Отринутые крылья

      Незаметно сближаются они с незнакомкою. Всё так же Арнлейв безмолвна — однако Йо́ра умеет за двоих беседу вести: до поздней ночи, укрывшись с нею одним меховым покрывалом, рассказывает о местных легендах, об историях былых веков да о собственной жизни.       — Мне было четыре, когда решили напасть на Эрле́ндру. Точнее, это сейчас-то понимаю, что напали… а тогда ходила по чужим домам с золочёным идолом Бе́ргдис, рассказывая о будущем, которого хотят богини Ски́рхейма для своих дочерей. И я думала, что… всё правильно.       Слушая, Арнлейв и рада даже, что речью здешней не владеет: никакой иной мысли не приходит в голову, кроме привычной мысли о людской жестокости. Бессчётные людские племена не ценят того, что имеют в избытке: не знают, каково из всего рода быть последней, почти единственной — самой слабой да самой маленькой.       Не знают — оттого и разбрасываются друг другом бездумно.       — А как война кончилась — стребовали по женщине от каждой семьи отстраивать эрлендские города, — глухим полушёпотом продолжает Йора. — Матушка меня не спросила даже: сама отправилась, хоть в жизни, кроме тальхарпы, ничего в руках не держала. Вестей от неё всё реже… порою страшно: вдруг навсегда там и останется.       Арнлейв с пониманием кивает, задумавшись.       У всех на свете живых существ, даже самых жестоких, есть матери: любящие иль холодные, близкие иль далёкие. Ни одна не выбирает, от какой матери родиться — но выбирает, оставаться ли рядом.       Быть может, и Арнлейв вновь увидится со своей… когда-нибудь.       — Могу открыть тайну, — Йора прижимается ближе, и даже в полумраке видит Арнлейв её тёплую печальную улыбку. — Я тебя искала. Ждала… уже очень давно. Мне было предсказано.