится… э-э-э… — Хэй, — тихо говорит Уилбур, останавливая Томми на середине его очередного оборота. — Я понял. Если ты не знаешь, это круто. Все в порядке. Томми смотрит на лед у себя под ногами. — Прости. — Тебе не за что извиняться, — успокаивает он. — Тогда научи меня чему-нибудь простому. Самому простому, что ты можешь. Томми так и делает — он показывает ему распрыжку и скольжение вперед, а затем лошадку-качалку. Простые упражнения, которые Уилбур может попробовать. Он подпрыгивает, слишком широкоплечий и совсем не изящный, каким должен быть фигурист. Его тренеру это не понравилось бы. Его тренер выгнал бы Уилбура со льда. Но Томми не его тренер. Когда у Уилбура подкашиваются ноги и он чуть не теряет равновесие, пытаясь поправиться, Томми не делает ему выговор, не подталкивает его пальцем и не заставляет усвоить урок на горьком опыте. — Ну что? — спрашивает Уилбур с широкой гордой улыбкой на лице. Его щеки раскраснелись, а глаза сияют от восторга. «Неряшливо», — думает он чужим голосом. Неосторожно. Шатко. Его тренер мог бы сказать миллион слов, и ни одно из них не было бы хорошим. Томми ничего из этого не говорит. — Отличная работа, — вместо этого отвечает Томми, и это единственное, чего не сказал бы его тренер. Уилбур только улыбается, затаив дыхание.

***

Техно приподнимает бровь, когда замок его двери открывается, и Уилбур просовывает голову внутрь, как будто он может зайти, не потревожив его. — Уилбур, — спокойно приветствует он, просто чтобы избавить их обоих от лишних хлопот, переворачивая очередную страницу книги, которую читал. Уилбур чуть не подпрыгивает на фут в воздух. — Господи, Техно, какого хрена? Техно закатывает глаза. — Ты приходишь буквально в одиннадцать и ждешь, что я буду спать? Да ладно, Уилбур, ты знаешь меня лучше. Уилбур вздыхает, пинком закрывает дверь и устало опускает спортивную сумку на пол. — Ага, я знаю. Наверное, это было глупо. Техноблейд прищуривается, услышав унылые нотки в его голосе. Ему не нравится это слышать. Нисколько. Некоторое время он внутренне спорит с самим собой, прежде чем закрыть книгу и отложить ее в сторону. — Что происходит, Уил? — спрашивает он, спуская ноги с кровати и наклоняясь вперед. Внимательно смотрит на Уилбура, который расшнуровывает кроссовки и устало сбрасывает их. — В последнее время тебя что-то беспокоит. — И я должен сказать тебе, в чем дело? — спрашивает он, сверкая глазами. Техно не клюет на приманку. — Я предлагаю тебе свое ухо, Уилбур. Ты же знаешь, я бы никогда не отказался выслушать тебя, — терпение и забота. И, конечно, услышав это, Уилбур тает. Он замолкает, глядя на свои носки, влажные от холода и пота, и на мгновение выглядит таким усталым, что Техно начинает беспокоиться, что проблема гораздо серьезнее, чем он предполагал. Он беспокоится, что это проблема, которую он не может решить одним разговором. То, что росло и крепло с тех пор, как они сели в самолет и автобус и приехали сюда. — Я только что вышел со льда, — тихо признается Уилбур. — Я был там с Томми, он немного учил меня фигурному катанию. Услышав это, Техно вздыхает, и облегчение, и раздражение срываются с его губ. — Уил, пожалуйста, не усыновляй бездомных на Олимпийских играх. Я имею в виду, разве ты не помнишь, что произошло в Сочи? — Ничего подобного, — протестует Уилбур. Техно продолжает выглядеть невозмутимым. — Я обещаю! Это совсем другое дело. Правда. Я имею в виду, даже Фил сказал, что присмотрит за ребенком. Это заставляет Техно остановиться. Он доверяет мнению Фила больше всего на свете. В последний раз, когда он присматривал за ребенком… — Присмотрит? — спрашивает он. — Что происходит? Что с ним не так? Уилбур низко опускает голову, челка закрывает ему глаза. Техно не видит выражения его лица, но слышит, как в его голосе звучит боль. — А что так? Всего два разговора, и я понял почти все, Тех — плохой тренер, одиночный спорт, нет команды. У него нулевая система поддержки. Ноль, — Уилбур замолкает, подыскивая слова, и, должно быть, он их находит, потому что поднимает глаза, чтобы заставить Техно понять. — Ты когда-нибудь видел, чтобы ребенок на Олимпийских играх не улыбался? Я нет, но не думаю, что он хоть раз улыбнулся. — Он сосредоточен, — пытается Техно, но это звучит неуверенно даже для него самого. Уилбур без энтузиазма смотрит на него. — Да ладно тебе, Техно. Ты же знаешь, что это не так, — он снова делает паузу, сглатывая, и, как всегда, Техно терпеливо ждет, пока он соберется с мыслями. Когда он все-таки говорит, в комнате тихо. — Он напоминает мне меня самого в то далекое время, чувак, до того, как вы с Филом вытащили меня оттуда, и я не… Он снова замолкает, его горло сжимается, и Техно делает глубокий вдох. Он помнит Уилбура в то время, когда, — кажется, миллион лет назад, — был другой каток, другие соревнования. Они не были в одной команде, что сейчас воспринимается как серьезное оскорбление. Но Уилбур находился под другим руководством, и что бы это ни было, оно заставляло его ходить с опущенными глазами, сомневаться в своих словах и бросаться в драки на льду. Техно помнит, как подумал, что в этой команде что-то не так, что этот парень тонет, и посоветовал Филу быть начеку. И, конечно, в течение недели Уилбур становился с ними все ближе и ближе, пока, в конце концов, все это не выплеснулось наружу — словесные оскорбления, бесконечные тренировки, то, как его заставляли чувствовать, что драки — это единственное развлечение, которое он когда-либо мог себе обеспечить на хоккейной арене. Конечно, это неправда, о чем свидетельствует тот факт, что сейчас он хоккеист олимпийского уровня и уже много лет не участвовал в ледовых баталиях, но когда кто-то, кто дает тебе наставления, повторяет это снова и снова… Это действительно перевернуло что-то внутри Уилбура. Даже сегодня он по-прежнему испытывает чувство вины, как будто это его работа. Он все еще думает, думает и думает о вещах, которые должны быть простыми, но которые воспринимаются как испытания. Так что, если Уилбур — его Уилбур — обратит на это внимание и будет настаивать на срочности чего-то? Если Уилбур придет к Техно с проблемой и верой в то, что его поддержат? Техно поддержит его. Конечно, он это сделает. — Я слышу тебя, — успокаивающе говорит он, освобождая Уилбура. — Я слышу тебя, Уил. Я верю тебе. Ему нужна помощь. Хорошо, так что делать? Решать только тебе. Уилбур моргает, затем медленно улыбается — широкая улыбка облегчения. Он все еще удивлен, что его слушают, даже сейчас. Это заставляет Техно отстраненно злиться. — Он учит меня движениям в фигурном катании, — смеется он. — На самом деле, это какое-то безумие. — Он учит тебя фигурному катанию? На… хоккейных коньках, — медленно произносит Техно. — Ты же знаешь, что это безнадежное дело, да? Улыбка Уилбура немного тускнеет. — Да. Да, я знаю. Думаю, он тоже это знает. Я думаю… Боже, я думаю, он одинок, Техно. Я думаю, ему просто нужна компания. Позарез. Техно даже не знает этого парня, а у него уже внутри все переворачивается от одной мысли об этом. Он напевает, делая глубокий вдох. — Хорошо. Хорошо. Тогда давай составим ему компанию, Уил. Действуй.

***

Когда Томми заканчивает свои утренние упражнения на растяжку, проходит сухую в студии, он направляется в кафетерий. Уже позже, чем он думал, так что Томми не ожидает, что там еще кто-нибудь будет — он не против посидеть в одиночестве, если придется, это его не остановит. (По крайней мере, так он говорит сам себе). Удивительно, но там все еще есть люди, и звуки их разговоров заставляют Томми нервничать, пока он не замечает Ранбу, который машет ему рукой. Он выглядит взволнованным, когда видит Томми, весь такой радостный, как будто ждал его. Что, конечно, нелепо, он не стал бы, но может быть. Ранбу сидит не один, он с розововолосым хоккеистом, которого Томми видел на днях, и Уилбуром. Увидев Уилбура, Томми немного расслабляется и, не успев опомниться, подходит к нему. — Томми! — восклицает Ранбу. — Привет, я не думал, что ты придешь. — Привет, — тихо говорит он, садясь рядом со своим соседом по комнате. Уилбур наклоняется и улыбается ему — вид у него глуповатый. — Томми-фигурист, — приветствует он. — Познакомься, это капитан моей команды, Техноблейд. Он гораздо приятнее, чем кажется. — Ты считаешь меня уродом, Уил? — спрашивает Техноблейд, а затем с нежностью смотрит на Томми. — Привет, я Техноблейд, но ты можешь называть меня Техно. — Привет, — предлагает Томми и замолкает, потому что не знает, что еще сказать. Прошло много времени с тех пор, как он ел с кем-то, кроме своего тренера. Должен ли он поддерживать светскую беседу? Когда он ест? Как людям удается разговаривать и есть одновременно и не выставлять себя идиотами? Что, если они наблюдают за ним, чтобы понять, нравится ли им его присутствие, а он все портит, держась слишком отстраненно? К счастью, Уилбур начинает говорить раньше Томми. — У нас много других сокомандников, о чем, я уверен, ты знаешь, потому что видел нас, но они — настоящий зоопарк. — Вы все раздражаете, — говорит Техно. — Я должен следить за тем, чтобы вы, ребята, не упали лицом в пол и не вляпались в неприятности, с которыми не сможете справиться. — Мы бы никогда так не поступили, — Уилбур закатывает глаза. Он наклоняется к Ранбу и Томми. — Не слушайте его, ребята, мы идеальны, а он — дьявол. Ранбу смеется, а Техно закатывает глаза, но взгляд у него мягкий. Томми немного расслабляется, они все такие добродушные. Он почти не участвует в разговоре, но это нормально, потому что они, кажется, довольствуются тем, что просто разговаривают в его присутствии. Кажется, они считают, что его тихой компании достаточно. И Томми может это сделать — Томми умеет вести себя тихо. Приятно сидеть там и слушать их, чувствовать себя вовлеченным, даже если этого не должно быть. Его тренеру было бы неприятно видеть, что он тратит время на общение с другими спортсменами — к счастью, поскольку никто из них не занимается фигурным катанием и, следовательно, не является его соперником, так что самое большее, что произойдет, — это выговор. — Вот, — шепчет Ранбу. Томми опускает взгляд на его руку. Он предлагает клубничный батончик. — Это моя любимая еда, когда я слишком нервничаю, чтобы есть. Тебе стоит попробовать, если хочешь. Томми медленно берет его, внимательно наблюдая за Ранбу, но выражение его лица не меняется, и он не вырывает его обратно. Он просто ободряюще улыбается, поэтому Томми открывает его и откусывает кусочек, позволяя сладкому йогурту таять у него на языке. Это вкусно. Томми думает, что ему это нравится. Поедая его, он понимает, что впервые с тех пор, как он попал сюда, у него появился аппетит. Со вчерашнего вечера его желудок немного успокоился, а улыбка Ранбу и разговоры, которые ведутся вокруг него, заставляют его чувствовать себя почти уютно. Это приятно, понимает он. Кто бы мог подумать, что быть в компании так приятно? Он даже думает, что ему это нравится — больше не быть одному. Он думает, что ему это могло бы очень понравиться.

***

His hands keep turning into birds and flying away from him. Him being you. Yes. … Они снова отправляются на каток, только вдвоем. Уилбур изо всех сил старается не обращать внимания на то, как Томми говорит своему тренеру, что собирается на тренировку. Как будто он обязан ему каждой минутой своего времени, как будто он записывает часы, проведенные на катке. Уилбура это расстраивает. Он помнит, как делал то же самое, и помнит, как чувствовал себя виноватым за каждый час, проведенный вне льда. Все его действия, не приводящие к победе, были напрасной тратой времени. Уилбур не хотел бы, чтобы Томми так себя чувствовал. К счастью, на этот раз Томми, кажется, чувствует себя гораздо комфортнее рядом с Уилбуром — он может наклониться вперед и слегка поправить его позицию, и не выглядит испуганным из-за этого. Он смотрит Уилбуру в глаза и говорит чуть громче. Когда Уилбур просит его показать движение еще раз, он делает это, и Уилбур может видеть его руки — они остаются неподвижными. Этот простой факт вызывает у Уилбура желание подбодрить его. Он хочет, чтобы Томми расслабился на льду, он хочет, чтобы Томми сделал глубокий вдох. Он заслуживает этого. — А как насчет тех классных скольжений, которые вы, ребята, делаете? Когда я вижу их по телевизору, они выглядят просто шикарно, — Уилбур скользит вперед спиной, не сводя глаз с озадаченно нахмуренного Томми. — Что ты имеешь в виду? Уилбур разводит руки в стороны. — Когда ты раскидываешь руки и летишь по льду. Это выглядит так чертовски быстро. Грация, которой, я знаю, у меня нет, но скорость? Скорости у меня хватит на несколько дней вперед. Томми выглядит неуверенным. — Не думаю, что это поможет в хоккее. Разве работа ног не самое важное? И, кроме того, я не практикую это, это… — Это что? — выпаливает Уилбур. — Весело? Тебе нельзя веселиться? На льду Томми не может скрыть, как дрожат у него руки, как бы ему этого ни хотелось. А Уилбур наблюдает за ними, оценивая, как у него дела, — когда они сжимаются в кулаки, он понимает, что немного переборщил. Томми пожимает плечами, как будто это его не трогает. Уилбур недовольно поджимает губы. Он очень хочет что-нибудь сказать. Он хочет сказать: «Разве ты не видишь?» Разве ты не видишь, насколько это неправильно? Неужели ты не понимаешь, что заслуживаешь того, что от тебя скрывают? Но он лучше, чем кто-либо другой, знает, что нужно быть терпеливым. Он не хочет отпугнуть Томми. Он сглатывает, стараясь не шуметь. — Ну, это… это глупо. Ну же, Томми. Давай, пожалуйста? Научи меня фигурным скольжениям. Я хочу летать. Должно быть, что-то в этом кажется Томми важным, потому что он резко вдыхает. Затем он медленно выдыхает, собирается с духом и кивает. — Ладно. Давай попробуем. Томми подводит его к бортику, потому что, по его словам, большинство движений в фигурном катании выполняются на одной ноге, а хоккеисту к этому нужно привыкать. И он прав — Уилбур думал, что это будет так же просто, как Томми это описывал, но нет. Ему кажется, что он упадет в любую секунду, пока стоит. — Подумай о равновесии, — тихо предлагает Томми. — Если ты наклоняешься в одну сторону, ты хочешь компенсировать это, — Томми слегка касается груди Уилбура. — Подними голову. Подбородок. Представь, что ты заметил что-то впереди, и если ты отведешь взгляд, оно исчезнет. Томми показывает ему пару раз, объезжая каток по кругу, безупречно выполняя каждый поворот. Он говорит во время движения, объясняет, как измеряется баланс, откуда все это берется и как уходит. — Ты должен думать о себе как об одном целом, а не о куче разных частей, — он наклоняется вперед, прежде чем развернуться на пятках и поехать в другую сторону. — Если ты попытаешься двигать одной конечностью за раз, то будешь дергаться и упадешь. — Одно движение, — повторяет Уилбур, отпуская стену. Он думает, что понял. Томми хмыкает и останавливается. — Более того, и люди не так уж часто об этом говорят, но выступления лучших фигуристов, да? Они чувствуют. Они подпитывают свои движения эмоциями. Как и в танце. Мастерство так же важно, как и искусство. Уилбур колеблется, затем, повинуясь инстинкту, спрашивает. — Ты в это веришь? Томми на мгновение выглядит озадаченным. — Я… я имею в виду, на самом деле не имеет значения, во что я верю, не так ли? Уилбур хочет сказать, что нет, это не так. Как может не иметь значения? Он не… — Так это правда? — На Олимпийских играх? Нет, — мгновенно отвечает он. — Медали дают за баллы. Искусство всегда на втором месте, если оно вообще здесь есть. Это… Очень роботизированный ответ. Очень заученный. Почти мертвый. Уилбур задается вопросом, есть ли там кто-нибудь. Насколько глубоко спрятался настоящий Томми и как долго он скрывался? — К счастью, эмоций у меня навалом, — шутит Уилбур, отталкиваясь от стены. — Мастерства, с другой стороны… — У тебя все получится, — тихо говорит Томми, следуя за Уилбуром на некотором расстоянии. Кажется, он стесняется, когда говорит это. Колеблется. — Просто… не торопись. Не бойся разбивать процесс на этапы, если понадобится. Томми, думает Уилбур, был бы фантастическим тренером по фигурному катанию. — У меня получится, — произносит Уилбур гораздо увереннее, чем он себя чувствует, и, конечно, гораздо самоувереннее. — У меня получится. Я профессионал. Томми никак это не комментирует, но Уилбур полагает, что если бы он это сделал, то отнесся бы к этому весьма скептически. Томми в его голове на самом деле очень нахальный. — Вперед, — вот что на самом деле говорит Томми, и Уилбур чувствует легкое прикосновение двух пальцев к своей спине, а затем отъезжает. Он держит все, что сказал Томми, в голове, как список, — набирает скорость, наклоняется, смотрит вперед, отводит ногу назад, балансирует, затем разводит руки, и все должно- Уилбур смеется, его распирает от гордости, когда он понимает, что делает это. — Томми! Томми, ты видишь? Ты это видишь? Я скольжу! — Томми следует за ним, внимательно наблюдая. На краткий миг выражение его лица меняется, и Уилбуру кажется, что он видит улыбку, и в этот момент он полностью забывает обо всем, что делает. — Подожди, Уилбур, твоя нога должна быть… Но уже слишком поздно, Уилбур поднимает ногу, не выпрямляясь, и внезапно падает вперед, почти ударяясь лицом об лед. К счастью, у него хорошие рефлексы, и он спохватывается, опуская второй конек и бешено размахивая руками, но физика ненавидит его, так что он все равно ударяется об лед. Он кружится на льду, как Бэмби. Томми заносит, и он останавливается так резко, что слева от Уилбура разлетаются ледяные брызги. Его глаза широко раскрыты и полны беспокойства, как будто Уилбур не был олимпийским чемпионом по хоккею, который привык драться с другими игроками, потому что это было частью игры. — Уилбур? Ты в порядке? Уилбур вздыхает. — Сердце моей задницы разбито. И в синяках. Томми некоторое время смотрит на него, переваривая услышанное, а потом улыбается. Более того, он смеется. Это громко. Очень громко. Так громко, что Уилбур останавливается, смотрит на него, и ему тоже хочется рассмеяться, даже если шутка была не очень удачной. От смеха Томми краснеет и садится на лед, обхватив себя руками за талию. Он смеется над Уилбуром, но Уилбуру все равно — радость Томми просто великолепна. Все, что он может делать, это с благоговением пялиться. Вот и ты, Томми, думает он. Приятно наконец-то познакомиться с тобой.

***

Сапнап пытается взять немного картошки фри с тарелки Техно, но мужчина шлепает его по руке, заставляя отдернуть ее с недовольным видом. — Ты позволяешь Таббо делать это! — он скулит, потирая руку. Техно смотрит на него, невпечатленный. — Таббо умеет делать это незаметно. Я уважаю его. — А меня нет? Техно даже не отвечает. Квакити раскрывает ладонь и наклоняется, как маленький засранец. — Тех, можно мне, пожалуйста, картошки фри? — Я тебе не мать, — говорит он, но легко пододвигает свою тарелку к Квакити. Квакити улыбается, а у Сапнапа отвисает челюсть. Он уже готов возмутиться, громко и раздраженно, когда подходит Уилбур с раскрасневшимися щеками, как будто он только что вернулся со льда. — Уилбур! — восклицает Сапнап. — Скажи Техно, что я заслуживаю всего, чего хочу, всегда и навеки. — А, так ты в одном из своих раздражающих настроений, да? — Уилбур улыбается. — Рад, что смог присутствовать при этом — ни за что на свете не хотел бы это пропустить. — Как прошла твоя тренировка? — спрашивает Техно, и Сапнап внезапно замечает, что Уилбур не один. Позади него, словно маленькая зимняя тень, стоит Томми. Его щеки тоже раскраснелись, а волосы торчат во все стороны, словно их трепал ветер. Его лицо ничего не выражает, но если бы Сапнап не знал его лучше, он бы подумал, что в голубых глазах промелькнула легкая нервозность. — Тренировка? — спрашивает Шлатт. — Да, Томми немного учит меня фигурному катанию. Ну, пытается — сядь здесь, Томс, да, вот так — нет, у меня сегодня все получилось отлично, не так ли? Томми нервно кивает, даже Сапнап видит, как он держится. Как будто он ожидает… Сапнап не знает. Нападения? Уилбур улыбается, как будто все в порядке. — Видишь? Ну, за исключением того, что я упал. Джордж приподнимает бровь. — Значит, ты отстой. — Нет, — дуется Уилбур. — Я просто однажды упал. Один раз. Томми это показалось забавным. Он рассмеялся. И что-то в том, как он это сказал, имеет вес. Это что-то значит, что-то особенное. Очевидно, что Техно тоже это понимает, потому что у него расширяются глаза. Сапнап чувствует, что его оставили в неведении. — Это хорошо, — говорит Техно мягким голосом, обращаясь конкретно к Томми, который отводит взгляд и краснеет. — Это здорово. — Да, — фыркает Квакити. — Заставь его падать еще больше. Он заслужил это, за то что был слишком надоедливым. — Я никогда в жизни не был надоедливым, — утверждает Уилбур, и Квакити смеется по-настоящему, наклоняясь вперед, вероятно, готовый подробно описать каждый раз в жизни Уилбура, когда он раздражал Квакити, и Сапнап с радостью присоединился бы к нему, просто чтобы подразнить Уилбура, но он не может. Он просто не может перестать наблюдать за Томми. Что-то в этом парне… не так. Что-то в нем внезапно настораживает Сапнапа. Он не чувствовал этого раньше, когда впервые увидел проходящего мимо парня с высоко поднятым носом, выше всего на свете, но теперь он кажется полной противоположностью этому. Теперь он съеживается, замыкается в себе, пытаясь спрятаться от какой-то невидимой угрозы. Это заставляет Сапнапа нервничать — ему хочется окинуть взглядом всю комнату, найти то, что пугает Томми, и надрать этому задницу, чтобы он мог расслабиться. У Сапнапа возникает смутное ощущение, что в этой конкретной битве он не сможет сражаться за ребенка. Все дело в его молчании, которое он даже не пытается нарушить. Как будто тишина — это то, чем он живет. Это заставляет Сапнапа вспомнить Уилбура из далеких времен. Это заставляет Сапнапа чувствовать себя немного не в своей тарелке. — Томми, хочешь чего-нибудь выпить? — выпаливает Сапнап, прерывая шутливый спор Уилбура и Квакити и привлекая к себе всеобщее внимание. Глаза Томми расширяются. Все внимание переключается на него, в ожидании ответа. Его щеки краснеют. — Нет, — быстро говорит он. — Нет, я… спасибо. Спасибо, я в порядке. Уилбур слегка хмурится, полностью забывая о своем аргументе. — Ты уверен? Ты не пил после того, как мы покатались. Может, тебе стоит выпить немного воды, просто чтобы у тебя не было обезвоживания? Томми выглядит взволнованным, сбитым с толку, смущенным, и Сапнап понимает, что он вроде как поставил парня в тупик своим предложением. Сапнап делал то же самое, когда Уилбур присоединился к команде, не в силах смотреть, как страдает его товарищ по команде, и ничего не предпринимать. Он просто спрашивал Уилбура, что ему нужно, и у Уилбура никогда не было ответа. Уилбур никогда этого не замечал, но ему явно чего-то не хватало, и у Сапнапа дергаются руки, когда о людях вокруг него не заботятся. Даже если это просто какой-то случайный фигурист, которого он едва знает. — Я принесу, — говорит Сапнап, затем встает и идет за водой. Он не знает, какую воду предпочитает Томми — холодную или комнатной температуры, поэтому просто берет и то, и другое. И, кроме того, две бутылки воды вместо одной еще никого не убивали. Когда он возвращается и ставит две бутылки перед мальчиком, Томми все еще выглядит ошеломленным. — Спасибо? — тихо произносит он, нахмурив брови, и Сапнап натянуто улыбается, едва сдерживаясь, чтобы не похлопать Томми по плечу. Когда Сапнап садится, Техно одобрительно смотрит на него, а Джордж, поддразнивая, легонько пинает Сапнапа под столом по лодыжке. Сапнап пинает его в ответ, не обращая внимания на выражение его лица. Это неважно. Это была вода. Ребенку это было нужно — ничего страшного. (Но почему-то ему кажется, что это могло иметь большое значение. Совсем немного. По крайней мере, для Томми).

***

      Do you love yourself? I don't have to answer that. It should matter. … На следующее утро его тренер недоволен им. И он дает об этом знать — предельно ясно. — Ты забыл, зачем ты здесь? — спрашивает он, заставляя Томми проехать дополнительные круги для разминки. Томми слишком запыхался, чтобы ответить. — Ты здесь для того, чтобы завоевать золото, Томми. Давай прогоним твою короткую программу с самого начала, без музыки. Смотри не споткнись, а то мы начнем по новой. Томми проходит прогон один, два, три раза. Он и так знает программу как свои пять пальцев, но теперь он уверен, что мог бы исполнить ее во сне и все равно получить рекордный результат. Победы за победами, вот в чем суть. Его тренер занимается с Томми до полудня, а затем, когда он думает, что они закончили, добавляет что-то новое, о чем они никогда раньше не говорили. Упражнение с шагами, которое Томми слишком устал, чтобы понять. Он старается и не думает, что у него что-то не получается — он двигался достаточно медленно, чтобы убедиться, что у него все получилось, — но все же… — Да ладно тебе, Том. Даже маленькие фигуристы могут справиться с этим. Я имею в виду, что ты вообще здесь делаешь? Просто тратишь мое время? Хочешь, я найду тебе замену? Томми опускает голову. — Мне жаль, — шепчет он. — Да, я уверен, что так и есть. — Он усмехается. — Отлично. На сегодня мы закончили. Если ты знаешь, что для тебя лучше, то ты останешься и поработаешь над этим упражнением. Отшлифуешь его. Я имею в виду, если тебе не плевать на мое время и ты хочешь — я не знаю — хотя бы немного постараться. И затем он оставляет Томми стоять там, размышляя про себя, хватит ли у него сил хотя бы на то, чтобы что-нибудь съесть. Через мгновение Томми отворачивается от ворот и делает еще один круг по катку — всего один раз. Таким образом, он никого не разочаровывает. Еще разок. К тому времени, как он покидает лед, он уже не чувствует своего тела, кроме боли от коньков, — но ничто из этого не имеет значения.

***

Техно и Джордж на редкость спокойно обедают вместе, когда Томми, спотыкаясь, входит в столовую. Взгляд Техно натыкается на его прямую фигуру, плывущую по коридору, где расположены комнаты отдыха и общежития. — Хэй, — тихо произносит он, привлекая внимание Джорджа. — Томми приходил на завтрак сегодня утром? Джордж внимательно оглядывает комнату, пока тоже не замечает проходящего мимо мальчика. — Нет, — неодобрительно произносит он. — Не приходил. Техно хмыкает, затем поднимает руку. — Томми, — машет он. Томми оглядывается, но не оживляется и даже не расслабляется, он просто молча подходит и садится рядом с Техно. — Ты в порядке? Мальчик кивает, но это не столько кивок, сколько медленное покачивание, вверх-вниз. Техно интересно, слышал ли он вообще вопрос. Ему интересно, говорит ли Томми, что с ним все в порядке, просто инстинктивно. — Ты выглядишь усталым, Томми, — замечает Джордж. — Это так? Он отрицательно качает головой. — Ты врешь? Еще раз отрицательно качает головой. Джордж смотрит на Техноблейда, и его глаза говорят: «Что скажешь?» Очевидно, что ребенок устал. Каждое движение словно дается ему с трудом. Даже круги под его голубыми глазами кажутся менее яркими, и от него исходит чистый запах льда, так что он явно только что закончил тренировку. Он не удивится, если Томми вообще ничего не ел весь день. — Хорошо, — говорит он, надеясь, что это звучит непринужденно. — Ну, раз уж ты пропустил завтрак, вот, у меня есть половинка сэндвича с индейкой. Тебе стоит попробовать съесть хоть немного. Джордж протягивает нераспечатанный Гатораде, и Техно улыбается в знак благодарности. — А вот и Гатораде — тебе нравится такое, Томми? Мальчик пожимает плечами, но все равно берет напиток у Техно. Они тычут в него пальцем, пока он не съедает всю половину и не выпивает большую часть напитка, после чего изо всех сил стараются не обращать внимания на то, как он покачивается и едва может уследить за их разговором. — …Что я хотел сказать, так это то, что ему стоит попробовать несколько тренировок, посмотреть, как он себя почувствует. Может быть, у нас появится еще один сокомандник, — говорит Джордж, и Техно слушает, он слушает, но тут на его бок легонько, едва ощутимо давит тяжесть. Джордж резко останавливается, затем- — Техно. Техно едва двигается. — Я вижу его, Джордж. Я вижу его. Томми, который становился все тише и тише и раскачивался все сильнее и сильнее, просто обмяк и теперь лежит, прислонившись головой к боку Техно. Должно быть, даже такое маленькое количество еды стало последней каплей, которая заставила его уснуть. — Как ты думаешь, когда он в последний раз хорошо спал? — спрашивает Джордж. — Это не могло быть недавно, — тихо говорит Техно. Он осторожно отодвигается, откидываясь назад и увлекая Томми за собой, чтобы он мог обнять мальчика. Томми следует за ним, крепко спящий. Он даже сворачивается калачиком, отчего Техно хочется обнимать Томми вечно. — Господи. Посмотри на него, Джордж. Джордж делает глубокий вдох. — Я вижу его, Техно. Он… — он не заканчивает. Обрывает себя, прежде чем успевает что-либо сказать, но Техно слышит его. Все. Он — это все. Они сидят там уже после того, как кафетерий закрывается, и Джордж убирает за ними тарелки. Тихо разговаривая, внимательно наблюдая за ним, давая ему возможность отдохнуть, насколько это возможно. Конечно, это ненадолго — слишком скоро он просыпается, потирает лицо, а затем становится ярко-красным и отшатывается назад, когда понимает, где находится. — О боже, — говорит он, выглядя испуганным. — О Боже, я- Мне так жаль. Я- — За что ты извиняешься? — спрашивает Техно. — Ты устал. Поэтому ты спал. — Обычно я не… делаю этого, — признается он, выглядя испуганным. — Чего, не спишь? — Джордж хмурится. — Томми, тебе, наверное, просто нужно было вздремнуть — ничего страшного. — Вздремнуть? — Томми хмурится. Он едва заметно морщит нос. — Я не… я в порядке. Правда. Джордж не убежден. Его бровь приподнимается. — Я иногда дремлю. Я знаю, когда кому-то нужно вздремнуть. Тебе стоит пойти и сделать это. — …Не могу, — тихо говорит Томми. Он прижимает ладонь к глазу. — Не можешь? Ты не можешь уснуть или тебе нельзя? Томми не отвечает, и Техноблейд на мгновение испытывает желание убить. Вместо этого он говорит: — Ну, как насчет сна? Если ты устанешь, приходи и найди одного из нас — любого из нас — и мы найдем тебе место для отдыха. Где-нибудь, где тебя не увидят, если будут искать. Так у тебя будет по крайней мере полчаса безопасного, непрерывного отдыха. Чтобы вздремнуть. — Вздремнуть? — спрашивает Томми, на этот раз осмеливаясь выразить надежду. — Вы бы сделали это для меня? Техно и Джордж обмениваются взглядами. Даже в этот момент он думает, что сделает для него все что угодно. Джордж слегка кивает, отвечая на этот незаданный вопрос, и Техно улыбается, снова глядя на мальчика. — Конечно, Томми, — говорит он. — Мы дадим тебе возможность немного вздремнуть, если это необходимо. Время от времени всем нужен отдых, и никто не должен его заслуживать.

***

Джордж не уверен, что сообщение Техноблейда дошло до Томми, но на следующий день Томми приходит к нему, смущенный, краснеющий и заикающийся. Джордж на мгновение замирает, пытаясь понять, что ему говорят, когда Томми, наконец, удается произнести слова «сон» и «вздремнуть», и у него что-то щелкает. — Иди за мной, — говорит он, поворачивается и идет по коридору. Он не позволяет себе думать о том, что Томми пришел к нему первым, раньше всех остальных. Он не позволяет себе думать о том, как, казалось, было стыдно Томми за то, что он попросил место для отдыха. Единственное, о чем он думает, — это о тенях под глазами ребенка. Те, которых там быть не должно. Он ведет Томми в медицинский центр для тренеров, и, к счастью, поскольку сейчас около одиннадцати утра, там довольно пусто. — Я дружу с одним из тренеров, — объясняет Джордж Томми, который, моргая, разглядывает медицинские принадлежности, как будто никогда в жизни не был в медицинском центре. Джордж задается вопросом, получал ли Томми когда-нибудь травму в своей жизни, а если получал, то лечили ли его должным образом. — Он позволит тебе отдохнуть здесь. Понк высовывает голову из боковой комнаты. — Джордж? Это ты? Боже мой, что ты ушиб на этот раз? — он выходит полностью и останавливается, когда они видят стоящего там Томми. — Ой. Привет. Кто это? — Это Томми, — говорит Джордж. — Томми, это Понк. — Привет, — кивает Томми. Глаза Понка расширяются. — О- О, фигурист Томми. Ты — вау. Ты удивительный. Мне нравится смотреть твои выступления, парень. Они просто идеальны. Джордж морщится, но Томми только устало улыбается. — Спасибо, я ценю это. Мой тренер — он чудо. — Ты чудо, — легко поправляет Понк. — Но что привело тебя сюда, да еще и с Джорджем? Только не говори мне, что ты случайно запустил в него шайбой или что-то в этом роде — клянусь, Джордж… — Нет, — Джордж закатывает глаза. — Я делаю это только с Сапнапом. Со Шлаттом, если он этого заслуживает. Нет, я здесь, потому что хочу попросить тебя об одолжении, если ты сможешь. — Какого рода одолжение? — Ребенку нужно где-то отдохнуть, — Джордж кивает на Томми, который изучает свои ботинки. — Его чудо-тренер не дает ему и двух секунд вне льда, чтобы отдышаться. Возбуждение на лице Понка исчезает. На смену ему приходит сильное отвращение. — А. Я понял. До часа дня здесь обычно тихо, так что ты определенно можешь отдохнуть здесь, Томми. За той дверью есть комната, где я лечу переломы и растяжения. Там есть раскладушка, которую ты можешь занять. — А что, если она понадобится кому-то еще? — спрашивает Томми. Понк машет рукой и ведет Томми в комнату. — Я скажу им, чтобы подождали, — он подмигивает Томми, и Томми улыбается, затем заходит внутрь. Но он останавливается в дверях и поворачивается, чтобы посмотреть на Джорджа, на его лице написано неподдельное беспокойство. — Джордж, что, если… я имею в виду, мой тренер. Что, если он будет меня искать? Что мне… Что мне делать? Джордж на мгновение представляет себе Томми, который комфортно спит в подсобке, думая, что ему там безопасно, а потом его внезапно будит тренер, который просто бесится, видя, что его фигурист отдыхает, потому что ему это нужно. Для Томми это была бы кошмарная ситуация, и Джордж знает, что он этого не допустит. — Я посижу и понаблюдаю, — предлагает он. — Я буду прямо здесь, на этих стульях. Если он придет, я скажу ему, что не знаю, где ты. — …Тебе больше ничего не нужно сделать? — Ничего более важного, чем это, — говорит он. Понк бросает на него взгляд, но Джордж сосредоточен на том, как Томми краснеет. Джордж проводит его в комнату и смотрит, как он устраивается на кровати. Когда Томми, по-видимому, ложится, он отступает назад и закрывает дверь, затем садится на стул и ждет. Конечно, не прошло и двадцати минут, как в комнату вошел мужчина, одетый в светло-голубую водолазку, и спросил, где Томми. Понк, великий актер, лжет, притворяясь, что не знает, кто такой Томми, и что он никогда даже не слышал о тренере. Мужчина собирается уходить, но тут замечает Джорджа, который сидит там и злобно смотрит на него. Они смотрят друг другу в глаза, и Джорджу так хочется, чтобы он что-нибудь сказал. Скажи хоть одно плохое слово о Томми, пока Джордж сидит рядом и защищает его, и Джордж не будет колебаться. — Томми там? Джордж вдыхает. Выдыхает. Он оглядывает мужчину с головы до ног. Он мог бы отправить его в нокаут. Он мог бы. Затем он думает о том, что Техноблейду и Филу не хотелось бы расхлебывать его кашу, если он выбьет дерьмо из тренера. — Я не знаю, кто такой Томми. И нет, единственный человек в этой комнате — человек с вывихнутым коленом, — он напевает, отводя взгляд в сторону, как будто ему все равно. — Возможно, ему придется вернуться домой — больше никаких Олимпийских игр. Я сижу здесь в знак хорошего спортивного мастерства или чего-то в этом роде. Тренер Томми хмурится. — Откуда ты знаешь, что у него такая серьезная травма? Джордж замолкает. А затем улыбается. — Потому что это я повредил ему колено, — он на мгновение задумывается над этим. Затем говорит: — Вам следует найти своего игрока, тренер. Нельзя соревноваться без спортсмена. Тренеру не нужно повторять дважды. Он уходит, прежде чем Джордж успевает моргнуть. Он выжидает мгновение, прежде чем заглянуть в темную комнату за его спиной. Томми все еще лежит под одеялом, глубоко дыша, его бок поднимается и опускается. Джордж делает глубокий вдох, затем пододвигает свой стул в комнату, чтобы понаблюдать за его дыханием. Когда он устраивается, Понк прислоняется к дверному косяку и с улыбкой наблюдает за ним. — Что? — спрашивает Джордж. — Это твой ребенок, да? — говорит он, кивая на Томми. Джордж не отвечает, закатывая глаза, но мысленно, про себя, он думает «да», «да, это так».

***

Все, что нужно, — это один раз вздремнуть. Вот и все. Один раз вздремнув, Томми начинает замечать, как он все время устает, потом как он голоден, а потом как ему холодно. Все время. Он просыпается рано утром и хочет отдохнуть с того момента, как открывает глаза, и до того момента, когда выходит со льда ночью и возвращается в свою комнату. Раньше он был не таким. Раньше он мог неделями ходить и не чувствовать ни малейшей усталости. Он мог практиковаться, и практиковаться, и практиковаться, пока не достиг бы совершенства, и не думать ни о чем другом. Но теперь он не может. Теперь он слабее. Томми в общей комнате, он сидит, скрестив ноги, на диване, Уилбур лежит рядом с ним, а Техно — в кресле, положив ноги на подушку. Они достаточно близко, чтобы Томми чувствовал себя комфортно в их присутствии, но не слишком близко, чтобы он не чувствовал удушья. От этого Томми немного расслабляется, ему хочется задремать, зная, что если он это сделает, они все еще будут здесь, когда он проснется. И именно эта мысль в конечном итоге заставляет его сказать то, что у него на уме. — Ты думаешь, я становлюсь слабым? Уилбур немедленно садится, поворачиваясь так, словно Томми сказал что-то безумное. Даже Техно, который обычно очень расслаблен, кажется потрясенным. — Что ты имеешь в виду? — напряженно спрашивает Техно. Томми смотрит на свои руки. — Я не знаю. Я сейчас совсем рассеян. Тренер постоянно это повторяет. Я не могу тренироваться так много, как раньше, потому что слишком занят другими вещами. Уилбур слегка откидывается назад. — Ты гораздо больше устаешь и не понимаешь почему. Томми кивает. Он ждет, что Уилбур что-нибудь скажет, но тот молчит, просто смотрит на Техно, словно просит о помощи. Пожалуйста, помоги. — Нет, — говорит Техно. — Нет, Томми, это не слабость. Это твое тело говорит тебе, что тебе нужно, потому что ты наконец-то прислушиваешься. Раньше ты не мог позволить себе слушать, потому что думал, что у тебя из-за этого будут неприятности, но теперь, когда ты знаешь, что этого не произойдет, ты начинаешь чувствовать себя в безопасности, делая это. Ты начинаешь чувствовать усталость, голод и тошноту. Это хорошо. Особенно, если ты позаботишься об этом. — Да, — говорит Уилбур. — Ты ел что-нибудь перед тренировкой? Томми снова кивает. — Я ел салат. Уилбур улыбается так, словно гордится им. Томми чувствует, как его распирает, хотя на самом деле это было не так уж и много. Всего лишь салат. Но улыбка Уилбура заставляет Томми хотеть продолжать заботиться о себе. — Хорошо, тогда давай купим тебе что-нибудь повкуснее, да? В награду за хорошую работу. Он встает, затем раскрывает ладони. Томми медленно вкладывает свои холодные ладони в теплые ладони Уилбура. — Ты позаботился о питании, позволь мне позаботиться о сладостях. Ты когда-нибудь пробовал горячий шоколад, солнышко? Томми замирает, услышав прозвище. Его руки выскальзывают из рук Уилбура. Солнышко. Солнышко. Солнышко. Это милое прозвище. Очень милое. Томми представляет, что в другой жизни ему бы понравилось, если бы его так называли. В другой жизни Томми, вероятно, гордился бы своим титулом. Но здесь и сейчас Томми не слышит нежного игривого тона Уилбура, он не слышит нежности, он слышит своего тренера. Он слышит, как в его адрес произносят ласковые слова, как с сарказмом говорят приятные вещи — все то, о чем Томми когда-либо мечтал, чтобы его называли, превращается в нечто ужасное. Никто никогда не назовет его милым прозвищем искренне. Никто. Никогда. — Томми? Томми? — в голосе Уилбура звучит отчаяние, которое выводит Томми из себя, избавляет его от всепоглощающей тревоги, гудящей в груди. — Томми, прости, с тобой все в порядке? Я не- — Уилбур, — говорит Техно. Он тверд и невозмутим. — Уилбур, отойди. Совсем чуть-чуть, — он слушает, давая Томми возможность перевести дух. — Томми, ты в порядке? Медленно, очень медленно Томми кивает. Размеренный наклон головы. Техно смотрит на это немного скептически. — Ты можешь объяснить мне словами, малыш? — Да, — заставляет он себя произнести. — Я в порядке. В порядке. — Хорошо. Хорошо, — Техно кивает. — Ладно. Ты не хочешь рассказать нам, что пошло не так? Что-то, что случилось, заставило тебя почувствовать себя в опасности. Ты можешь сказать нам, что именно? Томми выглядит настороженным. Руки у него на коленях, он крепко сжимает их. — Ничего. Я просто… — Мы не будем использовать это против тебя, — выпаливает Уилбур. — Если это то, о чем ты беспокоишься, Томми, — и это заставляет Томми остановиться, потому что да, именно это его и беспокоило. Всякий раз, когда он обсуждал что-то со своим тренером, признавался, что его что-то беспокоит, на накоторое время все было хорошо, но потом это снова поднималось и использовалось против него. В интервью в качестве шутки, над которой у Томми нет другого выбора, кроме как вежливо посмеяться, или на катке, только вдвоем, где Томми никак не может выиграть спор. Томми не может говорить о своем дискомфорте ни по какому поводу, потому что это обоюдоострый меч, бьющий только его в живот. — Я обещаю, — тихо произносит Техно, протягивая руку. — Ничто из того, что ты нам расскажешь, не будет использовано против тебя, Томми. Ты можешь нам доверять. Томми нерешительно вкладывает свою руку в ладонь Техно, его сердце бешено колотится. Он отчаянно хочет верить ему. Ему и Уилбуру, обоим. — Ладно. Извини, я просто… мне не нравятся твои прозвища. — Солнышко? — уточняет Уилбур, и в его голосе нет злости. Кажется, он смущен. Расстроен. Будто умоляет. Он спрашивает так, словно хочет понять. Томми морщится. — Нет, извини. — Не извиняйся, — рассеянно напоминает Техно, проводя большим пальцем по запястью Томми. Пульс Томми, который отчаянно бился, начинает замедляться. — Ты можешь сказать нам почему? Томми делает глубокий вдох. — Мой тренер, — начинает он, и лицо Уилбура мрачнеет. Рука, держащая Томми, сжимается еще сильнее. — Он использует их, когда разговаривает со мной. Это всегда… неприятно. — Томми, я бы никогда, никогда… — Тогда мы не будем ими пользоваться. — Техно замолкает. — Нет, если тебе это не нравится. — Нет конечно, — говорит Уилбур с огорченным видом. — Конечно, нет, нет. Нет, если ты… Господи, нет. — О, — Томми моргает. Он пытается не обращать внимания на давящее на него подозрение. Он хочет верить им. Он хочет верить, что они никогда не причинят ему вреда. Он хотел бы, чтобы это было не так тяжело. — Спасибо. Извините. Уилбур подходит к ним, просто чтобы опуститься на колени рядом с Техно. После недолгого раздумья он кладет свою руку поверх руки Техно и Томми. Он слегка сжимает ее. — Не извиняйся, Томми. Пожалуйста, не надо. Тебе не за что извиняться. Ты вступился за себя, несмотря на то, что тебе было неловко. Я рад, что ты это сделал. Мне было бы ужасно знать, что я причинил тебе боль, даже неосознанно. Единственное, из-за чего я действительно расстроен, так это из-за того, что твой тренер испортил для тебя что-то такое особенное. Он не заслуживает такой власти над тобой. Никто не заслуживает. На глаза Томми наворачиваются слезы, что немного шокирует его. Он не должен плакать, но… Так приятно это слышать. В кои-то веки услышать, что это не его вина. Что это не он сделал что-то не так. Кто-то причинил ему боль, и он ничего не мог сделать, чтобы это остановить. — Можно я обниму тебя, Томми? — спрашивает Уилбур, и Томми не задумываясь кивает, и его заключают в нежные объятия. Уилбур обнимает его, и Томми медленно прижимается к нему, думая, что, может быть, хотя бы раз ему это позволено. — Идут, — бормочет Техно, и из-за угла Томми слышит голоса — Шлатта, Квакити и Сапнапа, которые спорят между собой. Когда они появляются в поле зрения, Джордж ведет их за собой, Томми выглядывает из-за плеча Уилбура, который все еще обнимает его. А затем за ними следует блондин пониже ростом, тоже одетый в цвета команды. — Все в порядке? — резко спрашивает Джордж, ловя взгляд Томми, наполненный слезами, и наблюдая за тем, как Уилбур медленно отпускает его. — Да, все хорошо, — заверяет Техно. Томми хочет прижаться к ним и спрятаться, он немного нервничает при виде того, кто, должно быть, является их тренером. Тренерам, как правило, он не очень нравится. Им нравится то, что он умеет делать, и то, чего он может достичь, но не более того. — Томми, — говорит Уилбур, — познакомься с Филом — это тот, с кем мы сталкиваемся в профессиональном плане. Фил делает шаг вперед, добродушно улыбаясь. — Это правда, вы все профессионалы в этом деле. Привет, приятель. Приятно познакомиться. Я много слышал о тебе от этих засранцев. Что это значит? — Я тоже рад с вами познакомиться, сэр, — вежливо говорит Томми, надеясь, что на его лице не отразилось замешательство. Сапнап разражается громким смехом. — Сэр? О боже, Томми, не называй Фила сэром, он сморщится, как банка содовой. Фил поворачивается. Без особого энтузиазма смотрит на своего игрока. — Знаешь, если ты меня не уважаешь, это не значит, что кто-то другой не может меня уважать, — но когда он поворачивается, на его лице снова сияет улыбка. — Но нет, Томми, ты не обязан называть меня «сэр». Просто «Фил» подходит. Когда меня называют «сэр», я чувствую себя таким старым. — Ты уже не в хоккейных годах, Фил, — дразнит Техно. — Ты уже старый-престарый человек. — Да, но этот старый-престарый человек сам определяет, сколько времени ты проводишь на катке, так что не дави на меня. И обычно это было бы угрозой. Если бы Томми услышал, что его тренер сказал что-то подобное, он бы съежился и немедленно извинился, как только мог, но Техноблейд этого не делает. Мужчина просто улыбается и отступает назад, как бы невзначай останавливая Шлатта и Сапнапа, которые начали бороться в вестибюле. — Время для тренировки? — спрашивает Уилбур. Фил кивает, затем, к его удивлению, поворачивается к Томми. — К сожалению, я вынужден ненадолго отвлечь тебя от этих ребят, но не бойся заглянуть на тренировку, если тебе когда-нибудь понадобится место, где можно побыть, — говорит он. — Они закрыты для всех, кроме тебя. Томми, который научился читать между строк, слышит, что «твоему тренеру не позволили бы войти в игру». О, — думает он, приятно удивленный. Фил такой же, как его команда. Милый. Безопасный. — Благодарю вас, сэр, — говорит он. Фил бросает на него взгляд, и Томми опускает голову. — Фил, — поправляет он. — Спасибо, Фил.

***

This is where he trots out his sadness. Little black cloud, little black umbrella. … Ранбу быстро это напевает — с каждым днем Томми открывается им все больше и больше. Это великолепно. Они тренируются всего три дня в неделю, два раза вечером при свете софитов и один раз утром, поэтому в остальное время они либо отдыхают, либо гуляют со своим тренером Ники. Каждый раз, когда они приходят, они обязательно останавливаются, чтобы спросить Томми. Даже если он зашнуровывает ботинки, собираясь в танцевальную студию, или собирает спортивную сумку, или его даже нет в комнате, они отправляют сообщение или останавливают его и многозначительно спрашивают: «Эй, не хочешь пойти с нами?» «Хочешь заняться подледной рыбалкой, прогуляться по тропинке или отправиться в заповедник?» Когда им удается встретиться с ним лично и спросить, он, по крайней мере, задумывается, прежде чем сказать «нет». И с каждым разом ему требуется все больше и больше времени, чтобы сказать «нет», все больше и больше отказывать себе в том, чтобы пойти куда-нибудь и повеселиться с ними, пока однажды он застенчиво не скажет «конечно да». Они оба немного ошеломлены, не ожидая такого, и Томми чуть не берет свои слова обратно, но тут Таббо подскакивает и торопит Томми собираться. И вот они здесь, стоят на площадке для сноутюбинга и смотрят на бесконечные снежные холмы, которые тянутся вдаль, а по ним несутся маленькие черные и темно-синие точки. — Бля, — резюмирует Таббо, и Ранбу вынужден кивнуть. — О да, — улыбается он. Теперь Ранбу станет первым, кто признает, что он немного адреналиновый наркоман. Может быть, не в такой степени, как Таббо, который начал лазать по горам после того, как овладел искусством сползания с них, но, тем не менее, он бы сказал, что всегда стремится к острым ощущениям. Глядя на этот огромный заснеженный холм, на людей, несущихся вниз с такой скоростью, что они кажутся размытыми, и все это в тюбингах, Ранбу чувствует себя немного не в своей тарелке. — Это и есть сноутюбинг? — спрашивает Ранбу, просто чтобы убедиться, и Ники, которая стоит немного позади них, засовывая их билеты в свою сумочку, цокает языком. — Именно так, — весело отвечает она. — Ты хотел гору, на которой тебе не нужно было бы тренироваться, и вот ты здесь. — Это кажется… — Взгляд Ранбу падает на Томми, который смотрит на холм широко раскрытыми глазами. Он еще не произнес ни слова. — Что думаешь, Томми? Взгляд его широко раскрытых глаз перемещается на Ранбу. — Эм. Это выглядит очень быстро. Забавно? Я так думаю? Я не… прости, я не знаю. — Правильного ответа нет, дорогой, — заверяет Ники. — Но это действительно выглядит и быстро, и весело. Таббо, прищурившись, смотрит на Томми. Ранбу собирается сказать ему, чтобы он прекратил, потому что он выводит Томми из себя, но потом выпаливает: — Хорошо! Я понял. Начнем с самого маленького холма и посмотрим, каково это. О. О, Ранбу любит своего лучшего друга. Томми немного расслабляется, но все равно продолжает: — Вы оба катаетесь на сноуборде. Разве вы не хотели бы подняться на самый большой холм? Я бы не хотел заставлять вас тормозить- Таббо качает головой. — Нет! Заткнись, мы начнем с маленькой горки. Томми, мы пригласили тебя, чтобы потусоваться с тобой. А не для того, чтобы повеселиться, пока ты смотришь. Мы не собираемся тебя бросать и уж точно не будем ничего делать, если ты этого не захочешь. Ранбу гордо улыбается, и вот так они оказываются на самом маленьком холме для начала и стоят в очереди со своими тюбингами. Таббо изучает физику и безопасность катания на надувных санках на льду, и Томми тихо спрашивает, как ему удается спускаться с горы на палке, что заставляет Ранбу так сильно смеяться, что он чуть не умирает прямо там, в очереди. — Отсюда все выглядит не так уж плохо, — говорит Таббо, непринужденно усаживаясь в свой тюбинг, но Ранбу смотрит на Томми и видит, как тот съеживается, пытаясь скрыть свой страх. — Эй, — говорит Ранбу, — залезай ко мне, Томми. Если тебе страшно, ты можешь закрыть глаза, и я присмотрю за тобой. — Правда? Ранбу кивает, и Томми берет его за руку, позволяя Ранбу помочь ему забраться в тюбинг. — Держись, — говорит он, и Томми медленно обхватывает Ранбу за талию. — Готов? Ранбу слышит, как Томми бормочет «да», и затем они трогаются с места, скатываясь с холма. Этот спуск самый короткий, всего с одной небольшой кочкой, но Ранбу все равно чувствует, как руки Томми крепче обхватывают его. Когда они спускаются вниз, Томми отпускает их, и Ранбу поворачивается, чтобы посмотреть на него. Он только открывает глаза, но улыбается, его щеки покраснели от холода. Таббо, который шел впереди них, протягивает руку, чтобы помочь Томми выбраться из тюбинга. — Ну как? Томми некоторое время пытается обрести дар речи, а затем говорит: — Давай попробуем следующий. И они идут все дальше и дальше, покоряя каждый холм. Каждый раз Ранбу напоминает Томми, что он здесь, чтобы поддержать его, и Таббо громко подбадривает, как будто ничто и никогда не могло бы причинить им боль. Ранбу не знает наверняка, но он думает, что они делают все возможное, чтобы Томми чувствовал себя в безопасности, когда он скатывается с ледяных холмов. Довольно скоро они уже смотрят на самый большой холм, стоя на смотровой площадке и разминая конечности перед новым заходом. Томми, замечает Ранбу, нервничает — больше обычного, — но он наблюдает за людьми, проносящимися мимо, как будто обдумывает это. — Я готов уходить, если вы все готовы, — импульсивно говорит Ранбу. И это правда — он отлично провел с ними время. Это было волнующе. Ранбу не обязательно заканчивать все этим огромным холмом. Он рад, что день закончился именно так. Все было бы испорчено, если бы он почувствовал, что заставил Томми делать то, чего тот не хотел. Но Таббо, похоже, не разделяет этого чувства, потому что он наклоняется и шикает на Ранбу, а затем смотрит на Томми. — Томми? — спрашивает он идеально ровным голосом. — Что ты думаешь? Томми на мгновение замолкает, его лоб еще больше хмурится. Его взгляд скользит вниз, к его собственным твердым рукам. — Думаю, я хочу попробовать, — тихо говорит он. — Я хочу попробовать большой холм. Таббо ухмыляется, хватает Ранбу за руку и чуть ли не трясет его от волнения. Ранбу достаточно хорошо знает Таббо, чтобы понимать, что он волнуется не просто из-за большого холма. Томми решил это сделать. Никто иной. Они поднимаются, и Ники садится в один тюбинг с Таббо, а Ранбу даже не нужно ничего говорить, как Томми уже забирается к нему, осторожно обхватывая Ранбу за талию. — Готов? — спрашивает Ранбу, как всегда, и Томми напевает, слегка сжимаясь и закрывая глаза. Это потрясающий холм, и они ловят воздух на некоторых ухабах — этого достаточно, чтобы желудок Ранбу скрутило так, как ему хотелось, — но на самом деле его заводят не ухабы и не снег, летящий облаками. Дело в том, что на этот раз, на полпути вниз по склону, Ранбу слышит, как Томми ахает, и, даже не оборачиваясь, понимает, что его глаза открыты — что он видит, как мир проносится мимо него, как в тумане. Это занимает всего полсекунды, но затем он кричит, еще крепче прижимает Ранбу к себе и радостно смеется ему в ухо. Красивый, бесшабашный и громкий. Это удивительный звук, который Ранбу хочет слышать постоянно. Он вспоминает того Томми, который смутился, когда его спросили, как дела, и того Томми, который приходил поздно и уходил рано, не говоря ни слова. Он вспоминает того Томми, который не поднимал глаз и говорил не слишком громко. Тот, кто выглядел так, словно он просто существовал, а не жил, и Ранбу понимает, что сделал бы все, чтобы этот Томми, настоящий, ничем не обремененный Томми, остался с ними. Когда они спускаются с холма, Томми, может быть, и не подпрыгивает от радости, как Таббо, но он прячет свою затаенную улыбку на плече у Ранбу и спрашивает, не могли бы они повторить это еще раз.

***

Ники любит тратить деньги на своих подопечных. Сниг поддразнивает ее, говоря, что она слишком добрая для своей профессии, но считается, что спорт — это страсть и любовь, и она никогда так не восхищалась ничем, как Таббо, Ранбу и талантом, которым они обладают. Конечно, она демонстрирует это, время от времени угощая их чем-нибудь. Они выкладываются на сто процентов на тренировках и мероприятиях, так что это меньшее, что она может сделать. Спустившись еще с нескольких холмов, она отводит их во внутрь и предлагает угостить всех вкусным горячим шоколадом. Когда она спрашивает Томми, что он хочет, он качает головой. — Не хочешь горячего шоколада? — спрашивает она. — На самом деле это совсем не сложно — я уже взяла немного для этих двоих. Я могла бы взять и для тебя. Но Томми все равно качает головой. — Извини, я просто пообещал, что сначала попробую это с Уилбуром. Он хоккеист. Мы… Э-э-э… Иногда проводим время вместе. Ники понимающе хмыкает. Она даже не удивлена, что он пробует это впервые — она прекрасно знает, как некоторые тренеры ограничивают определенные виды пищи для своих спортсменов. Особенно во время Олимпийских игр. — Ну, — говорит она, — если ты не получишь эту кружку, постучи в мою дверь, и я вытащу тебя за ней. Они сидят за маленьким круглым столиком, и она наблюдает, как Таббо и Ранбу потягивают свой горячий шоколад. Что ж, она смотрит, как Ранбу потягивает — Таббо просто пьет его, не заботясь ни о чем на свете. Ники видит, что он обжигает язык, но все равно продолжает пить как сумасшедший. — Джек был расстроен, что мы поехали без него, — упоминает она, и Ранбу улыбается. — Джек всегда расстраивается, когда что-то происходит без него, — Таббо фыркает, высовывая язык, как будто холодный воздух может вылечить ожог. — Он надоедливый, вот кто он такой. О, Томми, ты бы возненавидел Джека — ты его знаешь? Томми качает головой. — Джек Манифолд, лыжник — он катается на лыжах с Фанди? Я думаю, он дружит с Техноблейдом или что-то в этом роде, но мне кажется, что Джек говорит это просто потому, что то, что ты дружишь с Техно, впечатляет. — Он не так уж плох, — легко оправдывается Ранбу, но Ники смеется. — Он немного плох, — говорит она. — Совсем немного. Но у лыжников и сноубордистов есть кое-что общее. Мы любим ненавидеть друг друга. Все это, конечно, в шутку. А как насчет тебя, Томми? Не могу сказать, что я много знаю о мире фигурного катания. Какого это? Томми, который, казалось, был доволен тем, что они просто разговаривали, немного потускнел. — О, это… это здорово. Я люблю это. Соревнования всегда очень сложные, и моя произвольная программа будет немного сложной, но я думаю, что это принесет мне удовольствие, когда все закончится, так что. — Какую музыку ты выбрал? — спрашивает Таббо. Томми моргает. — Выбрал? — Да, разве ты не можешь сам выбирать себе музыку? — уточняет он. — Моя сестра Лани начала заниматься фигурным катанием пару лет назад, и ее любимое занятие — подбирать музыку и костюмы. Она часто каталась под диснеевские песни, и теперь я знаю все слова из саундтрека к фильму «Моана». — О, я не… — Томми немного запинается. — Я не могу выбирать музыку. Я просто… Не знаю, я просто делаю то, что мне говорят. Ники слегка хмурится. — Я имею в виду, что на данном уровне это то, что больше всего понравится жюри и какая хореография сочетается с музыкой. Ники подавляет желание вздохнуть. До нее доходили слухи о фигуристах и их тренерах, но она думала — она надеялась — что все будет по-другому. Но нет, эти дети по-прежнему всего лишь марионетки в руках своих тренеров. — Как поживает твой тренер? — она спрашивает, хотя, в общем-то, и так все понимает. Она просто хочет узнать, каким Томми видит своего тренера. — Он хороший? Он тебе нравится? Томми замолкает. — Он… э-э… я ценю все, что он для меня делает. Все, чему он… учит меня. «О Господи», — думает Ники. Это плохо. Ей не нужно знать еще что-то, чтобы понять это. — Он заставляет тебя постоянно тренироваться, — громко говорит Таббо. И это неуклюжий способ скрыть свой гнев и сказать Ники, что он на самом деле думает о тренере, но Ники, тем не менее, ценит это. — Он раздражает. Я никогда с ним не разговаривал, и он все равно меня бесит. Томми слегка улыбается, втайне радуясь клевете в сторону своего тренера. — Все не так уж и плохо, Таббо. — Немного плохо, вообще-то, — протестует Ранбу. — Я хочу пообщаться с тобой, чувак. Он мешает. — Я имею в виду… Он просто… Он хочет, чтобы я стал лучше, вот и все. Я должен стать лучше. — Заниматься каждый день — не лучшая стратегия, — мягко говорит Ники. — Не всегда. Последовательность — это все, но и отдых — тоже. Тебе следует отдыхать почти столько же, сколько работаешь. Просто чтобы оставаться здоровым. Если твой тренер этого не понимает, то он не должен быть тренером. Похоже, ему неловко это слышать — и Ники так думает, потому что у немногих людей хватает смелости искренне критиковать олимпийского тренера. Ники, конечно, похуй. Дети есть дети, и она готова поспорить, что если бы она сказала об этом Снигу, он бы почувствовал то же самое. Им так легко запутаться в медалях, но следить за игроками — детьми, которые находятся под их опекой, — это самое важное. — Но в любом случае, — говорит она, двигаясь дальше. — Что, черт возьми, вообще такое произвольная программа? Чем это отличается от всего остального, что ты делаешь? Томми расслабляется и осторожно пускается в объяснения, оставляя Ники возможность мысленно отметить, что тренер Томми — тот, за кем нужно присматривать, а может быть даже контролировать.

***

Они все тусуются в комнате Сапнапа и Квакити, когда Уилбуру приходит в голову идея. Они слоняются без дела, разговаривают, спорят, поливают друг друга дерьмом, в то время как Томми лежит в кровати Сапнапа. На это приятно смотреть — на гибкое, маленькое тельце, завернутое в куртку Шлатта и спрятанное под одеялами Сапнапа, в полудреме и безопасности. Уилбур признается, что ему нравится видеть Томми одетым в их хоккейные вещи — куртки, толстовки с капюшоном, свитшоты и майки. Он надеется, что Томми видит в этом то, чем это и является — знак защиты. Это объявление для всех, кто на него посмотрит: это наш ребенок, и мы за ним следим. Он хочет, чтобы Томми надел их и предстал перед своим мудаком-тренером, чтобы тот был в ужасе. Ему хочется зарычать на этого человека: «Томми наш, ты не можешь его тронуть. Даже не пытайся». Конечно, он не может — никто не может тронуть тренера олимпийского уровня. И меньше всего они, игроки. Но идея. Увидев Томми, облаченного в их вещи, Уилбур подумал… — Надо бы научить Томми играть в хоккей. Сапнап почти мгновенно оживляется, его глаза сияют. — Уилбур, это лучшая идея, которая тебе когда-либо приходила в голову. Томми с клюшкой? Чувак, представь, что он выполняет упражнение по фигурному катанию с хоккейной клюшкой — поддержи эту идею прямо сейчас. Больше ни у кого такого не может быть. — Фигуристам нужны обе руки для равновесия, придурок, — вздыхает Джордж, но даже у него возбужденный блеск в глазах. Ему тоже нравится эта идея. — Палка просто сбила бы его с толку. — Да, а как бы он выполнял прыжки с палкой в руке? — спрашивает Шлатт, протягивая руку к голове Сапнапа. — Сократите прыжки, — указывает Сапнап. — Ага. Отсутствие прыжков означает, что он может держать клюшку, и тогда мы могли бы также добавить шайбу и сетку, раз уж взялись за это дело. Его следующий шаг — это просто игра в хоккей перед этими тупыми судьями. — Тупыми? — удивляется Уилбур. — Да, если они не дают Томми сто баллов или что-то в этом роде, просто увидев его, значит, система в жопе. Вот почему хоккей самый лучший, — Сапнап кивает. — Мы выпустим Томми на лед, и все остальные команды мгновенно растают. — А тот, кто этого не сделает, получит по морде! — Квакки радостно кричит, и, должно быть, это звучит слишком громко, потому что Томми ерзает, поднимая голову, и его взлохмаченные волосы падают на сонные глаза. — Кого бьют? — он зевает, совершенно расслабленный, несмотря на общий шум. — Что случилось? — Они ведут себя глупо, — мягко говорит Техно. — Ты хорошо спал? — М-м, — Томми кивает, немного потягивается, а затем снова сворачивается в маленький комочек, совсем как теплый и довольный кот. — Спасибо. — Это моя кровать, — скулит Сапнап. Томми оглядывается, на его лице легкая улыбка. — Спасибо, Сапнап, — говорит он, и Сапнап сияет. — Бум. Я выиграл, — ликует Сапнап. Техно закатывает глаза. — И я продолжу побеждать, когда мы научим Томми играть в хоккей. Легкая улыбка мгновенно исчезает с лица Томми, и они все замечают это. — Хэй, — Уилбур придвигается ближе, пытаясь успокоить. — Все в порядке? Ты проспал всего час, так что никуда не опаздываешь. Не волнуйся. — Нет, я… — он замолкает, опускает взгляд на одеяла. Он выглядит нервным — по какой-то причине испуганным. Уилбур ненавидит это — ненавидит то, что не знает, чего боится Томми. Ненавидит то, что не может немедленно покончить с этим. — Я не знаю. Хоккей. Может, мне не стоит… — Что? — спрашивает Шлатт. — Повеселиться? — Квакити бьет его по руке. — Что? Тренер этого парня — еблан. Я не могу говорить правду? Техно игнорирует их и наклоняется ближе к Томми. — Ты не обязан, если не хочешь. Это было просто предложение проводить больше времени со своими друзьями. И тут — и от этого у Уилбура разрывается сердце — Томми моргает. — Друзьями? — спрашивает он так, словно одновременно надеется и боится этого слова. Техно, как всегда, остается внешне невозмутимым. — Да, — просто отвечает он. — Мы друзья, Томми. Улыбка возвращается на его лицо. Сквозь нее проглядывает лучик света. — О. Да, хорошо. Но я не знаю. Я подумаю об этом. — Все в порядке, — кивает Уилбур. — Никто из нас не расстроился бы, если бы ты этого не захотел, верно? По комнате разносится коллективный одобрительный возглас. Это заставляет Томми снова стать таким, каким он был раньше, и Уилбур спешит найти новую тему для разговора, чтобы поддержать его в таком настроении.

***

Томми покидает комнату Сапнапа и Квакити, чувствуя себя хорошо отдохнувшим, уравновешенным и более бодрым, чем когда-либо. Кажется, что каждый раз, когда у него появляется возможность отдохнуть, он возвращается чуть более сильным, чем раньше. Особенно, когда ему удается поспать вместе с командой. Конечно, от него не ускользает, что они огромные, громкие и неуклюжие и, вероятно, могут за секунду разорвать Томми пополам, но Томми их не боится. Они, вероятно, последнее, чего он боится на Земле, — единственное, чему он может доверять. Ему нужно встряхнуться прямо сейчас — через десять минут ему нужно быть на катке. Томми собирается пойти в свою комнату за вещами, когда дверь позади него открывается и снова закрывается. — Томми, — Томми поворачивается и, моргая, смотрит на Уилбура, который выглядит немного неловко, стоя рядом. Наверное, нервничает. — Эм, извини, я просто… Я хотел задать вопрос. — Да? — Эм, я просто хотел узнать о хоккее. Есть ли какая-то причина, по которой ты думаешь, что у тебя ничего не получится, или… Томми закусывает губу. Как он вообще может это объяснить? «Прости, Уилбур, мне невыносима мысль о том, чтобы попробовать что-то новое, потому что вдруг у меня не получится? Что, если это станет последней каплей?» Или даже: «Эй, Уилбур, извини, я просто уже достаточно хорошо разбираюсь в одной вещи, которой занимался всю свою жизнь — как я могу попробовать что-то новое?» Томми должен быть идеальным. Это все, что ему позволено. Ничего больше. (И в глубине души он не может не быть немного эгоистичным. Этих парней не заботит фигурное катание — во всяком случае, не так, как тренера Томми. Они не заставляют его совершать невозможное, чтобы пообщаться с ним. Но если они узнают, что Томми не может заниматься спортом, который они любят? Что тогда? А что, если они будут учить его? Разговаривать с ним так, как это делает его тренер? Томми думает, что это разорвет его на части. Он знает, что он никчемный человек, и ему не нужно слышать это от людей, которые называют его другом.) — Нет, я просто… Я не знаю, — Томми лжет. — Кажется, это слишком. Все вы, и лед, и… — В этом есть смысл, — выпаливает Уилбур. — Конечно, в этом есть смысл. Это было бы здорово. Я просто подумал, что это будет весело, понимаешь? Я имею в виду, ты учишь меня своему виду спорта — я бы с удовольствием научил тебя своему. Звучит заманчиво, думает Томми. Он вспоминает, как Уилбур на льду учился скользить — улыбка на его лице, ликование в глазах. Томми хотел бы чувствовать то же самое, когда пробует что-то новое, а не просто паниковать и испытывать стресс. — Звучит весело, — шепчет он, почти про себя, и Уилбур чуть светлеет. — Не правда ли? — Он отступает. — То есть, я понимаю, если ты скажешь «нет», так что не думай, что ты обязан соглашаться, но что, если бы мы были вдвоем на льду? Как в тот первый раз? Это было не так уж плохо, правда? Томми медленно кивает. Да, это было неплохо. У Томми остались об этом только приятные воспоминания. — Ага, так что мы могли бы сделать так же с хоккеем, если бы ты захотел. Просто чтобы провести немного больше времени вместе. И Томми задумывается об этом. Думает о глупых улыбках Уилбура, о его заботливых прикосновениях и друзьях и ловит себя на том, что кивает в знак согласия. Сам по себе — просто говорит «да». Конечно, в ответ Уилбур только восторженно улыбается.

***

      He wants in, he wants out, he wants the antidote. He stands in front of the mirror with a net, hoping to catch something. … С этого момента все становится намного лучше. Томми и Уилбур чаще всего выходят на лед после ужина, и в конце концов Томми учится правильно держать клюшку и бить по воротам, а Уилбур узнает, что такое три оборота и как делать один. На льду с Уилбуром на самом деле весело. Когда Томми рядом, это так просто. Он делает все так непринужденно. Даже когда Томми совершает очевидную ошибку, Уилбур только смеется, и не грубо, а просто радостно. Уилбуру так легко обрести счастье, что это внушает благоговейный трепет. Постепенно Томми становится неотъемлемой частью не только его самого, но и его команды. Он обнаруживает, что идет рядом с Техноблейдом, крепко держа его ладонь своей дрожащей рукой, он обнаруживает, что на его плечи накинута куртка Квакити, которая согревает его, когда он дрожит, он обнаруживает, что Джордж стоит у него за спиной, как какой-нибудь телохранитель, высматривающий любые признаки его тренера, выходящего из-за угла. Медленно, но верно он понимает, что они никогда не причинят ему вреда. Никогда. Не целенаправленно, как сделали бы некоторые. И Томми, полусонный, положив голову Уилбуру на колени в оконной нише, которую мужчина нашел для Томми, наконец говорит. — Думаю, я бы хотел попробовать поиграть в хоккей. — Хм? — Уилбур моргает, отвлеченный, хотя все, что он делает, — это наблюдает за дыханием Томми. — С командой, — уточняет Томми. Он немного нервничает, но на лице Уилбура быстро появляется узнавание. — О, о! — он улыбается. — Ты бы хотел немного поиграть с нами в хоккей — о, это здорово, Томми! — Да? — Да, — кивает он, затем наклоняется и нежно проводит большим пальцем по волосам Томми. Томми закрывает глаза. Он чувствует себя таким умиротворенным. — Им бы это понравилось. Они любят… Он замолкает. Томми открывает глаза и видит, что Уилбур наблюдает за ним со странным выражением на лице. Глаза широко раскрытые и влажные, но ласковые. Такие, такие нежные. Томми не понимает, что это значит. — Что они любят, Уил? Уилбур выдыхает. — Хоккей, — выдавливает он из себя. — Они любят хоккей. Я люблю хоккей. И… И им понравится играть с тобой. Томми расслабляется и снова закрывает глаза. — Хоккеисты, — ласково бормочет он. — Вы и ваши клюшки.

***

Постепенно они начинают играть в хоккей вместе — сначала Техно, который учит Томми, как следить за шайбой во время катания, затем Джордж, который учит Томми, как использовать свое тело, чтобы не попадать в поле зрения других людей, затем Шлатт, который учит Томми, как выполнять движения, за которые можно получить пенальти, но не получить его на самом деле (некоторые люди называют это грязным, но не судьи, так что разве это имеет значение?), затем Квакити, который делает упор на скорость, и, наконец, Сапнап, который показывает Томми, как принимать удар и пропускать его мимо себя. Уилбур, конечно, все время рядом, катается вокруг них и помогает Томми сосредоточиться. Все оказалось намного лучше, чем Томми ожидал. Они так нежны и непринужденны с ним. Если он совершает ошибку, они просто поправляют его — или, как в случае с Квакити, добродушно смеются. Он не тратит время впустую, не медлителен и не разочаровывает — он быстро учится, или преуспевает, или просто сногсшибателен, Томми! И всякий раз, когда Уилбур оглядывается, он улыбается той самой улыбкой, которую Томми до сих пор не понимает, но знает, что она добрая. Томми становится от этого хорошо. Он радуется им и радуется самому себе. — Хорошо, — говорит Техно. Он выходит на лед с клюшкой в одной руке и шайбой в другой. — Давай не будем торопиться. Легкая схватка — ничего особенного. Томми крепко сжимает свою клюшку и нервно моргает, глядя на ворота. Он в команде Техно, и это здорово, но ужасно, потому что Техно на самом деле хорош. Разве он не хотел бы победить? Разве Томми не стал бы ему мешать? — Давай повеселимся, а? — спрашивает Техно, затем поворачивается и встречается взглядом с Томми. Он улыбается. Томми тоже улыбается. — Давай поиграем. Первые пару минут Томми почти ничего не делает. Он немного увлекается — забывает, что он на льду и играет, потому что занят наблюдением за тем, как Сапнап и Джордж сражаются друг с другом за контроль над шайбой. Они толкаются и бьют друг друга, но оба смеются — ну, Сапнап смеется довольно громко, в то время как у Джорджа на лице просто злорадная ухмылка. Затем все останавливается, когда Квакити подлетает и с громким криком отбирает шайбу у них обоих. — Давай! — Уилбур проскальзывает рядом с Томми. — Тебе стоит присоединиться. — Где? — спрашивает Томми. Он продолжает наблюдать, пытаясь уловить ритм, найти место, где он мог бы просто раствориться во всем этом, но это выглядит дико. Шлатт гонится за Квакити, который даже не пытается достичь ни одной из целей. Он довольствуется тем, что просто играет на опережение и расстраивает их всех. Джордж продолжает наступать Сапнапу на пятки, а Техно опережает Квакити и гонит его в том направлении, в котором хочет. В этом нет ничего организованного или даже продуманного. — Где захочешь, — говорит Уилбур. Он поворачивается и начинает катится спиной вперед, все ближе и ближе к драке. — Хоккей — это когда нужно создавать пространство для себя. Так что давай, Томми. Выходи и борись за свое пространство. И затем он уходит, а Томми колеблется всего секунду, прежде чем последовать за ним. Он бродит по краю площадки, просто наблюдая за игрой — за тем, как движется шайба. Он не очень хорошо владеет клюшкой, но есть три вещи, которые он знает: движения, контроль скорости и терпение. Он научился быть очень терпеливым, разучивая все свои прыжки и трюки, и это срабатывает здесь, позволяя ему катиться по кругу, пока он не найдет идеальную позицию. И когда он видит это, он не позволяет себе колебаться, прежде чем рвануть вперед, как Квакити, проскакивая через Техноблейда и Сапнапа, и перехватить шайбу у Шлатта. — Эй! — кричит он. — Вперед, Томми! — подбадривает Квакити. Томми неуклюже ведет шайбу по льду, но, прежде чем он успевает пробить, Сапнап преграждает ему путь, блокируя цель. На его лице сияет широкая улыбка, и Томми даже сказал бы, что это — гордость. Но все равно, он стоит у Томми на пути. Освободи место для себя, сказал Уилбур. Хорошо, тогда он так и сделает. Томми подает шайбу до упора влево, и когда Сапнап поворачивается для защиты — вероятно, ожидая, что он обойдет ворота, как это сделал бы обычный хоккеист, — Томми просто быстро разворачивается в другую сторону, позволяя шайбе пролететь. Томми видит, что ему удается ударить, но не раньше, чем Сапнап приходит в себя и пытается остановить его. Шайба пролетает мимо, но Сапнап бросается вперед, задевая Томми, и тот, еще не привыкший удерживать равновесие без помощи рук, падает на задницу, сильно ударившись о лед. Каток затихает. Затем- — Боже мой, Томми, черт возьми, мне так жаль, я не подумал, — выпаливает Сапнап, роняя клюшку и прикрывая рот руками. — Ты в порядке? Мне так жаль, я… Техно подкатывается ближе, опускается на колени, лицо у него озабоченное. — Томми? Ты ушибся? Томми делает глубокий вдох, затем медленно поднимается со льда, Техно поднимается вместе с ним, протягивает руки, как будто Томми вот-вот упадет. И он почти чувствует, что может это сделать — не от удара или падения, а просто потому, что оглушен. Ему больно. Падение было таким же тяжелым, как и все его падения на тренировках, и он знает, что позже у него останется синяк, показывающий, что это так, но, тем не менее, ощущения другие. Это его. Это отметина, которую он получил тем способом, который выбрал. Он согласился играть в хоккей со своими друзьями и, возможно, получил травму, но до этого он был счастлив. Он освободил место для себя, и боль не свалила его с ног. Он все еще стоит. — Томми? — снова спрашивает обеспокоенный Техно. Он был счастлив. Он счастлив. Томми счастлив. Он улыбается, смеется, затаив дыхание, и отскакивает от Техно. Он обходит его и направляется к Сапнапу, который все еще стоит с озабоченным видом перед воротами, в которые Томми забросил шайбу. — Я забил гол, не так ли? — спрашивает он. — Не так ли, Тех? Это один-ноль, верно? Сапнап оборачивается, смотрит на лед, затем поворачивается обратно. — …Да, — теперь его голос звучит взволнованно — Томми не сомневается, что теперь он горд. — Один-ноль. Но ненадолго. Еще раз, ребята, я раздавлю этого парня.

***

На следующий день, весь следующий день, Томми не появляется. Когда Ранбу и Таббо спускаются вниз позавтракать, они говорят, что он проснулся раньше них и не написал им смс, чтобы сообщить, куда собирается. Квакити предлагает им поискать, что они и делают — проверяют студию, катки и спортивные залы, — но нигде не могут его найти. Как будто его там и не было. Он просто исчез.

***

Есть причина, по которой Томми просто делает то, что ему говорят. Все, все всегда может стать хуже. — Ты расслабился, — говорит его тренер. — Сделай тройной лутц. Томми сразу же начинает двигаться, не позволяя себе долго думать. Он катится по льду, набирает скорость и подпрыгивает в воздух, один-два-три оборота, приземляется, сохраняет равновесие. Дыши после. Всегда после. — Медленно, — говорит тренер. — Держу пари, все это время потрачено на сноутюбинг. Томми напрягается. — Да, держу пари, ты думал, что я не знаю. Ты считаешь меня идиотом? Ты бегаешь здесь, думая, что я не вижу, как ты теряешь самообладание? Ты на Олимпийских играх и ведешь себя так, будто вернулся домой, в глушь, — выплевывает он. — Что за пустая трата времени. Томми замирает на льду, опуская взгляд и ожидая дальнейших указаний. Ему не велели двигаться, и он не двигается. Ему не велели отвечать, и он не делает этого. Он просто слушает. — Все эти развлечения — хоккеисты, время, потраченное на дремоту и игры, — ворчит он. — Двойной сальхов. Сейчас. Томми двигается. Он набирает скорость вокруг катка, затем — назад, к правому краю, третий поворот, разбег, руки наготове, чтобы поймать его, когда он приземлится на лед. Он едва помнит, как дышать после этого. — Слишком низко. Конечно, думает Томми. Он чувствовал это. Это было невысоко. Он не был… это было нехорошо. Недостаточно хорошо. — Видишь, что с тобой делают друзья, Снежинка? Ты хочешь танцевать на льду и потерять мои баллы на Олимпийских играх? — спрашивает он, и Томми чувствует, как в глубине души зарождаются слезы. — Нет. Точно нет. Ты мой. Твои баллы — мои. Твои прыжки — мои. Не смей забывать об этом. Я единственный, кто хочет видеть тебя таким, какой ты есть. Томми прижимает пальцы к бокам, чтобы не прижать ими свои горящие глаза. — Ты не уйдешь со льда, пока не вспомнишь, зачем мы здесь. И поскольку мы не на арене, никто не будет отвлекать тебя в поисках подходящего времени для катания. Здесь ты находишься и здесь останешься, — говорит он. У Томми замирает сердце. От одной мысли у него уже горят ноги. Он знает, что это психологическая боль. Боль психологическая, но — Господи. Прикованный ко льду. Прикованный к победе. Как он может так жить? — Комбинация тройной лутц с двойным тулупом, — требует он. — Три подхода. Если ты упадешь, начни сначала. Я хочу услышать тебя только, когда ты закончишь. Тогда скажу тебе, что будет дальше. Томми открывает рот, но потом закрывает его. Он ничего не хочет слышать, Томми было велено молчать- Его тренер ухмыляется. — Продолжай, Снежинка. Поблагодари меня. — Спасибо, тренер, — Томми шепчет, опустив голову. — Спасибо. Он хмыкает, довольный собой, и машет Томми, чтобы он шел работать. Конечно, Томми идет. Он делает первые три прыжка, затем выполняет короткое упражнение на коньках, затем еще три, и к тому времени Томми хочет упасть в обморок на льду. Конечно, он не может, все, что он может сделать, это подумать: «Господи, стоит ли вообще проходить через это? Разве не проще повиноваться?» Если бы у него не было друзей, он бы не оказался в такой ситуации, думает он, и перед его глазами мелькают пятна, когда он совершает очередной прыжок. Он на самом деле не знает, зачем он их практикует, потому что они не входят ни в одну из его программ. Он полагает, что это просто наказание. Он действительно этого заслуживает? Нет, звучит голос у него в голове. Это похоже на Техноблейда. Это похоже на Уилбура. Это похоже на Джорджа, Квакити, Шлатта и Сапнапа. Нет. Ты этого не заслуживаешь. Ты заслуживаешь гораздо, гораздо большего. Когда он катается по кругу, ожидая дальнейших указаний, его ноги горят, а мысли витают где-то далеко. Его тренер говорит, что он должен просто слушать и делать то, что ему говорят, и тогда ему не придется так много работать, и Томми понимает, что он мог бы просто поверить своему тренеру, если бы не тот факт, что счастье, которое дарит ему хоккейная команда и сноубордисты, — больше всего на свете. Он не может поступать неправильно, будучи счастливым. Его руки, сцепленные за спиной, натыкаются на синяк на пояснице. Не задумываясь, он надавливает на него, и боль оказывается лишь легкой, достаточной, чтобы прояснить его разум. Он был счастлив, когда получил эту отметину. Он был безумно счастлив. Он не может вспомнить, когда в последний раз был так счастлив. Его тренер понятия не имеет. Не имеет ни малейшего представления об этой отметине или о том, что она заставляет его чувствовать — что, когда он не на льду, ему теплее, чем когда-либо, он одет в хоккейную форму, как будто она пренадлежит ему. Сытый, отдохнувший и согретый. Его тренер может сказать, что у Томми не должно быть этих друзей, но у него нет на это права. Томми вытерпит все, чтобы сохранить их. Пока они хотят его, Томми будет бороться за то, чтобы остаться, и это то, чего его тренер не может у него отнять.

***

Первое, что он делает, когда его наконец отпускают со льда и он возвращается в деревню, — это отправляется на поиски — но не ночлега или еды, а своих друзей. Они тренируются на катке, и, хотя Томми начинает трястись при мысли о том, что ему снова придется приближаться ко льду, он тихонько проскальзывает внутрь и какое-то время наблюдает. Он остается незамеченным в общей сложности тридцать секунд, прежде чем Квакити замечает его и чуть не врезается в спину Джорджа, пытаясь помахать ему рукой. — Томми! — вскрикивает он, и все остальные смотрят в его сторону, вытаращив глаза. — Томми, мы не видели тебя весь день, где ты был? Он открывает рот, затем закрывает его, не зная, что ответить. Он не думает, что они захотят узнать, где он был. Он не уверен, что им это понравится. — Ребята. Возвращайтесь к делу. Оставьте Томми в покое. Томми поднимает взгляд на трибуну, где сидит Фил с раскрытой папкой на коленях и планшетом для записей рядом. — Привет, Томми. Рад тебя видеть. Хочешь присоединиться? Вообще-то, мне бы не помешал помощник тренера. Он медленно кивает, затем осторожно поднимается, с болью ощущая, как трясутся его конечности. — С тобой все в порядке? — спрашивает Фил, окидывая взглядом Томми с ног до головы. — Ты кажешься напряженным. Томми пожимает плечами. — Тренировался. — А-а. Ну, я не собираюсь заставлять тебя выходить на лед, обещаю, — говорит он непринужденно. — Не забудь принять теплую ванну сегодня вечером, чтобы утром не чувствовать этого, ладно? Томми кивает. — Что они делают? — Предполагалось, что они будут защищаться своими телами, но они совершенно рассеяны, — громко говорит Фил, и все они немного повизгивают на льду. Томми морщится. — Извините, я могу уйти, если я… — Нет, — твердо произносит Фил. — Ни в коем случае. Нет, то, что ты здесь, это стимул, на самом деле. Ребята! Если вы не возьмете себя в руки, я заставлю Томми уйти! Почти забавно, как быстро они начинают выполнять упражнения. — Видишь, — шепчет Фил, улыбаясь, прикрыв рот рукой, — ты мое секретное оружие. Я мог бы использовать тебя во всех своих тренировках. Томми хихикает, и Фил, кажется, загорается от этого звука. Они сидят там вместе, наблюдая за тренировкой. Иногда Фил показывает Томми, над чем они работают, рисуя это на своем планшете и объясняя. Он никогда не повышает голос и не намекает, что Томми не очень умен, раз не понимает с первого раза. И даже когда он проверяет Томми, просто ради забавы, он выслушивает его полный ответ, каким бы нерешительным он ни был. Он никогда не перебивает Томми и не заставляет его чувствовать себя ужасно из-за его попыток. Когда у него все получается, он даже мягко хвалит Томми, не добавляя резких замечаний. Это удивительно. После долгого, долгого дня это идеальное место для Томми. — Тебе холодно, приятель? — внезапно спрашивает Фил, заставляя Томми в замешательстве оглянуться. — Твои руки. Они дрожат, — и они такие же, как всегда. Томми не может вспомнить, когда в последний раз у него были твердые руки. Он засовывает их в рукава, слегка смущаясь. — Нет, я… они всегда дрожат. Прости, — Томми извиняется. — Почему ты извиняешься? — Фил хмурится. Он протягивает руку. — Вот, посмотри. Томми так и делает. У Фила тоже трясутся руки. Не так сильно, как у Томми, но все же. Дрожь чувствуется. Томми видит в этом себя. — Нервы, — говорит Фил. — Я не такой крепкий орешек, каким кажусь. Томми переводит дыхание. А затем тихо признается: — Я тоже. — А ещё я должен признать, что не забочусь о себе должным образом, — продолжает он, вздыхая. — Мало сплю, ем и пью мало воды. Приезд сюда — это большой стресс, и для меня очень легко забыть сделать эти элементарные вещи. Но они так же важны, как и практика. Это просто еще один вид подготовки. О, Томми никогда раньше не думал об этом с такой точки зрения. — У меня тоже не очень хорошо получается, — говорит Томми. — Иногда я забываю, а иногда я… Он замолкает. Фил оглядывается. — Иногда ты что? Томми качает головой. Фил не настаивает. — Думаю, это самое сложное, — продолжает он, как будто Томми не был таким уж странным. — Помнить о том, что нужно заботиться о себе так же, как мы заботимся о своем спорте. Томми задумывается об этом на некоторое время. Когда тренировка заканчивается, как только Томми сходит с трибуны, все бросаются к нему, Уилбур возглавляет группу. Ошеломленный, он немного отступает назад, но Джордж хватает Уилбура сзади за толстовку, чуть не душа его. — Тупой придурок, — говорит Джордж как ни в чем не бывало. — Если хочешь, обнять, сначала спроси. Джордж отпускает его, и Уилбур потирает шею, бросая на него сердитый взгляд, прежде чем выпрямиться. Он улыбается Томми и, раскрасневшись, говорит. — Привет, Томми. Скучал по тебе. Можно тебя обнять? — Мне тоже? — Квакити выглядывает из-под руки Уилбура. — Сначала я, — требует Сапнап, перелезая через их спортивные сумки. Томми слегка улыбается и кивает. — Да, но сначала Техно. Они все стонут, но Техно, который сидел там и просто с интересом наблюдал, смеется. Он раскрывает объятия, Томми обнимает его и позволяет обнять себя. Затем он обходит их всех, позволяя немного прилипнуть к нему на минуту. Томми сделал бы вид, что ему это не нравится, но его никогда в жизни не обнимали так много раз, так что это невозможно. Последний Шлатт, который обнимает Томми дольше всех и утыкается подбородком в его макушку, как будто собирается вот так отдохнуть, держа Томми в руках. — Скучал по тебе, малыш, — хрипло говорит он. — Больше так не исчезай, ладно? Томми мычит, слегка сжимая руку. Извинение и согласие в одном флаконе. Когда он отстраняется, Шлатт протягивает ему свою толстовку и заставляет надеть ее, потому что, очевидно, Томми чертовски замерз и это его пугает. Томми не холодно, но он тут же натягивает ее через голову, улыбаясь ее мягкости. Глаза Шлатта блестят, когда он видит Томми, и он протягивает руку, чтобы взъерошить и без того растрепанные волосы. — Ну вот, малыш. Теперь тебе тепло? — Тепло, — подтверждает он. И он устал. И проголодался. К счастью, Квакити протягивает руку и, схватив Томми за руку, легонько тянет его к двери. — Пойдем, Томас, ты пропустил напиток дня, а еще мне нужно рассказать тебе о каждой маленькой драме, которая произошла этим утром. Поговори и прогуляйся со мной, твоим любимым. Томми смеется. Он не подтверждает и не отрицает, но позволяет Квакити вести его, куда он хочет, а остальные следуют за ними.

***

Позже, тем же вечером, Томми обнаруживает, что снимает толстовку, стягивает ее через голову и аккуратно складывает. Он дорожит всем, что они позволяют ему брать, как человек, которому редко что достается, особенно такие вещи, как это. Тепло, исходящее непосредственно от них, значит гораздо больше. Он кладет ее поверх своей сумки, но когда отворачивается, то видит на полу сложенный листок бумаги. Он хмурится, затем наклоняется, чтобы поднять его. Должно быть, он был из внутреннего кармана толстовки, потому что не принадлежал Томми. Какое-то время он внутренне спорит с самим собой, прежде чем развернуть его, не в силах сдержаться. Он смотрит на него долгую минуту, прежде чем, наконец, осмысливает то, что видит. Это Т-образная диаграмма, на левой стороне которой написано «просто ребенок», а на правой — «заносчивый мудак». Под надписью «просто ребенок» стоят три подписи — Джордж, Квакити и Уилбур, а под надписью «заносчивый засранец» — Сапнап и… Шлатт. Это пари. Ставка на него. Неважно, просто ли он ребенок или заносчивый мудак. Они подписали это и сделали это еще до того, как познакомились с ним, и- Ох. Это означает, что когда Уилбур застал его плачущим в танцевальной студии, а затем решил научиться фигурному катанию — все это было уловкой. Все это было хитростью, чтобы узнать Томми получше. Если бы не это, Томми провел бы эти недели в одиночестве и холоде, как всегда, и никто бы его не заметил. Он думал, что кто-то наконец-то начал заботиться о нем, что, возможно, он где-то может быть своим, но все это было нереально. Все, думает Томми, сдерживая жгучие слезы, было ложью. Оцепенев, он складывает листок, кладет его поверх свитера и пытается подготовиться ко сну.

***

      Everyone in this room got here somehow and everyone will have to leave. So what's next? … На следующее утро Томми не приходит на завтрак. Они все рассаживаются, оставляя свободное пространство между Техно и Уилбуром. Сапнап накладывает в тарелку много своих любимых блюд, хотя все ожидают, что он справится примерно с половиной, а Квакити приносит ему напиток — смузи «черничный взрыв». Они медленно перебирают все варианты, чтобы Томми мог выбрать свое любимое. Напиток дня. Сегодня день черники. Они тихо разговаривают, каждый поглядывает на дверь, ожидая появления Томми. Они ждут Таббо и Ранбу с Томми, идущим чуть позади них в своем слишком большом свитере, прячет руки, ступает осторожно. Они ждут, и ждут, и ждут. Шлатт — единственный, у кого хватает смелости высказать то, о чем они все думают, когда люди вокруг начинают собираться и уходить. — Ребенок не придет. — Его тренер не стал бы поднимать его до завтрака после того, как он провел весь вчерашний день на тренировках, не так ли? — спрашивает Квакити. Техно и Уилбур обмениваются мрачными взглядами. Сапнап резко встает. — Нахуй все это. Нахуй все это. Я заберу его. Я… Я вытащу его со льда, если понадобится. Мне, блять, все равно. Джордж стоит рядом. Он ничего не говорит, только кивает один раз. Он с Сапнапом. Хорошо. — Нельзя бить олимпийского тренера, — предупреждает Техно. — Что ты собираешься делать? Потому что, если из-за тебя нас отсюда вышвырнут, мы вообще не сможем помочь Томми. — Сегодня день черники, — Сапнап отвечает в ответ. И в этом нет никакого нахрен смысла, но сейчас он чувствует себя дико. Все это не имеет смысла. Почему Томми? Почему именно ему, из всех людей, попался этот сучий тренер? Он готов поспорить, что это место кишит людьми, которые поступали и похуже, чем Томми, который никогда в жизни не делал ничего плохого. — Я, черт возьми, не оставлю его бороться за себя, Техно. Пойдешь со мной или нет, мне похуй. Я не оставлю товарища по команде на льду одного. Затем он поворачивается и уходит, не останавливаясь, чтобы посмотреть, кто идет за ним. Но когда он выходит в коридор, он понимает — все они стоят за его спиной, и что-то внутри него успокаивается. Его команда — за ним. С ним. Собираются добиться своего. Как и должно быть. — Каков твой план? — спрашивает Шлатт чуть более настойчиво, чем обычно. — Тебе, блядь, лучше иметь план, потому что ты за это отвечаешь, чувак. — Мой план — чего бы это ни стоило, — рычит Сапнап. — Я не уйду без него. Если только он меня не заставит. — Это не план, — шипит Квакити, но Сапнапу все равно. Добравшись до двойных дверей катка, он распахивает их и выбегает на лед. На мгновение кажется, что там пусто, но затем раздается знакомый звук лезвий, рассекающих холод. Томми появляется в поле зрения, и Сапнапу приходится признать, что он ошеломлен. Странно хоть раз увидеть его в его собственной одежде — Сапнап привык видеть цвета своей команды на спине Томми и ниспадающими с его плеч. Только не эта облегающая черная водолазка с высоким воротом, которая скучна и стандартна и совсем не похожа на ту, которую Томми успел узнать и полюбить. Томми смотрит на него, на них всех, и на мгновение на его лице появляется удивление, затем замешательство, а затем оно становится отрешенным и пустым. Сапнап решает не обижаться. — Томми, — начинает он, собираясь спросить, какого черта он делает, но тут с другой стороны катка появляется его тренер и проскальзывает прямо перед Томми. — Привет, — говорит он приторно-сладким голосом, — чем я могу вам всем сегодня помочь? Я полагаю, это срочно, учитывая тот факт, что вы только что прервали запланированную тренировку моего фигуриста. Сапнап выпрямляется. — Мы хотим поговорить с Томми. Тренер выглядит недовольным. Сапнап думает, что он прогонит их, но тут на лице мужчины появляется садистская улыбка. — Знаешь что? Томми? Подойди. Томми подкатывается. Сапнап пытается заглянуть ему в лицо, просто чтобы понять, есть ли что-то скрытое в его голубых глазах, но он опускает их. — Томми, эти хоккеисты почему-то считают, что они вправе требовать твоего внимания и отрывать тебя от столь необходимой тренировки, — говорит он. — Они хотят поговорить. Что ты об этом думаешь? Томми вопросительно смотрит на своего тренера. — Говори свободно, — разрешает он. Сапнап слышит, как Джордж за своей спиной делает очень, очень глубокий вдох. — Томми, — в голосе Сапнапа слышится беспокойство, теперь, когда ему не нужно думать о том, как запугать тренера. — Томми, все в порядке? Томми моргает, глядя на него широко раскрытыми глазами — в панике. Смущенный. Затем они слегка сужаются, как будто он расстроен. Как будто он не доверяет им. Он поднимает подбородок и говорит дрожащим, но твердым голосом: — У меня тренировка в самом разгаре. Уходите. — Что? — произносит Уилбур, проталкиваясь вперед. — Нет, послушай, Томми, если тебе нужна помощь… — Я получаю помощь, — говорит Томми. — Помощь с выигрыванием золота. Я не… — он делает глубокий вдох. — Мне больше ничего не нужно. — Томми, но… Его тренер, стоящий рядом с ним, рассеянно смотрит на часы. Томми напрягается, как будто чувствует это. Становится более настойчивым. — Уходите, — требует он. Когда он кладет руки на край катка, они дрожат. — Уходите. Я говорю, уходите. — Томми, пожалуйста, — Сапнап делает шаг вперед, пытается накрыть его руки своими, хотя бы для того, чтобы унять дрожь, но Томми отдергивает свои руки и отступает на несколько шагов. Для пущей убедительности он поворачивается к ним спиной. Из-за водолазки все видят, как поднимаются и опускаются его плечи. Все видят, как тяжело он дышит. Как он расстроен. Раньше он таким не был. Он не был таким — что-то должно было случиться. Что-то плохое. — Пожалуйста, — шепчет Томми, снова опуская голову, даже когда стоит к ним спиной. Теперь он может дышать спокойно. — Пожалуйста, уходите. Пожалуйста. Это самый душераздирающий звук, который Сапнап когда-либо слышал. Тренер ухмыляется. — Вы его слышали. Уходите. Вперед. Лед освободится часа через два или около того. Плюс-минус несколько минут. Вы отняли у меня много времени. Но не волнуйтесь, единственный человек, который сможет это исправить, — это он сам, — затем он рявкает: — Томми, тройной аксель. Томми срывается с места. Тренер даже не смотрит, но Томми все равно делает это, и кажется, что это совершенство. Быстро, высоко и плавно. Грациозно, красиво и настолько правильно, что это кажется почти нереальным. — Еще раз, — говорит он. — На этот раз сделай быстро? А не то, что было только что, — грудь Томми вздымается раз, другой, а затем он снова замирает. Сапнапа тошнит. — О, посмотрите, что вы все наделали. Причиняете ему боль одним своим присутствием, — тренер наклоняется вперед, его улыбка становится еще шире. — Может быть — всего лишь может быть — тебе стоит послушаться его и уйти. И подумать о том, чтобы не возвращаться, да? Сапнап сжимает кулаки и собирается двинуться вперед, но чья-то большая рука хватает его за плечо, останавливая. Техноблейд. — Мы уходим, — говорит он. И это его это-окончательное-решение голос. Теперь он главный — краткое пребывание Сапнапа на посту капитана команды закончилось неудачей. — Томми, если я тебе понадоблюсь, ты знаешь, где меня найти. По любому поводу. Томми, стоя на льду в ожидании указаний, не оборачивается. Его тренер закатывает глаза. Если бы Техно не вытащил его оттуда, Сапнап, возможно, вышиб бы эти штуки из головы этого человека. … Томми на льду, и на льду, и на льду. Он делает вращения в приседе, а когда ему говорят, он принимает любую форму, которая ему больше всего подходит. Отстраненно он чувствует боль, но, поскольку это далеко, можно не обращать на это внимания. Снова и снова, и когда он приходит в себя, потому что не может больше терпеть, он видит только насмешки своего тренера. — Раньше ты мог делать гораздо больше оборотов, — говорит он. — И что же случилось? Давай, расскажи мне. Томми требуется некоторое время, чтобы обрести дар речи — он снова теряет его. Он говорит, только когда находится на льду. Когда ему говорят. Так что теперь ему все труднее и труднее говорить. — Я отвлекся, — отвечает он, и его тренер не усмехается и не закатывает глаза, так что Томми понимает, что его ответ был в какой-то степени правильным. — И что же тебя отвлекло? Томми не нужно думать, прежде чем ответить. — Другие люди. — Друзья, как ты их назвал, — усмехается он. — Это они отвлекали тебя от твоей цели. Таскали тебя повсюду, кроме тех мест, где тебе нужно было быть. Ты действительно думаешь, что кто-то из них заботился о тебе? Правда? Томми сглатывает. Он не должен отвечать. Он рад, потому что до сих пор не знает, какой ответ правильный — «нет» и «да» борются за победу в его голове. Он просто хочет, чтобы кто-нибудь подсказал ему правильный ответ. Он не может сделать усилие, чтобы решить сам. — Нет, — продолжает его тренер. — Нет, они этого не сделали. Друзья не отвлекают тебя от того, над чем ты работал всю свою жизнь. Друзья не мешают тебе делать то, что, ты знаешь, правильно, чтобы повеселиться. Ты на Олимпийских играх. Такая возможность выпадает раз в жизни. Они делают тебя слабым. И Томми верит ему. А как он может не верить? Раньше он мог часами быть на льду и не чувствовать ничего, кроме жжения в руках и боли в коленях. Раньше он мог просыпаться и идти потягиваться, не думая ни о чем, кроме своих тренировок. Раньше он мог спокойно плыть по течению, и ему не нужно было тратить дополнительное время на такие вещи, как усталость, беспокойство или болезнь. Раньше все это было просто психологическим препятствием, которое Томми легко преодолевал. Однако сейчас, даже сидя здесь и слушая своего тренера, он голоден, он измотан, он чувствует, что у него болит сердце. Ему всегда больно. Они научили его чувствовать, дали ему то, чего, по их мнению, ему не хватало, а потом бросили его, заставив понять, что все это было фальшивкой — боль и мучения от этого в миллион раз сильнее, чем если бы они просто оставили его оцепеневшим навсегда. По крайней мере, тогда Томми не знал бы, чего он лишается, по крайней мере, тогда Томми не скучал бы по тому, чего у него больше никогда не будет. — Это, — его тренер открывает ворота и выходит на лед, — не должно повторится. Это больше не повторится. У тебя нет друзей. Если тебе нужна компания, ты должен ее заслужить. Даже мою. Томми резко поднимает голову, его охватывает паника. Если его тренер уйдет от него, если он решит, что Томми больше не стоит такой тяжелой работы, что он будет делать? Он не сможет кататься самостоятельно. Весь его успех — заслуга его тренера. Без него он никто. — Пожалуйста, — говорит он неожиданно, но в отчаянии. — Мне жаль. Жаль. Тренер медленно поднимает бровь. С губ Томми срывается еще больше дрожащих извинений. Понаблюдав за мольбой Томми, он громко вздыхает, прерывая его. Он подается вперед, затем протягивает руку и касается щеки Томми. Томми задерживает дыхание. Он остается совершенно неподвижным. Он не знает, чего от него хочет тренер. Если бы он ударил Томми, тот бы ничего не сказал. Он это знает. Они оба это знают. Но стал бы он на самом деле так поступать? — Ты снова слаб, маленький трофей, — мягко говорит он, и его тон, несмотря на то, что Томми напуган, заставляет его расслабиться. — Я собираюсь восстановить тебя. У нас впереди еще две недели предварительных тренировок. Тебе лучше быть готовым. Впереди еще много работы. Томми кивает, и его тренер, довольный, убирает руку. — Хороший мальчик. Хорошо. Давай, покажи мне вращение, которого я заслуживаю. Томми двигается.

***

Они делают все возможное, чтобы добраться до Томми, но он всегда рядом со своим тренером. А когда его нет, они понятия не имеют, где он — и Таббо с Ранбу тоже. Когда он не со своим тренером, его как будто не существует, и это заставляет Уилбура волноваться все больше и больше с каждым днем, с каждым часом. В конце концов, ему приходится делать то, на что он никогда не рассчитывал. Он выслеживает в кафетерии соперников Томми по фигурному катанию. Они все сидят вместе — очень разношерстная группа детей, которые выглядят так, словно их только что собрали вместе, и у них нет ничего общего. Вот Эймси в своей ярко-красной толстовке с капюшоном и черной шапочке, самый дружелюбный фигурист на льду, Эрин, в своих незашнурованных гольфах и черном шерстяном свитере, выглядящий так, будто только что проснулся, а затем Бу, с растрепанными черными волосами и острыми ногтями, который свирепо смотрит на Уилбура, даже не открывая рта. — Э-э, привет, — начинает Уилбур. — Извините, что прерываю, но я просто хотел спросить, не видели ли вы где-нибудь Томми? Бу смотрит на него еще пристальнее. Эрин делает еще глоток кофе. Эймси улыбается. — Извините, но мы не виделись, — весело говорит она. — На самом деле мы с ним почти не разговариваем. — Нет? Почему? — Ну, — говорит Бу, закатывая глаза. — Он не очень-то разговорчивый парень. Он скорее из тех, кто сначала выигрывает, а потом задает вопросы. Полагаю, у него не так много времени для нас. — Мы все стараемся тренироваться в одиночку, — вмешивается Эймси, и голос ее звучит так, словно она пытается контролировать ситуацию. Уилбур узнает этот звук по любому выступлению в стиле техно. — Так что лучший способ найти его — это найти его тренера. Уилбур сдерживает сердитый вздох. — Ага. Кто-нибудь из вас общался с тренером Томми раньше? — Много раз, — машет рукой Бу. — Он что-то вроде менеджера по связям с общественностью. Меня это пугает. — По-моему, у него классные свитера, — Эймси пожимает плечами. Она ковыряет свой шоколадный круассан. — Он никогда не говорил мне грубостей. — Тебе, — повторяет Уилбур. Она слегка бледнеет. — Да, — тихо говорит она. — Мне. — Если с тренером Тома что-то не так, — внезапно говорит Эрин, не глядя на Уилбура, просто глядя вперед, как будто ему все равно, — тогда кто-то должен что-то с этим сделать. Кто-то должен ему помочь, — затем он оглядывается, и его глаза встречаются с глазами Уилбура. — Я думаю, никто никогда не задает достаточно вопросов. И они задают их не тем людям, которым нужно. Я не знаю, где Том, но я знаю, что если ты ищешь его, тебе лучше найти его побыстрее. Уилбур переводит дыхание. Никто никогда не задает достаточно вопросов. Не тем людям. Тебе лучше найти его побыстрее. — Верно. Тогда спасибо, извините за беспокойство. Он поворачивается, чтобы уйти, и тут- — Эй, хоккеист! Он оборачивается. Смотрит на Бу. — Когда найдете Томми и побьете его тренера, или что там еще вы, мужики с клюшками, делаете, скажите ему, чтобы он как-нибудь пришел с нами потусоваться. Он не может тупо обойти нас на льду, а потом не обращать на нас внимания — это неприлично. Уилбур улыбается. — Я передам ему, что ты кое-что сказал. Спасибо.

***

Как Томми? — спрашивает Квакити. — Пожалуйста, ты живешь с ним в одной комнате. Просто расскажи нам, как он. Коротко говоря, ответ был неутешительным. Таббо считает, что любой может это сказать. Даже тот, кто никогда раньше не видел Томми и не разговаривал с ним, мог бы сказать. Он приходит поздно и уходит рано, и если раньше Таббо думал, что он тихий, то это ничто по сравнению с ним сейчас. Он кажется похожим на оболочку. Как будто он пуст внутри. Он заказывает салаты к себе в номер на ужин, и они были бы единственным способом узнать, что он ел, если бы он действительно ел что-нибудь из них. Но нет, он заказывает их, и они стоят на его столике, а он лежит на кровати. Таббо совсем не в себе — он понятия не имеет, как помочь, когда даже не знает, что пошло не так. Он уговаривает Ранбу, умоляет его попробовать что-нибудь, потому что Ранбу — самый деликатный человек из всех, кого знает Таббо, и если Томми нужна эмоциональная поддержка, то Ранбу — тот, кто поможет. Конечно, Ранбу старается. Он бы не отказался. Он подходит и садится на край кровати Томми, протягивает руку и трогает Томми за ногу. Затем спрашивает: — Эй, Томми, твой салат здесь, не хочешь его съесть? Мы могли бы принести наш ужин сюда и съесть его с тобой? — но нет, ничего. Ответа не следует, и в конце концов им приходится уйти, чтобы поесть. К тому времени, когда они возвращаются, он либо уже ушел, либо его глаза закрыты, как будто он пытается уснуть. Как Томми? — спрашивает Квакити. Томми истощен. Он хуже, чем оцепеневший — Таббо понятия не имеет, что с ним. Все, что он знает, это то, что он ненавидит это, и еще больше ненавидит то, что ничего не может с этим поделать.

***

Фил слышит резкие голоса, когда выходит из одного из боковых кабинетов, только что закончив разговор по телефону. Ну, не голоса. Один голос. Один знакомый голос. — Ну же, дорогой, — Фил выглядывает из-за угла и видит Томми, который стоит там, опустив плечи, в тени, а его тренер стоит перед ним с ухмылкой на лице. — О чем ты думал, спрашивая меня об этом? Как будто ты не благодарен за то, что у тебя есть. Томми быстро моргает, и Фил с ужасом видит, как слезы собираются у него на ресницах. Он даже не пытается заговорить, он просто стоит и слушает всю ту язвительность, который извергает на него тренер, весь тот яд, который он изливает. — Не испытывай свою удачу, Том, ты знаешь свое место. Ты знаешь, что я легко могу заменить тебя. Что я не хочу, чтобы ты остался без медали. Если ты не выиграешь… Он не заканчивает, но Томми вздрагивает, явно понимая, чем заканчивается это предложение. И, судя по тому, что видит Фил, ему не требуется богатого воображения, чтобы заполнить пробелы. Он выходит из тени, прочищая горло. Тренер вздрагивает, как ему и следует, но Томми почти не реагирует, только слегка вздыхает. — Простите, я не хотел… Перебивать, но мне было интересно… Как тренер хоккейной команды, я надеялся застать вас, чтобы поговорить о времени ваших тренировок. Я думаю, если бы мы собрались вместе, то могли бы по-настоящему поработать над тем, чтобы распределить их поровну между нами — или, по крайней мере, вы поделили бы свои слоты на катке с кем-нибудь из других фигуристов? Просто чтобы сбалансировать все это. — Чтобы все это сбалансировать? — повторяет он. — Да, я имею в виду, ты же не хочешь загонять своего игрока до полусмерти еще до того, как события действительно начнутся, — говорит Фил, ухмыляясь в той пассивно-агрессивной манере, которой он научился за годы своей работы. — Мне не нравится то, на что ты намекаешь. — Здесь нет никакого подтекста, — отмахивается он. — Я просто излагаю то, что вижу. И я вижу переполненное расписание тренировок. Возможно, это работает для вас, но определенно не для меня. Мне бы не хотелось обращаться по этому поводу к официальным лицам. Он с отвращением поджимает губы, явно обдумывая это. Блефует ли Фил, есть ли у него альтернативный мотив. Фил сохраняет легкую улыбку. Смотреть здесь не на что. Обычный тренер, пытающийся завоевать золото в хоккее. — …Хорошо, — в конце концов соглашается мужчина. — Я оставлю два слота. Рано утром и поздно вечером. Если для вас это не сработает, что ж, — он отворачивается, не услышав ответа Фила. — Пойдем, Том. Томми, однако, не сразу последовал за ним. Его руки, сложенные перед собой, напряглись. — Томми? — спрашивает Фил. У него миллион вопросов, но самый важный он задает первым. — Ты в порядке? — Спасибо, — шепчет Томми. От Фила не ускользает, что он не отвечает. — Томми, если тебе нужна помощь… — Я в порядке. — Но если ты- — Я в порядке. Спасибо, сэр. — Фил, пожалуйста. Зови меня Филом, Томми, — он настаивает. Он хочет спросить — ну же, помнишь меня? Помнишь себя? Но он не может. Томми качает головой. Он не поднимает глаз. — Сэр. Извините, я должен идти. — Томми- Но он уходит.

***

Томми очень много думает об этом. О том, чтобы вернуться к кому-нибудь из них, постучать в любую из их дверей и попросить о помощи. Он так устал, но просто не может уснуть. Он не может сделать это сам. Ему просто нужно, чтобы кто-то из них был рядом. Он согласится на все — свернуться калачиком за спиной у Шлатта, или закутаться в толстовку Сапнапа, или даже положить голову на колени Уилбуру, как он делал до того, как все пошло наперекосяк. Он понятия не имел, насколько хорошо у него это получалось. Его даже не волнует, что они, возможно, смеются над ним — пари, список и имя подписаны в разделе «заносчивый» — он, вероятно, все равно это заслужил. Томми сделает все, что угодно, отважится на что угодно, чтобы иметь возможность спать, как раньше. Он просто слоняется без дела в ожидании следующей тренировки и вдруг обнаруживает, что стоит у закрытой двери Техно и Уилбура, у него дрожат руки и колени, и ему хочется просто постучать и припасть к их ногам, но он не может. Он просто не может заставить себя. Он не только неудачник, но и трус, и, простояв еще минуту, уставившись на дверь, он возвращается в свою комнату и ложится в постель, уставившись в потолок, пока не приходит время для тренировки.

***

      The voice wants to be a hand and the hand wants to do something useful. What did you really want? Someone to pass this with me. … Техно слышит их крики с другого конца коридора, поэтому он бросается в общую комнату, и когда он добирается туда и видит Уилбура, вцепившегося в куртку Шлатта, дергающего и рычащего, он даже не удивляется. В конце концов это должно было произойти, все они становились все более и более тревожными и раздражительными. Это нарастало, все больше и больше. Каждый раз, когда они видели Томми и то, как он просто становится все более отстраненным и все более бледным, — это должно было стать переломным моментом. — Что, блять, ты натворил? Что, блять, ты сделал… — рычит Уилбур. Шлатт сверкает глазами. Он расслаблен, позволяя Уилбуру сейчас проявить себя, но Техно знает, что его гнев лежит прямо под поверхностью, его легко достать, когда ему это нужно. Если ему придется иметь дело с чем-то еще, он нанесет ответный удар. — Отпусти меня, Сут, иначе ты окажешься на полу, прежде чем успеешь моргнуть. — Эй, — рявкает Техно, пугая их обоих. — Что, черт возьми, происходит? Джордж, сидящий, сгорбившись, в кресле, резко усмехается, его глаза тускнеют. — Девочки ссорятся, — позади него, нервно переминаясь с ноги на ногу, стоит Квакити, выглядящий так, словно он в одной минуте от того, чтобы позвонить Филу. — Джордж, заткнись, — говорит Техно. Джордж пожимает плечами. Техно снова обращается к двум идиотам, которые затевают драку друг с другом.— Уил, — наступает пауза. Уилбур продолжает пристально смотреть на Шлатта. — Уил. Наконец, Уилбур отпускает его, и Шлатт закатывает глаза, вытирая руки о куртку. — Драматичная сучка. Уилбур тут же поворачивается, снова готовый драться, но Техно перехватывает его. — Расслабься, Уилбур. Вы оба хотите выйти на лед? Потому что, если хотите, я могу позволить вам сразиться на льду. — Вперед, — огрызается Шлатт, — я тебя перееду. — Не испытывай меня, приятель, — мрачно обещает Уилбур. Мягко, но решительно он усаживает Уилбура на стул рядом с Джорджем и пристально смотрит на Шлатта. Не говоря ни слова, он поднимает руки и садится рядом с Сапнапом, напротив них. Техно громко вздыхает, закрывает глаза и потирает переносицу. Дети. Он капитан команды детей. Он снова открывает глаза, на этот раз собранный, и скрещивает руки на груди. — Хорошо. А теперь расскажите мне. Что, черт возьми, произошло? — Шлатт и Уилбур оба открывают рты, но Техно быстро добавляет: — Джордж. Что случилось? — Уилбур обвиняет Шлатта в том, что он сделал, чтобы заставить Томми игнорировать нас, — быстро сообщает Джордж. — Как будто я когда-либо причинил бы вред этому ребенку, — Шлатт огрызается. Уилбур громко усмехается. — О, вам с Сапнапом он с самого начала не нравился. Тут Сапнап заговаривает. После их единственной встречи с Томми он был необычно молчалив. Техно все еще собирался проверить его, но- — Мы его даже не знали. Ты тоже. И я думаю, что на данный момент совершенно ясно, что я скорее предпочту, чтобы меня отсюда вышвырнули, чем когда-либо причиню вред этому ребенку. — Он выглядит ужасно, Тех, — говорит Квакити тихим и дрожащим голосом. Джордж напрягается. — Ты его видел? Он похож на ходячий труп. Техно закрывает глаза. Переводит дыхание. Его команда замирает вместе с ним, дыша в такт. Он видел Томми — его образ мелькает перед глазами Техно, когда тот спит. Томми, с опущенной головой и потупленными глазами, следует за своим тренером. Томми, едва держащийся на ногах, идет на каток и не возвращается. Томми, Томми, Томми. Всегда усталый, всегда тихий, всегда печальный. Через мгновение он говорит: — Я видел его. Видел. Но он не хочет с нами разговаривать, и мы пообещали ему, что никогда не будем делать того, что ему не понравится. Если мы нарушим это обещание, мы будем так же плохи, как и его тренер, — он на мгновение замолкает, а затем добавляет: — хотел бы я знать, почему он так расстроился из-за нас. Все было хорошо. Шлатт морщится. — Э-э-э, босс, мы могли бы. То есть, знаем, — и теперь он выглядит смущенным и немного виноватым. Техно подавляет желание вздохнуть. — Что случилось? — На днях заходил Таббо. Сказал, что парень не спит. Сказал, что почти ничего не ест. Сказал… Сказал, что лежит в кровати с моей, — Шлатт шумно выдыхает, — футболкой. Боже. У Техно болит грудь. — Да? — Когда он пришел, то сказал, что не пытался ничего вынюхивать, но он нашел это в вещах Томми, — Шлатт порылся в кармане и вытащил сложенный листок бумаги. Техноблейду не нужно смотреть, чтобы понять, что это такое. Он тяжело вздыхает. Это проклятое пари. Чертовски глупо. Он знал, что это было глупо, когда они это делали, но не остановил их, потому что думал, что из этого ничего не выйдет. Откуда ему было знать, что они встретят Томми и полюбят его, как родного? — Выбрось это дерьмо. Сейчас же, — приказывает он. Шлатт мгновенно комкает его. Техно оглядывает присутствующих в комнате. — Я собираюсь забрать нашего ребенка. Сапнап, Кью, мне нужно, чтобы вы приготовили свою комнату — я не удивлюсь, если он отключится, как только ляжет. — Что нам делать? — с тревогой спрашивает Уилбур. — Тебе нужно убраться отсюда, — говорит он. Он знает, что Уилбуру это не понравится, но… Глаза Уилбура расширяются. — Что? Техно, но… — Особенно вы двое. Если я смогу убедить Томми вернуться к нам, я не хочу, чтобы вы двое отпугивали его. На это Уилбур ничего не может сказать в ответ. Последнее, чего хочет кто-либо из них — это причинить ему боль. Шлатт встает и шумно вздыхает. — Пойдем, Сут, — предлагает он. — Давай я угощу тебя выпивкой. — Я ненавижу тебя до глубины души. — Да, конечно, — Шлатт закатывает глаза. — А кто же этого не делает. Пойдем, Джордж. Уилбур сдается и уходит, а Джордж встает и похлопывает Квакити по плечу, прежде чем последовать за Уилбуром. Однако Шлатт останавливается, прежде чем выйти из комнаты. — Позвони мне, — тихо говорит он. — Когда он будет в безопасности. Пожалуйста. Техно знает, что Шлатт редко обращается с просьбами и редко говорит «пожалуйста». По сути, он умоляет. Техно это понимает. — Первым делом, — заверяет Техно. — Как только я узнаю, узнаешь и ты.

***

Когда Томми заканчивает выполнять упражнение, ему не нужно ждать, пока тренер что-нибудь скажет, прежде чем он вернется в исходное положение. Его тренер, как ни странно, выглядит довольным Томми — инициативой Томми. — Давай, Снежинка, начинай. И Томми начинает. Он вымотан до боли, но недостаточно. Еще нет. У него больше нет безопасных часов для сна. Никто не ждет, чтобы вытащить, обнять за шею и отвести в постель. Рядом нет никого, кто мог бы прикрыть ему спину, пока он отдыхает, или обнять его, или просто побыть с ним. Он вернулся к тому, с чего начинал, всегда одинокий и напуганный, но сейчас он не может уснуть. Ему приходится работать, чтобы уснуть — усердно кататься на коньках и надеяться, что, когда его голова коснется подушки, он отключится. Его тренер счастлив, а Томми катается усерднее, так что, может быть, это и к лучшему. Может быть, так и должно быть. Может быть, его руки должны дрожать, может быть, его грудь должна быть напряжена, может быть, он не создан для счастья. Он совершает все прыжки и вращения, и заканчивает в финальной позе — держит ее в такт музыке. — Держи ее, — говорит его тренер, и Томми остается стоять, подняв руки вверх и тяжело дыша через нос. Это больно. Все болит. Все горит. Но Томми не смеет пошевелиться. А потом на лед выходит его тренер, приближается к нему на коньках, и Томми не смеет дышать. Тренер кружит вокруг него, выискивая недостатки. — Они будут судить тебя от начала до конца. Все имеет значение, — сердце Томми готово выскочить из груди. — Я хочу прямых линий. Перестань трястись. Томми, который знает от Фила, что дрожь возникает из-за недосыпания, беспокойства и невнимания к себе, хочет плакать. Он бы поспал, если бы мог, и отдохнул, если бы ему позволили. Но он не может и не будет, пока все это не закончится. Он не сможет унять дрожь, пока не получит золото. Его тренер разочарованно вздыхает. — Хм. Недостаточно хорошо. Но, полагаю, это лучшее, что ты можешь мне предложить, — он разворачивается на коньках и медленно-медленно выходит со льда. Томми не двигается, потому что ему не говорили этого делать. — Отдохни ночью, милый, — говорит он, и это жестоко, потому что он знает, что Томми трудно заснуть. Ему трудно расслабиться. Томми хочет попросить его, пожалуйста, пожалуйста, заставь меня сделать еще один сет, заставь меня работать до изнеможения. Не оставляй меня всю ночь пялиться в потолок. — Ты этого не заслуживаешь, но, поскольку я хороший, я дам тебе это. — Спасибо, — шепчет Томми, дрожа, все еще держа руки над головой. Прямые линии, думает он, прямые линии. Его тренер, ухмыляясь, отворачивается, и в ту же секунду, как двери закрываются, Томми падает. Его колени ударяются о лед, и он сгибается пополам, прижимаясь к нему лбом. Он с трудом переводит дыхание, пытаясь контролировать, как поднимается и опускается его грудь. Кажется, что водолазка душит его, выдавливая из него жизнь. Он умирает, он умирает и не может решить, плохо это или нет. Дверь открывается, и чей-то голос зовет: — Томми? Томми? Ты здесь? Техноблейд? Томми плотнее сворачивается калачиком — он не хочет, чтобы кто-нибудь видел его таким. Но, конечно, на льду негде спрятаться. Никогда. — Томми? — снова переспрашивает Техно, и в его голосе звучит паника. Он слышит, как открываются ворота, и внезапно мужчина выскальзывает на лед и опускается на колени рядом с Томми. Легкая, взволнованная рука касается поясницы Томми, и Томми хочется разрыдаться. — Томми, Томми, дыши, малыш. Дыши. Томми знает, что он приставучий и нуждающийся и не заслуживает этого — особенно после того, как игнорировал их всю неделю, — но он протягивает руку и хватает Техно за толстовку, и как только Томми это делает, мужчина сразу же притягивает его к себе, заключая в объятия. — Техно, — говорит Томми, умоляя, сам не зная о чем. — Техно, Техно, пожалуйста. — Я здесь, Томми. Я здесь. Пожалуйста, дыши. — Прости, прости, — продолжает он, еще сильнее прижимаясь лицом к толстовке Техно. Он не хочет, чтобы тот оставлял его здесь. Ему уже все равно, фальшивка это или нет, ему просто нужна помощь. Он не нуждается в их заботе, он довольствуется их жалостью. — Тебе не за что извиняться, — твердо говорит Техно, притягивая Томми ближе. — Совсем не за что. И под влиянием этой уверенности, потому что Техноблейд, несмотря на все, что произошло, никогда не лгал ему, Томми наконец-то чувствует, как что-то внутри него, сдерживаемое долгие годы, ломается прямо посередине и вырывается наружу. Это вырывается потоком слез, почти беззвучно и дрожа, держась за Техноблейда так, словно его вот-вот оторвут. Техно все это время не двигается с места — лед, должно быть, холодный и ему неудобно стоять на коленях, а Томми, должно быть, начинает раздражать, — но Техно ни разу не просит его остановиться. Он просто успокаивающе гладит Томми по спине и шепчет, что с ним все в порядке, что они оба в порядке и что с ними все будет хорошо. Томми плачет навзрыд, сидя в объятиях мужчины. Может быть, не до конца, потому что у него в запасе целая жизнь, полная слез, но ровно столько, чтобы он наконец смог вздохнуть и взять себя в руки. — Прости, — всхлипывает он, внезапно охваченный стыдом. Он разжимает руку, в которой сжимал толстовку Техно. Его чуть не стошнило, когда он увидел, что на ней осталась складка — и вот он разрушает еще одну прекрасную вещь. — Я не хотел… Прости. Тебе нужно идти. — Я сказал, что мне нужно идти? — спрашивает Техно. — Нет? — нерешительно отвечает Томми, слишком смущенный, чтобы понять, к чему он клонит. — Тогда мне будет хорошо и здесь, — твердо говорит он. — Я нужен тебе здесь, ты хочешь, чтобы я был здесь, поэтому я останусь. Никогда не бывает слишком многого, чтобы просить, или слишком многого, чтобы отдавать. Томми снова чуть не начинает плакать. Он не плачет, но это прямо здесь, под поверхностью. — Ты серьезно? — он спрашивает, потому что должен. Он видел список. Он видел ставку. Он не видел имени Техно, но ему все равно нужно знать. — Всегда, — мужчина говорит твердо, как ни в чем не бывало. — Я всегда был серьезен. Я всегда буду таким. И эти болваны тоже, они просто чертовски тупые. Они были в отчаянии всю эту неделю, Томми, думая, что причинили тебе боль. Эта ставка… Я позволю им все объяснить, но просто знай, что мы тебя любим. Я знаю, ты велел нам уйти, но я не мог просто… Если тебе нужна помощь… Он немного запинается, и Томми понимает, что ему не нужно больше ничего слышать. Это реально, это было на самом деле. — Да, — выпаливает он, затем в шоке зажимает рот рукой. Техно смотрит на него. — Прости? Медленно, очень медленно Томми убирает руку от лица. Он делает глубокий-глубокий вдох. — Я думаю, мне действительно нужна помощь. Прости. Техно смягчается. — Не извиняйся. Просто позволь мне помочь. Я хочу помочь. Я собираюсь помочь. Это я обещаю. У Томми снова перехватывает дыхание. Затем Техно переводит тему, проводя рукой по волосам Томми. — Ты работал, да, малыш? Томми, наконец-то оказавшийся в безопасности у него в руках, обмякает. Он так устал. Он так, так устал. Он хочет отключиться. Он не может, но, Боже, как бы он хотел. Он хочет, чтобы кто-нибудь подхватил его. — Ты плохо спал с тех пор, как мы разговаривали в последний раз, не так ли? — Прости, — шепчет он. Нерешительно он снова запускает дрожащие пальцы в рубашку Техно. Он думает, что это нормально. Он хочет спрятаться здесь, пока все не закончится. Он больше не хочет этого. — Это не твоя вина, малыш. Перестань, Томми, — мягко говорит Техно. — Давай-ка мы с тобой вздремнем, да? Как тебе это? Немного вздремнуть? Томми поднимает голову, широко раскрыв глаза. — Пожалуйста, — умоляет он, прежде чем успевает остановиться. — Хорошо, хорошо, — успокаивает Техно. Он отпускает Томми, чтобы встать, а затем наклоняется и протягивает руку. Томми берет ее и переплетает их пальцы — тонкие, бледные у Томми и сильные, загорелые — у Техно. — Давай уйдем с этого льда. Томми не успевает за ним.

***

Ребенок уже выглядит намного лучше, когда Техно открывает дверь. Сапнап расхаживает по комнате, но останавливается, увидев Томми. Он почти бросается вперед, но вовремя спохватывается. А потом они оба, Сапнап и Томми, извиняются друг перед другом одновременно. Это забавно и печально, потому что на самом деле ни один из них не должен чувствовать себя виноватым. — Я должен был уйти, когда ты мне сказал, — говорит Сапнап, весь такой нервный, как будто он ждал этого момента целую неделю. — Мне не следовало оставаться. Я был чертовски глуп, и мне жаль, если из-за меня у тебя были еще какие-то неприятности. Томми устало вздыхает. — У меня всегда неприятности. Сейчас я просто устал. — Тебе нужно принять душ, — советует Техно. — Теплый душ для твоих мышц. Я найду тебе какую-нибудь одежду. И воду. Может быть, что-нибудь перекусить. Просто чтобы подстраховаться. — Ванная вон там, — указывает Сапнап. — Я могу принести тебе полотенце и… — он замолкает. Томми просто хватает его и прижимает к себе, обнимая его и утыкаясь лицом в плечо Сапнапа. Сапнап начинает плакать, прежде чем осторожно обнять его в ответ. — Спасибо, — шепчет Томми, затем отстраняется и спешит в ванную, закрывая за собой дверь, оставляя Сапнапа стоять там в оцепенении. — Ты расклеился, Сап? — удивленно спрашивает Техно. Сапнап встряхивается. — Я спокоен. Я спокоен. Я как… Я как кубик льда, чувак. В напитке. Я крут. Это мой ребенок, и я спокоен. — Конечно, — Техно хихикает. — Тогда иди, принеси полотенце. Немного погодя Томми выходит из ванной, одетый во все, что они смогли найти. Вещи Уилбура подошли ему больше всего, но все равно были достаточно велики, чтобы он не чувствовал себя в них слишком неудобно. (Техно не говорит этого вслух, но он рад, что эта дурацкая водолазка исчезла). — Я так устал, — невнятно произносит Томми, наклоняясь то в одну, то в другую сторону, и кажется, что он вот-вот упадет. — Тогда иди отдохни, — говорит Квакити. Он застелил постель, как мог, обойдя всю комнату и достав все чертовы одеяла, которые команда уложила на кровать. — Я уверен, тебе это нужно. Тот факт, что для этого не требуется никакого убеждения, говорит им о многом. Он просто подходит ближе и зарывается в груду одеял, слишком уставший, чтобы обращать внимание на собственную приобретенную робость. — Хорошо, — говорит Техно, отступая назад. — Хорошо, я сейчас вернусь, пойду позову Уилбура и Шлатта… — Техно, — бормочет Томми, протягивая руку. Конечно, Техно останавливается. Он делает шаг вперед и хмурится. Томми протягивает руку и обхватывает пальцами запястье Техно. — Спасибо. Ты спас меня. Техно чуть не плачет. Вместо этого он протягивает руку и взъерошивает волосы Томми. — Спи, Томми. Я буду здесь, когда ты проснешься. Томми не отвечает и Техно думает, что он спит, поэтому он в последний раз проводит рукой по его волосам. И снова он собирается отстраниться, когда Томми заговаривает. Прикрыв глаза, он спрашивает более тихим, чем обычно, голосом, отяжелевшим ото сна, — Вы уверены, что все еще хотите меня? Техно останавливается. Сапнап останавливается. Квакити на другом конце чертовой комнаты останавливается. — Что? — спрашивает он напряженным голосом. Ему не совсем удается скрыть нарастающий гнев в своем тоне, но Томми либо слишком устал, чтобы заметить это, либо уже достаточно освоился с Техно, чтобы понять, что это направлено не на него, потому что он вздыхает. — Без медали, — объясняет он, медленно моргая. — Вы бы все еще хотели меня? Я знаю, что не заслуживаю этого, но думаю, что мог бы быть хорошим. Если бы вы не ушли. Я бы попытался. Квакити задыхается, прикрывая рот рукой, чтобы сдержать рыдание. Сапнап, похоже, не дышит — смотрит на Томми так, словно никогда раньше его не видел. А Техно? Техно едва держится на ногах. Он не чувствует под собой ног. Его сердце бешено бьется. Он видит только красное. Затем Томми спрашивает: — Тех? — и зрение Техно проясняется. Он делает глубокий-глубокий вдох и проводит подушечкой большого пальца по щеке Томми. — Мы бы хотели, чтобы ты был с нами, даже если бы ты никогда не слышал о катании на коньках, Томми. Мы бы хотели видеть тебя, даже если бы ты не мог стоять на льду прямо. Твой тренер, может, и нет, но он не заслуживает ничего из того, кем ты являешься. Понимаешь? С золотом или без, ты для нас бесценен. Томми прикусывает губу. — Я тебе не верю. — Все в порядке, — он ожидал чего-то подобного. — Не волнуйся. У нас есть все время мира, чтобы доказать тебе это, потому что мы никуда не денемся. — О, — затем Томми мечтательно улыбается, его глаза закрываются. — Звучит заманчиво. Техно кивает. — Это будет здорово. Я обещаю. А теперь поспи, ладно? Томми напевает, и Техно ждет, наблюдая за ним с минуту. Когда он понимает, что Томми спит, он поворачивается и направляется к двери. — Хэй, Тех, — говорит Сапнап. Техно оглядывается. — Прибей этого тренера ради меня. Техно ухмыляется.

***

Когда Техноблейд подходит к нему с таким видом, словно готов кого-то переехать, Фил уже знает, о чем пойдет речь. Ники, стоящая рядом с ним, отстраняется, когда видит, что он приближается, — умная девушка. — Я поговорю с тобой позже вечером, Фил, — говорит она, засовывая бумаги под мышку. — Конечно, Ники, спасибо за твою помощь. — В любое время, — она скрещивает пальцы. — Это сработает. Я знаю это. — Я надеюсь, иначе… — Он не заканчивает, но Ники все равно понимающе кивает. Она ускользает, и как раз вовремя, чтобы Техно остановился прямо перед ним. — Я собираюсь сделать то, что может положить конец моей карьере. — Это из-за Томми? — Конечно, это так. Фил вздыхает. — Я ожидал этого. Послушай, я тут кое над чем работал. Ты просто должен поверить мне, что… — Я доверяю тебе, — он подчеркивает. — Я не доверяю этому тренеру. У этого ребенка сегодня на льду случился приступ паники. Он весь дрожал, Фил. Этот человек пугает его до полусмерти. Единственное, чего он не делает с ребенком, — это не бьет Томми. И это, вероятно, только потому, что он не смог бы кататься с травмами. Фил чувствует себя ужасно. Боже, он только может себе это представить. Он может увидеть это и может увидеть, как Уилбур это делал. — Я слышу тебя, Техно. Я слышу. Просто дай мне еще немного времени. Просто еще один день. Техно замолкает, прижав кулаки к бокам. Затем он делает долгий глубокий вдох, медленно давая выход своему гневу. — Хорошо, — соглашается он. — Один. Один-единственный день. — Один, — повторяет он. — А пока позаботься о них ради меня. Ты всегда это делаешь, но, пожалуйста. Техно кивает, а затем поворачивается и направляется обратно в свою комнату.

***

Открыть дверь в комнату Сапнапа и увидеть там Томми, укрытого одеялом и прижатого к груди Сапнапа, — это лучшее, что Уилбур видел за все время своего пребывания на Олимпийских играх. — Томми, — выдыхает Уилбур и слышит, как Шлатт, стоящий у него за спиной, вздыхает с облегчением. Томми слегка шевелится, и руки Сапнапа, обнимающие его, ослабевают ровно настолько, чтобы он мог отодвинуться, если захочет. Томми этого не делает, но он наблюдает за Уилбуром и Шлаттом с одинаковой настороженностью. — Томми, — повторяет Уилбур, просто чтобы произнести его имя и не чувствовать привкуса страха. Томми здесь, с ними, он в безопасности. Его тренер не сможет забрать его, когда он будет здесь. — О, мне так жаль. Мне так жаль, я не могу себе представить… — Нет, — внезапно говорит Шлатт, перебивая Уилбура. Уилбур смотрит на него, готовый возразить, но его ошеломляет выражение глаз Шлатта — это чувство вины, этот нехарактерный для него гневный блеск слез, который, как знает Уилбур, появляется только тогда, когда он злится на себя. — Нет, Уил, прекрати. Ты ни хрена не сделал, и ты это знаешь. Это я должен извиниться перед тобой, Томми. Та бумажка? То пари? Это все из-за меня, и мне жаль. Это было чертовски глупо, и, что еще хуже, жестоко. Это причинило боль и тебе, и мне. Если бы я знал, что все так обернется, то, поверь, я бы никогда не написал это. — Я думал… — начинает Томми и замолкает, его голос срывается. Он пытается снова, борясь за это. — Я думал, что все это было… Притворством. Что ты не имел в виду ничего из того, что сказал. Что я был для тебя просто развлечением, чтобы… — Не надо, — обиженно огрызается Шлатт. — Не заканчивай это. Пожалуйста, Томми, я не могу… — Я никогда не говорил ничего такого, чего не имел в виду, Томми, — говорит Уилбур. — Ты мой друг, и я так сильно забочусь о тебе. Я был гребаным идиотом и в итоге причинил тебе боль, и если ты меня не простишь, то все в порядке. Я просто хочу, чтобы ты знал, что это было не нарочно. Я бы никогда не стал шутить, говоря, что люблю тебя. — Ты любишь меня? — Мы любим тебя. И так было с самого первого разговора с тобой. На глаза Томми наворачиваются слезы, и на этот раз он вырывается из рук Сапнапа, ползет вперед и протягивает руки к Уилбуру. Уилбур немедленно поддается, обхватывает мальчика за плечи и притягивает к себе. — Прости, — шепчет Уилбур, и ему кажется, что он пытается втиснуть извинения в душу Томми. Это единственное, что он может сказать. Все эти дни Томми провел в одиночестве, эту неделю и все предыдущие. Уилбур хочет извиниться за них всех. Больше никто этого не сделает. — Мне так жаль. — Все в порядке, — так же тихо говорит Томми. — Я прощаю тебя. Всех вас. Уилбур отстраняется, его взгляд затуманен. — Ты такой сильный. Ты такой сильный, солнышко. Томми замолкает, и тогда Уилбур осознает свою ошибку. — Черт, блять, я… Господи, прости, я просто- — Нет, — Томми слегка хмурится, выглядя задумчивым. — Ты… Почему ты меня так называешь? — Хм? — Почему ты меня так называешь? Солнышко? Уилбур понятия не имеет, с чего начать. Потому что я люблю тебя? Потому что это приятно, а у тебя такого мало, и я хочу подарить тебе то, что никто не сможет отнять? Потому что ты приносишь мне радость? Потому что твое существование для меня чудо? И да, все это правда, все это важно, но… Уилбур вспоминает ту вторую тренировку по фигурному катанию, которую он провел с Томми. Ту, где он катался по льду, а Томми смеялся — настоящим, неподдельным смехом, — или, он вспоминает ту хоккейную схватку, когда Томми поднялся на ноги и просиял, как будто только что понял, что может быть счастлив без наказания. Все эти маленькие промахи, все эти призрачные смешки, все эти частички тихой радости. Уилбур дорожит ими всеми. Уилбур хранит их в груди. — Потому что, — отвечает Уилбур, слегка задыхаясь, — твое счастье — это как первый теплый день после долгой холодной зимы. Первые лучи солнца, когда ты мерзнешь. Хотел бы я видеть это постоянно. Глаза Томми расширяются. — О, — он молчит, размышляя. — Мой тренер называет меня снежинкой. — Ну, тогда он тупой и мудак, — он усмехается. — Потому что ты самый яркий из всех, Томми. Ты не холодный и не заносчивый, и тот факт, что мы когда-либо считали тебя таким, тот факт, что кто-то мог так подумать… — Сут, ты слишком много болтаешь, — ворчит Шлатт. Уилбур закрывает рот. Затем Шлатт наклоняется вперед и касается щеки Томми. Томми с довольным вздохом опирается на его руку. — Я не силен в словах, — говорит он. — Я лучше разбираюсь в действиях. Но должен сказать, что я играл против половины самых крутых парней в мире. Я играю вместе с другой половиной. Ты, Томми, самый сильный человек, которого я когда-либо встречал. И это несправедливо, но от этого не становится менее правдивым. Затем Шлатт наклоняется вперед и прижимается губами к кудряшкам Томми. Когда он отстраняется, глаза Томми увлажнены. — О. — Да, так что… — Шлатт неловко кашляет. — В следующий раз, когда увидишь какую-нибудь хрень, которая тебя расстроит, лучше приди и надери мне задницу. Думаю, это было бы чертовски больно. Томми улыбается, потом замечает взгляд Уилбура и улыбается еще шире. Да, Уилбур был прав. Солнышко.

***

Все следующее утро они ничего не делали — заказывали блинчики с беконом в номер, который был набит битком, и смотрели по телевизору старые записи Олимпиад, восхищаясь другими видами спорта, которые просто не имели смысла по сравнению с их собственным. Сапнап настаивает, чтобы они посмотрели керлинг, просто чтобы подразнить Панза, который из-за этого участвует в Олимпийских играх, а Техно хочет посмотреть старые выступления Ники на сноуборде, чтобы увидеть ее хафпайп. Уилбур сидит рядом с Томми, который продолжает тыкать пальцем всякий раз, когда хочет еще один блинчик, или воды, или когда хочет, чтобы кто-нибудь из них нашел видео со старыми выступлениями Викк-стара на коньках. Они все сомневаются, стоит ли заставлять Томми смотреть фигурное катание, когда он должен отдыхать, но когда Томми настаивает, что именно из-за Викка Томми хотел стать олимпийцем, они понимают, что просто не могут отказать. Особенно когда он заставляет их остановиться, а затем объясняет, почему каждое его движение стало легендарным — они понятия не имеют, о чем он говорит, но волнения в его голосе было достаточно, чтобы внимательно слушать. Обед проходит, Шлатт приносит им всем бутерброды, и примерно в этот момент они начинают нервничать, потому что целый день ничего не делали. Уилбур встает, хлопает в ладоши и объявляет, что Томми пора наконец попробовать горячий шоколад. Они шумно спускаются вниз. Все они собираются в кружок вокруг Томми, делая вид, что не обращают особого внимания на то, что происходит вокруг, и спорят друг с другом. Таббо и Ранбу уже ждут их, и когда они видят Томми, они оживляются, а Таббо изо всех сил отталкивает Сапнапа в сторону, чтобы обнять его. Ранбу даже не утруждает себя извинениями за Таббо, он просто присоединяется к их объятиям, прижимая их обоих к себе. Они заказывают горячий шоколад, и Уилбур садится за столик и наблюдает, как глаза Томми расширяются при виде горки взбитых сливок. — И я должен это съесть? — спрашивает Томми с благоговением и ужасом. — Если хочешь, — Уилбур протягивает ему ложку. — Попробуй это. И помни, оно горячее. Томми аккуратно зачерпывает ложкой напиток и дует на него. Затем он осторожно отправляет его в рот. Он пьет, а Уилбур ждет. Внезапно его глаза расширяются, а лицо расплывается в лучезарной улыбке. — Вау! — говорит он сам себе. — Это было потрясающе. — Да, тебе нравится? — Я люблю это, — Томми кивает. Затем он поворачивается на своем месте и протягивает руку, чтобы коснуться плеча Квакити. — Квакити, кажется, я нашел свой любимый напиток. Квакити улыбается. — Отличный выбор, Томми, следующая битва на повестке дня? Твоя любимая закуска. Это должно вызвать интересную дискуссию. Томми наклоняет голову. — С чего бы это? — Вот ты где. Лицо Томми бледнеет. Там, скрестив руки на груди, стоит и смотрит на Томми его тренер. Его глаза сужаются, а губы кривятся в усмешке, и Уилбур встает, прежде чем успевает сказать что-нибудь, и делая себя как можно больше, чтобы встать перед Томми. Он ненавидит таких людей. Он ненавидит стоять у них на пути. Но будь он проклят, если позволит Томми принимать на себя всю тяжесть того дерьма, которое он извергает. Тренер оглядывает его с головы до ног. — Извините, я хочу поговорить с моим ленивым подобием фигуриста. Вы мне мешаете. Стул скрипит, и внезапно Томми тоже встает, забыв о своем горячем шоколаде и опустив голову. — Извините, сэр, я, должно быть, потерял счет времени… — Да, ты потерял счет времени, попивая десерты. Какая трата времени. И снова с этими парнями? Разве я тебе о них не рассказывал? Все, что они хотят, — это сбить тебя с правильного пути, дорогой. Уилбур открывает рот, потому что чувствует, как один из его товарищей по команде переминается с ноги на ногу у него за спиной, собираясь поднять шум, но тут Томми поднимает голову. Его глаза встречаются с глазами тренера. — Нет, — тихо, дрожащим голосом произносит он. Но все же… — Нет, вы ошибаетесь. — Прости? — Я сказал, что вы не правы, — повторяет Томми, на этот раз громче. — Они мои друзья. Это не так — они хотят только лучшего для меня. Все они. Они заботятся обо мне. Они… Они любят меня. Тренер пристально смотрит на него, а затем усмехается, закатывая глаза. — О, пожалуйста. Как кто-то может любить тебя? Ты думаешь, они не ждут, чтобы получить что-то от тебя? Я сделал тебя таким, какой ты есть, и они пытаются этим воспользоваться, — Томми слегка запинается, и тренеру требуется время, чтобы потянуться вперед и схватить Томми за запястье. Он, вероятно, оттащил бы его, если бы Уилбур не держал его. — Отстань от моего фигуриста, пока я тебя не вышвырнул, — шипит он. Уилбур сглатывает. — Он не твой. — О, так он твой? Ты что, создал его из ничего? — Нет, Томми принадлежит только самому себе. Он сам добился успеха. И он добился бы успеха с тобой или без тебя. Тренер скалит зубы, а затем отпускает руку Томми и делает выпад вперед, как будто собирается толкнуть Уилбура. Уилбур тянет Томми за себя, готовый принять все что угодно, — раньше это была его работа, и он будет делать ее снова, — но тут Техноблейд выходит вперед, отводит руку назад и бьет тренера по лицу с такой силой, что тот падает. Он повержен одним ударом. — Техно, ты просто… — Уилбур разинул рот, не в силах осознать, на что он смотрит. Томми, выглядывающий из-за его спины, выглядит таким же потрясенным, как и он сам. Техно поворачивается, потрясая кулаком. — Он меня раздражал. А теперь нет. — Ладно, вся эта чушь о том, что нельзя бить олимпийских тренеров, — громко говорит Шлатт, выглядя слишком радостным для данной ситуации. — Ты просто прибрал это к рукам. — О, прости, ты хочешь, чтобы я встряхнул его, чтобы ты смог ударить? — Эм, да? — Это мило, но, Техно, ты только что ударил тренера, — отмечает Джордж. — Вот так и пропадает наша золотая медаль. И у меня появляется шанс ударить его. — Джордж, ты бы убил его, — говорит Уилбур. — Хорошо. Я не вижу в этом проблемы. Уилбур склонен согласиться. — А как же ваши матчи? — спрашивает Томми, нахмурив брови. — Я не хотел, чтобы у вас были неприятности. Я должен был просто… Техно качает головой. — Нет. Нет, Томми. Никакая золотая медаль не стоит твоих страданий, хорошо? Я сам разберусь с последствиями. Поскольку я капитан команды, любая вина ложится на меня и Фила. Однажды Фил сказал мне об этом, и я ждал, сколько мог. Остальные должны быть готовы играть, пока я этого не делаю. — Ладно, что ж, крепись, потому что без тебя мы не будем играть, — говорит Сапнап. — Все или ничего. С таким же успехом мы все могли бы ударить его. И в этот момент в дверях появляется Фил. Он бросает взгляд на тренера, лежащего без чувств на кафельном полу, и на всех его игроков, Томми, Таббо и Ранбу, стоящих вокруг него, и вздыхает. — О боже, — восклицает он. Затем он смотрит на Техно, зная, что это был он, даже не спрашивая. — Ты не мог подождать еще несколько часов? Лицо Техно, обычно спокойное, кривится. — Он сказал Томми, что никто не сможет его полюбить. Я принял это близко к сердцу. Томми краснеет. — А, ну что ж, этого вполне достаточно, — Фил смотрит на него сверху вниз еще секунду, затем снова вздыхает. — Хорошо, позови медика. Здесь есть — я не знаю — что? Шесть или семь свидетелей? Я имею в виду, я не знаю, приятель, я слышал, что он сначала замахнулся на Техно. — Я тоже, — тут же отвечает Уилбур. — То же самое! — одновременно говорят Квакити и Таббо. Джордж кивает и набирает номер Понка. — И это был дерьмовый удар, — вздыхает Шлатт. — Он заслужил, чтобы его уложили. Затеял драку с хоккеистом. Какой идиот. Томми смотрит на Техно, затем берет его за руку, прикрывая покрасневшие костяшки пальцев. Это невербально — вероятно, сегодня он был настолько красноречив, насколько мог, — но это громко, как ничто другое.

***

      You wanted more. I wanted what everyone wants. … Организация вычеркивает тренера из списка. Более того, Фил обещает проследить за тем, чтобы он больше никогда не тренировал фигурное катание или что-либо еще на высоком уровне. В дополнение к тому, что он замахнулся на игрока, Фил Ники работали над делом — у них было толстое досье, полное историй от тех, кто видел, как этот человек общался с Томми. И многие люди видели, как они общались. Если зададать достаточное количество вопросов нужным людям, то получите правильные ответы. Ранбу и Таббо, Понк, три фигуриста, которые проводят время на катке вместе с Томми и видятся с ним до и после соревнований, охрана Олимпийских игр — Чарли, Коннор и Тед — и даже другие игроки из совершенно разных видов спорта. Все знают Томми, и, таким образом, все знают его тренера. — Послушай, — мягко говорит Фил, когда садится и все объясняет Томми. — Ты не обязан ничего говорить или делать, если не хочешь. Хорошо? Вот почему я собрал так много свидетельских показаний. Если речь идет всего об одном или двух людях, это превращается в спор «он сказал, она сказала», но когда их больше десяти и все они говорят одно и то же? Спорить гораздо сложнее. Томми медленно кивает, ожидая «но». — Но если бы ты хотел что-то сказать, — предлагает он, — если бы ты хотел высказаться по этому поводу, это только помогло бы. Узнать непосредственно от тебя о методах, которые мы не смогли увидеть? Думаю, это поставило бы точку. Томми хмурится, глядя в стол. — Я не знаю. — Все в порядке, — успокаивает Фил. Он протягивает руку через стол, и Томми, не задумываясь, сжимает ее. — Все в порядке. Но я хочу, чтобы ты знал, что у меня есть подруга в совете, ее зовут Кристин, и я, она, Ники и даже мой друг Сниг — мы все не прекратим работать над этим, пока твой тренер больше никогда не перестанет тренировать. Хорошо? Единственный человек, который может повлиять на тренера олимпийского уровня, — это другой тренер олимпийского уровня, у которого есть высокопоставленные друзья. Томми кивает со слезами на глазах. — Спасибо. — Томми, на твоей стороне люди со всего мира. Мне просто жаль, что никто ничего не сказал до сих пор. И, конечно, если ты когда-нибудь передумаешь, просто дай мне знать, и я тебя выслушаю. Но я уважаю, если ты больше никогда не захочешь иметь с ним ничего общего. Он больше не сможет причинить тебе боль. А Томми может только моргать, слезы текут по его лицу. Он тихо повторяет: — Он больше не сможет причинить мне боль, — затем он улыбается, задыхаясь от смеха. — О-о. Когда смех Томми переходит в облегченные рыдания, Фил просто встает и заключает его в объятия, поглаживая по спине. Он держит Томми, пока тот не перестает плакать, а потом держит еще немного.

***

Из-за того, что у Томми сейчас нет тренера, он беспокоится, что не сможет участвовать в соревнованиях, но ему сказали, что если его устраивает небольшое преимущество соперников, то он может соревноваться сколько угодно. Томми помнит, как подумал, что было бы скорее невыгодно, если бы он действительно был с ним, так что — пожалуйста. Он соглашается, и внезапно, после того, как всю его жизнь контролировали, Томми сталкивается с таким количеством вариантов и возможностей. Ему приходится выбирать так много вещей и все обдумывать, и это ошеломляет. Он почти думает, что не сможет этого сделать, но потом- Таббо с грохотом распахивает их дверь. — Томми. Если ты выберешь Моану, считай, что наша дружба закончилась. Ранбу прокрадывается следом и осторожно присаживается в изножье кровати Томми. — Он имеет в виду, что мы здесь для того, чтобы помочь тебе выбрать музыку, если захочешь. — Правда? — Ага, — Таббо хватает подушку и, растянувшись на полу, открывает Spotify. — Я думаю, другие фигуристы хотели помочь, но я послал их на хуй. Томми морщит лоб. — Что- почему? — Они могут устроить диверсию, Томми. Я видел «Я, Тоня». Лани заснула на середине, но я видел все целиком, — говорит он. — Ее колено! А что, если они сделают это с твоей музыкой? Томми смеется, а затем осторожно ложится поперек кровати, так что его голова оказывается рядом с Ранбу. — Я никогда этого не видел. — Мы посмотрим его вместе, — требует Таббо. Затем он немного запинается. — О, если ты, конечно, хочешь. Томми улыбается, положив подбородок на скрещенные руки. Он не против, чтобы Таббо им командовал — Таббо просто поступает так со всеми. — Я хочу. Звучит забавно. — Смотреть фильмы с ним — отстой, — говорит Ранбу. — Ты думаешь, что тебе весело, пока не поймешь, что это ужасно. А потом он обманом заставляет тебя делать это снова. — Перестань ему врать, — требует Таббо. — Я просто прелесть. Разве я не прелесть, Томми? Томми лукаво молчит, но он уверен, что его счастливое выражение лица говорит Таббо все, что ему нужно знать. — Какую музыку ты приготовил для меня? Они не спали всю ночь, переходя от трека к треку, а Томми стоял посреди комнаты и пытался представить хореографию для этого. В конце концов он остановился на чем-то жизнерадостном, и Таббо радостно зааплодировал, радуясь тому, что он впервые в жизни выбрал музыку по своему вкусу. В последнюю неделю перед соревнованиями он выходит на лед каждый день после обеда по собственному выбору. Он занимает свое место вместе с Уилбуром, Квакити или Джорджем — они вносят свой вклад в хореографию и говорят ему, что может выглядеть круто, но не более того, потому что Томми уже является экспертом в технических вопросах. Джордж, как ни странно, знает о фигурном катании гораздо больше, чем Томми думал. Из всех, с кем Томми любит тренироваться, он определенно больше всего нравится ему, хотя он никогда никому из них об этом не говорил. В целом, эта неделя тренировок стала для Томми одной из самых веселых за долгое-долгое время занятий фигурным катанием. После последней тренировки Техно уносит Томми со льда — не потому, что он настолько вымотан, что не может ходить, а просто потому, что он сам попросил об этом. Томми, надежно устроившийся на спине Техноблейда, ухмыляется, когда тот говорит. — Ты добьешься успеха, парень. Я просто знаю это. Золото или не золото, но ты потрясающий. На этот раз Томми не прячет улыбку, уткнувшись в плечо Техно. Он широко улыбается, потому что знает, что это правда.

***

Уилбур отсчитывает секунды. Его руки болят от того, как он сжимает хоккейную клюшку, и он видит, что все его товарищи по команде хотят, чтобы этот матч поскорее закончился. Они уже выигрывают вчетвером, им следует просто закончить матч и позволить им уйти. — Последний гол, Сут, — говорит Шлатт, проезжая мимо и похлопывая Уилбура по плечу. — Забей и закрепи это. А потом свалим. И Уилбур так и делает. Он забивает гол всего за три секунды до конца, и никто из них не остается, чтобы отпраздновать свою победу и медаль. Они, и Фил тоже, слишком заняты тем, что спешат с хоккейной арены на другой каток. Там в миллион раз тише, так что, когда они все заваливаются внутрь, становится шумно и заметно — это здорово для них, потому что Томми, который только что остановился в начальной позиции для проката, поднимает голову и видит их всех. Шлатт складывает ладони у рта и выкрикивает имя Томми, а Джордж бьет его по руке. — Это не хоккейный матч, тупица. Заткнись. И, кроме того, я думал, ты не увлекаешься фигурным катанием. Шлатт пожимает плечами. — Теперь увлекаюсь, отвали. Томми все равно сияет. Затем он снова опускает взгляд, меняя выражение лица. Звучит музыка, и Томми начинает прокат, грациозно двигаясь по льду. Он выполняет все свои прыжки, набирая все технические баллы, но Уилбуру на это наплевать — что его по-настоящему привлекает, так это широкая улыбка на лице Томми, когда он катается. Он сам выбрал музыку и костюм и теперь просто развлекается, создавая то, что ему хочется. Под конец музыка стихает, и Томми вскидывает руки в своей завершающей позе, все улыбаются, а толпа взрывается радостными возгласами. Самые громкие, конечно, исходят от них. Томми наклоняется, упирается руками в колени, дает себе секунду передышки, затем выпрямляется и огибает лед, чтобы помахать толпе, умело уворачиваясь от маленьких мягких игрушек и цветов, которые ему бросают. Фил встает и подходит. — Фил, — шипит Уилбур. — Что ты делаешь? — У Томми еще нет тренера, — говорит он. — Я пойду к нему и передам его поздравления, — он делает паузу. — Пойдем со мной, если хочешь. Томми заканчивает свой обход и направляется к воротам, и Уилбур воочию видит, как светлеет его лицо, когда он видит, что все они стоят там и аплодируют. На самом деле он спешит к ним еще быстрее и чуть ли не бросается на него, прямо в ждущие объятия Фила. Они все толпятся вокруг них, хаотично и шумно. Уилбур не может представить, как они выглядят в глазах остального мира. Он понимает, что на самом деле ему все равно.

***

      His hands keep turning into birds, and his hands keep flying away from him. Eventually the birds must land. … Томми выигрывает золото. Но все это предвидели — по крайней мере, так сказали комментаторы, Паффи и Сэм. — Как он мог не выиграть? — спрашивает Паффи. — О, он был великолепен. И эта улыбка. Сэм, должна тебе сказать, если бы ты сказал мне, что мы увидим Томми, который обычно представляет собой сдерживаемую зимнюю бурю, разъяренный и холодный, улыбающегося, как… Как… — Как солнце, — говорит Сэм. — Да! Точно, как солнце. О боже, я бы сказала тебе, что ты не в своем уме, но все равно купи мне место, потому что я ни за что не хотела бы пропустить такое. — Он был похож на чистый свет на том катке, Паффи. Танцующие лучи на воде. Победитель Олимпийских игр в семнадцать лет? Я просто не могу дождаться, чтобы увидеть, что он сделает дальше.

***

Томми думает, что он начинает привыкать к клюшке в своих руках. Нужно о многом думать — о балансе, маневрировании и скорости, — но Томми считает, что к настоящему моменту, после многих недель общения с командой на льду и вне его, он в целом стал более уравновешенным. Теперь они играют по-настоящему, и Томми, как всегда, в команде Техно. Теперь он знает, что он не помеха, а только дополнение, и Техно откатывается назад, чтобы прикрыть спину Томми, который не сводит глаз с летящей шайбы. Ему, фигуристу и более проворному игроку лиги, чем любой из них, легко вклиниться в игру, онять шайбу и проскочить между ними к воротам. Он по-прежнему любит фигурное катание — это его вид спорта, и никто не может отнять у него этого, — но теперь он любит и многое другое. То, в чем ему не обязательно быть совершенным или даже хорошим. Он может быть плохим во всем, за что бы ни брался, и он будет знать, что он все так же достоен, как и был раньше. Когда он катается на сноуборде с Таббо, или печет с Ранбу, или поет с Уилбуром. Это все весело. Но, тем не менее, Томми — перфекционист, и не бывает такого понятия, как олимпийский чемпион без эго, так что да, ему нравится быть лучшим в целом. Он проскакивает мимо защитника Сапнапа и Шлатта, стоящего на воротах. Когда шайба попадает в цель, он огибает ворота и несется по катку, улюлюкая на ходу, с широкой улыбкой на лице. Он громкий и быстрый, но, тем не менее, Фил, который стоит снаружи катка со своим планшетом, улыбается и протягивает руку, чтобы Томми мог ударить его, когда проскользнет мимо. — Ладно, — фыркает Сапнап, — что ты там говорил о том, что не получится делать элементы из фигурного катания на хоккейных коньках? Это были не хоккейные движения. — Он хорош, — просто пожимает плечами Джордж. — Горжусь тобой, Томми! — кричит Уилбур, складывая ладони у рта. — Хороший удар! Томми, сияя, кружится по льду. Уилбур гордится им. Но более того, он гордится собой. И это важно, потому что он принадлежит не своему тренеру, не им, а самому себе. И он достоин всего.