Отринутые крылья

      До того навещала Арнлейв из людей лишь сейду-отшельницу — да всё равно думает: не пристало людским домам быть столь просторными, пустыми для одной; постель, сундук да деревяшка с натянутыми поверх нитями — вот и всё убранство.       Прислонившись к голой стене, она рассеянно проводит пальцами по странному предмету. Задевает ногтем нити; одна, задрожав под прикосновением, отзывается протяжным звоном.       Незнакомка, помешивая что-то в котле, оборачивается на звук.       — А, — улыбается, — это тальхарпа матушкина. Помнится, как проведёт смычком по струнам, как запоёт певчей птичкою… Ты осторожней: я-то надеюсь сберечь до её возвращенья.       Арнлейв снимает инструмент и с настойчивостью протягивает незнакомке в руки: больно любопытно узнать, как же людской голос может с птичьим сравниться. Та колеблется, но всё же решается просьбу исполнить.       — Ну коль уж хочется… — кладёт смычок на струны — неуверенно, но сосредоточенно. — Может, и вспомню, пока ужин не готов. Как там будет…       Заворожённо Арнлейв следит за каждым движеньем: за подёргиваниями широких плеч, за большими грубыми ладонями, которым впору натягивать лук охотничий, а не поющие струны.       — Ты поведай песню Об отнятом сердце, О замёрзшей деве, О Зиме Великой…       И вовсе не по-птичьему поёт, а по-людски: странно Арнлейв понимать, что и песни, выкованные в жестоких душах, прекрасны.       — Вырезана в скалах Иль во льду ли чёрном: Ты с сырой чужбины Скоро воротишься?..       Она поёт и поёт — а закончив, замечает отблески слёз у Арнлейв на глазах да вмиг теряется.       — Да что же… Я ведь и решилась, подумав, что ты тогда грустить перестанешь, — она откладывает инструмент. — Слышала бы матушку: она стократ лучше…       Арнлейв, не дав договорить, кидается людской женщине в объятия.