Отринутые крылья

      Когда Арнлейв просыпается, Йоры рядом нет.       Медленно угасают отголоски минувшего сна: в нём Арнлейв скребла землю, прячась в узких норах — там, куда не пробиться огромным матушкиным крыльям. Затыкала уши, забивалась в угол — и до сих пор чудится, будто скребётся что-то рядом еле слышно: роет ходы то ли за стеною, то ли глубоко под полом.       Выйдя на порог, Арнлейв глубоко вдыхает, чтобы выветрить осенним воздухом дурные мысли, и вынимает вложенное меж досок двери письмо.       Йора оказывается на заднем дворе — в компании резвящихся у её ног двух зверёнышей. Собаки или волки — Арнлейв не узнаёт наверняка: слишком уж разные миры у птиц и зверей.       — А, вот и ты, — она замечает письмо и, побледнев, выхватывает. — Погладь, коль хочется: волчата смирные.       Арнлейв послушно тянется к взъерошенной макушке, гадая, каково на ощупь; зверёныш принюхивается, округлив глаза-бусинки. И вдруг — скалится во все зубы.       Раззявленная пасть хватает воздух: Арнлейв отдёргивает руку, почти не успев испугаться. Отчего-то, глядя на щенячий оскал, она вспоминает тех девчонок.       Может, и они тогда учуяли птичью суть за человечьим телом.       После долго-долго Йора извиняется, коря себя за пренебрежение — а потом снимает со стены тальхарпу. Приметив интерес Арнлейв, она вспоминает всё больше песен, но отчего-то почти все — невесёлые.       — Дрогнут горы, рухнет город, Море в мороке потонет. Сгинут… звоны? Нет, не так — кто ж там сгинет-то? Дырявая башка…       Йора, прервавшись, потирает пальцами висок. Арнлейв открывает глаза, безотчётно продолжая щупать ладонь — будто пытаясь убедиться, что её всё-таки не отхватили волчьи клыки.       — Сгинут копий чёрных громы В вечном мире — в вечном горе, — заканчивает она, впервые слыша собственный голос.