delus.

«Я так хочу тебя…»

      Дребезжащее во всём теле чувство горькой несправедливости, чувство омерзения и жалости к собственному существованию…

«Ты такая красивая сегодня…»

      …к этой извечной неспособности сделать правильный выбор, к отсутствию уверенности и ощущению твёрдой земли под ногами…

«Ты ведь не хотел этого до помолвки…»

      …что тогда, несколько лет назад, что сейчас никак не могло оставить его, брошенного на произвол судьбы юношу, потерявшего абсолютно всё: семью, друзей и даже единственную мечту — свободно плавать, наслаждаясь объятиями воды.

«Помолвка…»

      И вопреки всяким убеждениям, вопреки сочувствию и грустным взглядам, которые сопровождали его после всех случившихся трагедий, он не переставал бороться — держаться за последнюю ниточку света, ставшую его единственным смыслом…       

«Каэдэхара Кадзуха…»

      …что кто-то по велению Вселенной вновь пытался отобрать.       

«Каэдэхара Ёимия…»

      Поэтому теперь Скарамучче не оставалось ничего, кроме как сдаться и позорно смириться.              Принять своё поражение…       

«Скара…»

      …и залечь на самое дно.              

______

      — Скара.               Чей-то требовательный, лишённый всякого тепла голос заставляет юношу нехотя поёжиться и с большим трудом, сквозь глухую боль опухших от слёз век, приоткрыть свои глаза.       Мягкий, рассеянный свет, проступающий сквозь окна неспешно едущей машины, вынуждает Скарамуччу закрыть лицо рукой — в попытке спрятаться от реальности, находиться в которой было ещё невыносимее, чем во сне.       Проснувшись лежащим на заднем сиденье знакомого автомобиля, Скаре хотелось снова провалиться в то самое небытие, к которому он спустя почти сутки после произошедшего на вечеринке уже начал привыкать. Это чувство было схоже с коматозным состоянием, находящимся на грани сна и реальности, от которой Райдэн старался оторваться как можно дальше.              Его не страшило ни чувство сильнейшей усталости, ни беспокойства насчёт обстоятельств в виде школы и друзей, оставшихся где-то позади, ни даже чувство голода. Абсолютно всё, что переживал Скарамучча теперь, находилось будто под слоем толстой пыли: оно притуплялось беспрерывно сверлящей болью, что не отпускала его уже больше тридцати часов — с того самого события… случившегося на вечеринке.              — Мы почти приехали.              Всё это время Скара либо спал, либо безвольно следовал за течением событий: за тем, как Люмин вызвала ему скорую, подумав, что он пытался убить себя в той самой злосчастной гардеробной; за тем, как врачи связались с его приёмной матерью, сообщив о всех подробностях его состояния: вплоть до полнейшего истощения организма, вызванного голоданием и отсутствием нормального режима; и, наконец, за тем, как спустя несколько часов за ним по просьбе Нахиды приехал Аль-Хайтам, который теперь вёз парня на своей машине за город — в большой особняк, в котором жила его приёмная мать со своими коллегами и «детьми».              Скара не сопротивлялся всему этому. Он не был готов дать отпор обстоятельствам, у него не было сил даже передвигаться, не говоря уже о том, чтобы отнекиваться от затей своей опекунши. К тому же, учитывая, что последние пару недель Нахида настойчиво названивала ему в попытках связаться, Скарамучче ничего не осталось, кроме как принять правила этой игры и позволить Аль-Хайтаму увезти себя.              Дорога до особняка из центра города занимала почти два часа. Коттедж, в котором жила Нахида, располагался в очень живописном и красивом месте, почти нетронутом цивилизацией: здесь приёмная мать могла заниматься своими исследованиями, не думая о своей безопасности и сохранности лабораторий.       Будучи владельцем одной из самых успешных фармацевтических компаний страны, Нахида вынуждена была озаботиться мерами предосторожности: компании-конкуренты уже не раз пытались добраться до неё.              — Пока мы не прибыли на место, я хотел бы предупредить тебя, — внезапно произносит Аль-Хайтам, перебивая тишину, что сопровождала всю поездку, — у Нахиды сейчас серьёзные лабораторные исследования, у неё нет времени на беспокойства. Постарайся её больше не расстраивать. Это никому не нужно.       Несмотря на холод, прослеживаемый в его голосе, Скарамучча отчётливо слышал нотку волнения в сказанных Хайтамом словах. Это было в привычном порядке вещей: любой любящий свою мать ребёнок будет обеспокоен её здоровьем, особенно когда один из детей ведёт ужасный образ жизни и убивается из-за неразделённой любви, что доводит его до обмороков и криза.              Меньше всего в этой ситуации Скара хотел, чтобы его проблемы хоть как-то отражались на Нахиде. Несмотря на весьма сложные взаимоотношения, Райдэн уважал её и был благодарен за всё, что она сделала.              — Хорошо.              Ответив Аль-Хайтаму согласием и собрав остаток сил, чтобы подняться, Скарамучча поднимает взгляд, переводя его прямо к окну, к небольшой тёмной точке, видневшейся где-то посреди бесконечно-серых, покрытых прозрачным туманом полей.              Этой точкой и был тот самый особняк, вокруг которого вместо ожидаемой живописности царил какой-то непривычный этому месту… мрак.              Такой же непроглядный, холодный и пустой — как и всё, что прямо сейчас наполняло разбитое сердце безответно влюблённого юноши.

______

             — Посмотри на меня…       Лёгкое, хорошо ощутимое касание его тёплой ладони заставляет Куникудзуши нехотя, но всё же поднять голову, явив чужому взгляду его горькие, жалкие слёзы. Они были редкие, но вместе с тем чистые, наполненные юношеской искренностью и тенью обиды…       Его душило чувство несправедливости, отголосок непонимания того, что теперь ему делать. Каким образом он, обычный человек, мог повлиять на обстоятельства, на условия мира, с которыми, сжав кулаки, приходилось теперь только мириться?       Куникудзуши очень хотел бы узнать ответ на этот вопрос.       — Посмотри на меня, Дзуши,— вторит Хисахидэ, не давая ему отвернуться и спрятаться, скрыть свои слёзы в изгибе собственных рук, которые он держал на согнутых коленях. Куникудзуши просидел так почти два часа. И за всё это время… он ни разу не двинулся с места.       — Я слышал, что случилось. Тебе не обязательно рассказывать мне.       Конечно, Хисахидэ уже обо всём знал. Он всегда был на несколько шагов впереди: будь то плавание, учёба, отношения с родителями или друзьями. Он всегда и во всём был лучше Куникудзуши.       — Знаешь, — негромко начинает Каэдэхара, потянувшись в карман за маленьким тканевым платком, чтобы поднести его к лицу плачущего юноши и провести им по его алым от влаги щекам, — только не пойми меня неправильно, хорошо…? Но мне кажется, что всё произошедшее тебе лишь на пользу.       — Что…?       Как он может такое говорить? Что хорошего в том, что Куникудзуши выгнали из секции по плаванию…?       — То, что тренер Йошинори отстранил тебя — не конец всего… — описывая ситуацию более мягкими выражениями, чем есть на самом деле, Хисахидэ, вероятно, хотел просто утешить своего друга, но…       — Возможно, это и хорошо, что теперь тебе не придётся заниматься плаванием под его руководством.       Удивлённый услышанным, Райдэн поднимает заплаканный взгляд к лицу товарища, что в ответ лишь мягко улыбался: так открыто и тепло, словно хотел разбавить мрачную обстановку капелькой своего природного добродушия. У них с братом это семейное.       — Знаешь, каким бы хорошим тренером он ни был, его методика… достаточно своеобразная. И мне кажется, что тебе она не совсем подходит.       «Не совсем подходит?» Что это значит? Как она может «не подходить», если большинство пловцов, которых тренирует Йошинори, благодаря его методике достигают мест в олимпийских сборных? Этот человек, несмотря на свой строгий и сложный характер, был настоящим профессионалом.       Учиться у него — значит быть лучшим.       — Я правда считаю, что его методы слишком изнурительны для тебя. Если бы ты и дальше тренировался по его технике, твоё тело не выдержало бы этого, — продолжая поглаживать парня по щекам, Хисахидэ чуть приближается к нему, желая заглянуть в его сапфировые, поблёскивающие из-за влаги глаза. — Поэтому не стоит так сильно огорчаться. Ты можешь и сам дальше плавать, несмотря на запрет Йошинори. Не думай, что причина в тебе. Это не так.       Не сводя изумлённого, тронутого беспокойством взгляда, Райдэн тихо, едва слышно всхлипывает, ощущая, как обида на тренера и на проклятые обстоятельства, ставшие причиной произошедшего… внезапно сменяется на недоумение.       — Но ведь Йошинори сказал, что из-за своего роста я не смогу заниматься плаванием, — тихо шепчет Куникудзуши, пытаясь подобраться к мысли о причине его исключения из клуба.       — Проблема далеко не в твоём росте, Дзуши. Это не причина выгонять пловца из секции и уж тем более запрещать кому-либо заниматься любимым делом.       — Но тогда почему…? Почему он отстранил меня?       Тихо выдохнув, Хисахидэ убирает руки от парня и, обращая взгляд к холодному морю, на мгновение становится таким же мрачным, как серое небо над его головой:       — Тренер Йошинори… плохой человек. Он просто ненавидит таких, как мы.       

______

      — Господин Райдэн…              Чьё-то едва ощутимое, мягкое прикосновение, дошедшее до Скарамуччи вместе с отзвуком незнакомого голоса, в одно мгновение рассеивает видимый юношей сон, вытащив его обратно в реальность: в просторную, освещённую тусклым светом спальню, наполненную приятной, ободряющей прохладой и мягким ароматом свежего постельного белья.              Где я…?              На секунду задумавшись о своём местонахождении, Скара замирает, взглядом касаясь рядом стоящей с ним фигуры, которую ему удаётся рассмотреть спустя лишь несколько мгновений — когда его тело и разум, собравшись в единое целое, наконец могли функционировать.              — Доброе утро, господин.              Вновь услышав тихий голос, доносящийся со стороны незнакомой ему девушки, Скарамучча едва заметно хмурится и, попытавшись повернуться, наконец встречается с нарушившей его сон горничной — миловидной, хорошенькой женщиной, которую Скара видел впервые. Вероятно, она была из числа прислуг, работавших в доме Нахиды.              — Госпожа Буэр дожидается вас к завтраку. Хотите, я помогу вам одеться?              Её голос, звучавший так спокойно и тихо, словно в замедленной съёмке, заставляет Скарамуччу слегка повести плечами, будто в ощущении неприятного холодка, проскользнувшего сквозь открытые окна. Что-то в этой девушке не нравилось его внутреннему «я», что-то в ней было неестественное, искажающее привычное понимание о человеке.       — Не нужно, я сам, — желая, чтобы горничная как можно скорее ушла, Скара отказывается от её помощи и поднимется с кровати. Получив в ответ от незнакомки короткий кивок и проследив за тем, как она, медленно передвигаясь, скрывается за дверью, Скара наконец расслабленно вздыхает, мысленно радуясь тому, что остался в комнате совершенно один.              Последние пару дней, прошедшие, словно в тумане, его обязательно кто-нибудь сопровождал: друзья, врачи, за ними Аль-Хайтам, привёзший его в этот особняк, и, наконец, горничные, которые, вероятно, по указке Нахиды не сводили со Скары глаз. Ему, очевидно, не нравилось это повышенное внимание к себе, но он не мог ни злиться, ни протестовать: он прекрасно понимал, что приёмная мать беспокоится за него.              Не каждый день твоего приёмного сына в срочном порядке привозят в состоянии ходячего трупа.              Вздохнув и проведя ладонью по своим волосам, Скара наконец мог прийти в себя и оглядеться: в большой, светлой комнате, некогда его бывшей спальне, царил предельный порядок и чистота. Вчера, когда Скарамучча, так и не дождавшись Нахиды с работы, свалился спать, он и не заметил, насколько его прошлая комната преобразилась. Кажется, что она стала просторнее, тёмные шторы сменились на пастельно-голубые, а под белым потолком появилась огромная люстра, которая стоила наверняка целое состояние. Когда Скара жил здесь, он бы никогда не позволил подобной вычурной вещи появиться в своей комнате. Как и всегда, у них с Нахидой были слишком разные представления о комфорте и уюте.       Кое-как поднявшись с кровати и найдя взглядом свои постиранные вещи, сложенные на небольшом комоде, Скара вспоминает о телефоне и пачке сигарет, которые оставлял в своих джинсах накануне. И если телефон нашёлся лежащим на столике рядом с зарядкой, то вот сигарет… нигде не было.       Чёрт…       Если пачку нашла Нахида — о ней смело можно было забыть.       Наспех натянув на себя чёрную футболку и такие же джинсы, Скара отправляется в смежную со спальней ванную: он старается как можно скорее умыться и почистить зубы, игнорируя лёгкую боль во рту из-за мелких ранок, которые он сам себе причинил пару дней назад.              Несмотря на очень подвешенное состояние и нежелание что-либо делать, Скарамучча не пускался в очередные самокопания и воспоминания о том самом вечере, ставшем для него, наверное, чем-то вроде серьёзной травмы. Сейчас он думал только о том, что ему нужно как можно скорее спуститься к завтраку и, нацепив на себя маску адекватности, показаться Нахиде.              Дело было даже не в том, что он её боялся или не хотел быть искренним с ней, просто Скара ненавидел её беспокоить. Он ненавидел причинять кому-либо проблемы своим существованием, а в отношении Нахиды в последнее время только так и происходило.              И меньшее, на что он сейчас был способен — это проявлять к приёмной матери достойное её уважение и мириться с любой её просьбой.              Закончив с водными процедурами, взяв с собой телефон и накинув на плечи толстовку, Скара наконец выходит из комнаты, направляясь в сторону лестницы, ведущей на первый этаж — туда, где среди больших залов и комнат располагалась столовая.       Идя по коридору, мимо высоких окон, сквозь которые проступал слабый солнечный свет, Скара решает достать телефон и впервые за два дня проверить уведомления. Пока у него было немного свободного времени, он хотел написать Люмин, сообщив ей, что с ним всё в порядке. Наверняка друзья жутко волнуются за него, ведь сразу после того, как его забрал Аль-Хайтам, Скара ни разу не оповестил их о своём состоянии.              Именно поэтому, едва только открыв диалоги, Скарамучча даже близко не удивляется большому количеству написанных сообщений от друзей, одноклассников и даже некоторых учителей: все они высказывали слова поддержки и желали Скаре скорейшего выздоровления. Одним таких сообщений было и от Люмин, которой парень захотел ответить первой, однако…              Что…?              …вместо того, чтобы написать ей, Райдэн внезапно замирает на месте, взглядом случайно натыкаясь на знакомое имя и несколько странных, вызывающих ещё большую тревогу… новостей.              Люмин, 12:30       «Скара, ты в порядке? Надеюсь, что да! Аякс сказал, у вас тест по литературе завтра, я попросила его сфоткать ответы для тебя, на будущее»              Люмин, 12:34       «А, кстати, передавай привет Нахиде! Учитель сказал, что ты поехал к ней на несколько дней. Отдохни там хорошенько и ни о чём плохом не думай»              Люмин, 17:56       «Скара, как очнёшься, ответь, пожалуйста, мне. Это важно»              Люмин, 18:32       «Я не хотела говорить тебе до того твоего приезда, но происходит что-то странное. Сегодня в школе Кадзуха просил у меня твой номер телефона. Я не дала его, но на всякий случай заблокируй этого мудака»              Люмин, 21:28       «Доброй ночи, милый. Надеюсь, у тебя всё хорошо!»              Люмин, 10:03       «Привет       Слушай, надеюсь, ты не получал никаких сообщений от Кадзухи? Всё-таки кто-то дал ему твой номер телефона. Пожалуйста, не общайся с ним до приезда.       Не забывай хорошо кушать и больше отдыхать!       Мы скучаем по тебе»              Люмин, 12:16       «Я не хотела тебе писать, но, думаю, что стоит тебя предупредить.       Тарталья сказал, что вчера Кадзуха впервые за три года не пришёл на занятия по плаванию, из-за чего Йошинори рвал и метал. А сегодня он вообще не пришёл в школу. Одна из подруг Ёимии сказала, что Кадзуха отказывается выходить из дома. Я не знаю, насколько это правда, но подозреваю, что он просто строит из себя страдальца…       Не верь ни единому его слову и, если что, обязательно мне напиши       Я больше об этом мудаке упоминать не буду, обещаю. Просто надеюсь, что он не доберётся до тебя. Если он будет тебе писать — заблокируй его, хорошо?       Удачи тебе и поправляйся скорее!       Мы с парнями будем ждать твоего приезда».              Остановившись на месте ради прочтения всех этих сообщений, Скара ожидаемо начинает ощущать подступающий к его телу ком тревоги, сопровождаемый лёгким тремором рук и тяжестью, образовавшейся где-то в груди. Новость о том, что Кадзуха пытался найти его номер телефона, была не менее разительной, чем история о его внезапном пропуске тренировки, потому что это казалось абсолютным безумием, учитывая, как сильно Йошинори наказывает своих пловцов за прогулы…       Зачем Кадзуха это делает? Случилось что-то более важное или он в самом деле просто стыдится появляться на людях? После того, что он сделал, наверное, ни один человек не смог бы спокойно смотреть своим друзьям и одноклассникам в глаза. Это был серьёзный удар по его репутации, впрочем…       …теперь это не имело никакого смысла.              Скара не хотел подпускать к себе мысли об этом человеке. Они всё ещё приносили ему невероятную боль, и даже сейчас, едва увидев его имя, он уже не мог контролировать это гадкое, едкое чувство, что терзало его изнутри на протяжении последних двух дней.       Это была ревность, горечь потери и вместе… чувство зависти. Снова.       Написав Люмин сообщение о том, что с ним всё в порядке, Скарамучча спешит убрать телефон в карман джинс и наконец спуститься по лестнице, вспоминая, что ещё минут десять назад он обещал прийти к завтраку.       Решив подумать о переданных Люмин новостях чуть позже, Скара изо всех сил старается собраться с мыслями и, нацепив маску человека, пребывающего в «нормальном настроении», направиться в столовую. Наверняка Нахида, Аль-Хайтам и кто-нибудь из обитателей этого особняка уже заждались его…       Всё ближе подходя к нужным дверям, Скарамучча ощущал, как его начинало ещё больше потряхивать — из-за вновь возникших мыслей о Кадзухе и событиях, произошедших два дня назад, он не мог никак взять себя в руки. Внутри снова разрождался какой-то хаос: настоящий водоворот из сожалений, чувства стыда и ненависти к себе. И ситуация, в которой Райдэн находился прямо сейчас, ни разу не способствовала тому, чтобы отвлечь его от всего этого. Как раз наоборот.       — Доброе утро, Скара.       Однако стоило только юноше открыть дверь и, услышав знакомый голос, войти в просторную столовую комнату, как в то же мгновение его внезапно… отпускает. Чувство тревоги пускай и не до конца, но всё же начинает растворяться вслед за неприятными мыслями и воспоминаниями о произошедшем…       Может, дело было в обстановке большой светлой комнаты, увешанной умеренным количеством картин и различного рода декора: бумажных полотен с изображением бабочек или спрятанных под стеклом страниц из каких-то ценных статей, посвящённых открытиям в области микробиологии, сделанным в лаборатории Нахиды. А возможно, дело было в самой хозяйке дома: в её приветливой, мягкой улыбке, которую она изображала на своём небольшом личике, искренне радуясь встрече с любимым приёмным сыном.       Скара не знал, что его удивляло больше: нескрываемая нежность этой женщины, которую та проявляла, несмотря на обстоятельства, или окружение, в котором она находилась, уверенно заправляя им и задавая тон необходимого настроения. Казалось, Нахида, сидящая во главе большого обеденного стола, словно звёздочка, искрилась от радости, образуя вокруг себя ореол света, которым наполнялось всё пространство вокруг.       Возможно, именно это её привычное умиротворённое состояние, граничащее с радостью, и стало причиной того самого внезапного облегчения, наступившего на душе у Скарамуччи. Он действительно уже очень давно не виделся с Нахидой, и впервые за всё время, стоило им только встретиться, он почувствовал, как сильно он соскучился по ней за те несколько месяцев, которые жил в отдалении от неё и этого большого светлого дома.       — Проходи скорее, мы с Коллеи испекли твои любимые блинчики.              В ответ на приглашение Нахиды присоединиться к завтраку Скара робко кивает и, молча закрыв за собой дверь, подходит к одному из свободных мест — совсем рядом с хозяйкой дома и напротив Аль-Хайтама, которого Скарамучча поначалу даже не заметил.              — Доброе утро. Надеюсь, ты хорошо спал.              Его голос, как и прежде, был лишён всяких эмоций, и, в отличие от Нахиды, своей родной матери, он не располагал к себе и казался её тусклой копией. Хоть Хайтам и был красивым, высоким и далее по списку — по его лицу никогда нельзя было понять, что он чувствует и что хочет сказать.              — Доброе, — садясь за стол, наконец отвечает Скара, — да, всё нормально, спасибо.              Стараясь не думать о том, насколько его присутствие кажется прямо сейчас обитателям этого дома странным и даже в некой степени неловким, Скарамучча принимается за свежеиспечённые блинчики, принесённые одной из горничных вместе со свежесваренным кофе. И помимо всевозможных угощений, любезно предложенных прислугой, на одном из подносов Скара замечает стакан с водой и маленькое блюдце, которое горничная ставит прямо перед парнем, намекая, что порция из парочки таблеток полагается именно для него.              — Это просто витамины, — уточняет Нахида, наблюдая за тем, как служанка следом за таблетками пододвигает к Скарамучче стакан воды. — Твоему организму нужно восстановиться, поэтому выпей их, пожалуйста. После еды.              Её предложение, звучавшее скорее как утверждение, не казалось Скаре чем-то неправильным и лишающим его права выбора. Он принимал эту помощь как само собой разумеющееся, потому что Нахиде, фармацевту с огромным стажем, в этих вопросах он смело доверял.              — Как твоё самочувствие после поездки? Хайтам сказал, что ты всю дорогу спал, — продолжает разговор Буэр, нарезая румяный блинчик, который она с удовольствием начинает есть.       — Всё нормально, — заученной фразой отвечает ей Скарамучча, также приступая к еде. Он не особо хотел есть, хоть и вид свежих блинов казался ему весьма аппетитным.       — Надеюсь, тебе и правда хорошо спалось в своей комнате, — прикладывая к губам салфетку, проговаривает Нахида, — ты не слишком рассердился из-за новой люстры? В старой перегорела проводка, и я попросила Хайтама заменить её.              Так ту самую огромную вычурную люстру повесил Аль-Хайтам?              — Мы так долго спорили насчёт неё, — вздыхает женщина, подперев щёку ладонью, — я сказала, что такая вещь ни за что не сможет понравиться тебе…       — Она не такая уж и плохая, — встревает в разговор Хайтам, оглядывая по очереди сначала Скарамуччу, а затем и свою мать, — к тому же эта люстра сделана из дорогого закалённого стекла. Она стоит огромных денег.       — Ох, милый… — хихикает Нахида, подтягивая к себе кружку с кофе. — Если вещь стоит больше денег, это не значит, что она хорошая.       — То же самое я говорил тебе, когда ты выбирала для Скары квартиру.              Почувствовав, что простой бытовой разговор свернул в какое-то не очень комфортное русло, Скарамучча на мгновение замирает, подняв к Аль-Хайтаму короткий, чуть настороженный взгляд.              И почему он вдруг упомянул об этом?               — Я сделаю вид, что ты случайно обронил эту фразу, — спокойным тоном отзывается Нахида, не обратив к родному сыну даже взгляда, — сейчас не самое подходящее время для этого разговора.        — Ты каждый раз находишь причину уйти от него. Раз Скарамучча теперь здесь, я думаю, что нам пора поставить точку в этом вопросе, — несмотря на поднятую, вероятно, не самую приятную для их семьи тему, Аль-Хайтам, как и всегда, оставался совершенно равнодушным. Он не повышал голоса и не бросался громкими словами, хотя абсолютно каждому было ясно, что начатый им разговор серьёзно беспокоил его.              — Хм… — однако вместо ожидаемого ответа всё, что Хайтам получил от своей матери — это лишь короткую ухмылку, лишённую издёвки или какого-то уничижительного подтекста. Она, скорее, казалась горькой, окрашенной каким-то неприятным осознанным…              — Мне жаль, что, имея такой большой талант и проницательность ума, ты, как и всегда, остаёшься совершенно бестактным, — с оттенком лёгкого сожаления произносит Нахида, поднимая к родному сыну слегка обеспокоенный взгляд, — когда-нибудь мы обязательно поднимем этот разговор, обещаю.              Следя за этим диалогом, Скарамучча с каждой секундой своего присутствия здесь всё больше и больше начинал ощущать себя лишним. Он знал, что для Аль-Хайтама он скорее бельмо на глазу, чем сводный брат, к которому он относился с должным уважением. И Скара никогда не пытался выяснить причины этой неприязни — ему казалось, что в этом не было и толики должного смысла.       Однако… Скарамучче было немного неловко из-за своего статуса некой проблемы, которая частенько вставала в отношениях Нахиды и её родного сына.       — Я, пожалуй, пойду, — не доев свой завтрак, Скара внезапно решает покинуть столовую с мыслью о том, что ему срочно нужно выйти на улицу.       — Скара… — наблюдая за тем, как перед уходом юноша закидывает в себя те самые витамины и запивает их водой, Нахида заметно начинает волноваться, вероятно, переживая, что их с Аль-Хайтамом разговор испортил ему настроение.       — Всё нормально, я пойду прогуляюсь, — прощается с Нахидой Скара, оставляя её наедине с человеком, пристальный и въедливый взгляд которого…              …Райдэн ощущал на себе вплоть до выхода из столовой комнаты.       

15:45

      Большой особняк семьи Буэр располагался почти у подножия невысокого холма, покрытого кронами лиственных деревьев, скрывающих под собой многообразие лесной жизни. Огибая эту возвышенность и идя по дороге, ведущей в сторону бескрайних полей, застилавших землю до самого горизонта, можно было отследить плавный переход от дикой каменистой породы до аккуратного, словно выведенного математическим путём, ландшафта. Это место было схоже с полем для гольфа: идеально подстриженный голубоватого цвета газон, разложенный ковром на искусственно созданной равнине, и отсутствие в нём даже самых малейших колебаний. Это место было настолько выверенным, настолько ровным и гладким, что напоминало собой плоскость большого зеркала. Маленькие синие цветочки, рассаженные по всему полю, создавали эффект отражения бескрайнего, открытого неба — такого же, как и холодный ветер, что свободно гулял по равнине.       Скарамучча обожал приходить сюда. Вместо поля, усеянного голубыми цветами, он намеренно обманывался этой природной иллюзией, представляя в голове тихое, спокойное море. Это место очень сильно напоминало ему тот самый берег, недалеко от которого он жил со своей настоящей семьёй и братьями Каэдэхара.       Именно поэтому прямо сейчас, покинув особняк, Скарамучча решил вновь прийти сюда — в любимый, тихий уголок, где он мог провести время наедине с самим собой.              Три года назад, после смерти Хисахидэ, когда Скара переехал к Нахиде и её семье, он постоянно сбегал сюда в нежелании общаться с внешним миром. Сидя на небольшом каменном выступе, находящемся на «берегу» огромного поля, он часто думал о своей прошлой жизни, о том, как сильно скучает по маме и папе, по дням, когда мир не казался таким жестоким и несправедливым местом, а вопросы о смысле существования даже близко не тревожили его.              Будучи простым, жизнерадостным ребёнком, Куникудзуши не искал никаких «смыслов» и ответов на фундаментальные вопросы. Как и у всех, в его жизни были и падения, и неудачи, и даже вещи, которые могли его серьёзно огорчить, но… имея поддержку родителей и близких друзей, имея полноценную мечту и представления о своём будущем, Скарамучча не переставал идти вперёд и радоваться моменту. Будь то день рождения Эи, праздник Рождества, прогулка с Кадзухой или его личный рекорд по времени заплыва.       Теперь же всё это казалось горсткой пыли, рассыпающейся в потоке бесконечных вопросов, сожалений и… слёз.              Ровно три года Скарамуччу хватило на то, чтобы продержаться на плаву. Ровно столько он искал ответы и малейшую надежду на своё существование, которое, как ему казалось, и без того слишком затянулось.       Впрочем, теперь всё это не имело смысла. Три года поисков ни к чему его не привели, лишь наоборот…

«Каэдэхара Кадзуха»

      С течением времени Скарамучча продолжал вновь и вновь что-то терять.

«Каэдэхара Ёимия»

      Возможно, Куникудзуши в самом деле стоило тогда погибнуть следом за Хисахидэ.              Залечь рядом с ним на самое дно.              — Привет…?              За своим бесконечно длинным монологом, в котором Скара, словно утопающий, барахтался в попытке выбраться на берег, он и не заметил чьего-то присутствия, настигшего его так внезапно, будто гром среди ясного неба.              Резко вздрогнув и обернувшись к невысокой фигуре, стоящей совсем рядом, Райдэн неожиданно встречается взглядом с Нахидой: одетая в белоснежный мягкий кардиган, прикрывающий худые плечи, и такого же цвета сарафан, доходящий до колен, она выглядела как настоящая маленькая леди, образ которой дополнял кружевной жемчужный зонтик и такого же оттенка перчатки.              — Я не помешала тебе?              Слегка виновато улыбнувшись, Буэр чуть наклоняется к Скарамучче, заставляя того слегка отпрянуть назад: он и вовсе не ждал, что Нахида так быстро найдёт его здесь. Его в целом удивляло её появление без сопровождения Аль-Хайтама или кого-то из слуг — обычно она никогда не ходила одна.              — Нет… — протягивает негромко Скара, опуская взгляд. На мгновение ему становится немного стыдно из-за того, что он, возможно, в очередной раз заставил приёмную мать волноваться. Он ведь просто сбежал с завтрака, даже не оповестив, куда намеревается уйти.              — Позволишь мне присоединиться? — интересуется Нахида, чуть наклонив голову вбок. Возможно, она хотела поговорить о произошедшем или спросить, как у её приёмного сына дела, в чём Скара никак не мог препятствовать ей. Он прекрасно понимал, что после всего случившегося его ждёт очень долгий и неприятный разговор…       — Да, конечно, — соглашается юноша, слегка отсаживаясь, дабы уступить место Нахиде, которая в ответ, вновь кротко улыбнувшись, складывает зонтик и приземляется рядом со Скарой:       — Здесь такое чудесное место, правда? — протягивает она, поднимая взгляд к морю из голубых цветов. Из-за пасмурной погоды они казались темнее и тяжелее, чем обычно, словно гладь морской воды, готовая разлиться из берегов под влиянием сильнейшего шторма.       — Да, очень, — опуская голову на свои колени, отвечает Скарамучча, — а как ты так быстро нашла меня здесь? — не оборачиваясь к матери, спрашивает он, уголком глаз различая на её лице тень ласковой усмешки:       — Ты часто приходишь сюда, ты ведь очень любишь это место.       — С чего ты взяла? — негромко хмыкает парень, вглядываясь в голубоватого оттенка простор, ускользающего прямо за горизонт.       — Это поле напоминает тебе море, — совершенно спокойным тоном проговаривает Нахида, вынуждая Скару резко обернуться к ней, явив на своём лице лёгкую тень изумления. Он был уверен, что никто, кроме него, не видел в поле цветов — морскую гладь воды. Это же безумие.       — Ты часто думаешь о прошлом, поэтому и приходишь сюда, к «берегу моря», напоминающему тебе о месте, где ты вырос.              Откуда ей всё это известно? Она следила за ним или просто Скара не понимает каких-то очевидных вещей?              — Не удивляйся так, словно это что-то плохое, — дополняет Нахида, оборачиваясь к юноше, — ты жил здесь почти три года, милый. Думаешь, я бы не заметила, куда ты сбегаешь всякий раз, когда тебе плохо?       В этом был определённый смысл, но… почему тогда Буэр никогда не приходила сюда раньше? Скара был уверен, что никто не знает о его прогулках в это место.       — Море и вода действительно манят тебя, — вдохновлённо произносит женщина, вновь обратив свой взгляд к цветочному полю, — даже среди простых равнин ты нашёл то, что стало драгоценно твоему сердцу. Это так чудесно.              Слушая её красивые речи, Скарамучча, переживая ещё один прилив горечи, едва заметно поджимает губы. Ему не хотелось думать о смысле, который его приёмная мать пыталась внести в свои же слова.              О ценностях и вещах, которые стоят того, чтобы держаться и бороться.              — Зачем ты говоришь об этом? — спрашивает Скара, опустив взгляд куда-то вниз. — Чтобы утешить меня?       — Утешить? — задумчиво протягивает Нахида, негромко хихикнув. — Я просто сказала, что нахожу интересным твою любовь к некоторым вещам. У каждого человека есть нечто подобное, — начинает рассуждать она, подняв голову к небу, — я вот, например, нашла это в искусстве нашей природы. Аль-Хайтам и я посвятили себя целой науке о земле и тех видах, которые её населяют. То же самое происходило с твоей мамой, а теперь касается и тебя самого. Никто не обделён даром любви.              Услышав упоминание своей родной матери, Скарамучча слегка сжимает пальцы в ладонях, держа их на своих согнутых коленях так, чтобы уместить на них голову и спрятать лицо.              Любое упоминание о Райдэн Эи отзывалось в его груди чем-то очень странным, наравне с мягким теплом, но вместе с ним…              — Мама тоже любила море?              …он переживал подобие тревоги, подобие сожаления за беспечно потраченное время, пока Эи была жива. Скара помнил о ней только самое хорошее, но, будучи ребёнком, он не мог знать о ней абсолютно всего. Какой она была в глазах других людей? Какой она была для Нахиды, с которой работала в одной лаборатории? Какой она была со своими друзьями и теми, с кем общалась вне семьи?              — Она была влюблена в науку. Она обожала исследования и привнесла огромный вклад в работу нашей компании, — начинает вспоминать Нахида, позволяя мягкой улыбке вновь расцвести на своих губах, — она была удивительным и очень талантливым человеком. И я говорю не о её навыках как учёного, а о её невероятной способности сочетать в себе так много разных качеств и граней.              Рассказывая об Эи, о том, какой она была замечательной подругой, хорошей супругой для своего любимого мужчины и очень внимательной, чуткой матерью, Нахида выглядела такой умиротворённой и счастливой, словно делилась своими очередными историями про бабочек, которых обожала изучать.               Предаваясь воспоминаниям о человеке, который когда-то был её близким другом, Буэр не переставала упоминать о том, как сильно Эи повлияла на неё, как многое она успела сделать за то время, пока они вместе и работали, и…              — …помню, однажды я встретила её поздно ночью в лаборатории. С какого-то момента она начала задерживаться на работе, что совсем немного меня беспокоило. Я говорила ей, чтобы она уходила домой вовремя, что ей, как и всем, нужен отдых, но она никогда не слушала меня, — прикрыв на мгновение глаза, а затем вновь подняв их к Скарамучче, Нахида на секунду смолкает, будто ещё глубже опускаясь в воспоминания и переживая ту самую сцену из прошлого…       — В один из таких вечеров я спросила у неё: что она считает самым ценным в своей работе учёного? Она сказала, что больше всего она дорожит временем, которого у неё, как и у простого человека, было совсем немного в масштабах целой науки. Это был удивительно мудрый и хороший ответ, на который я сказала ей: «Тогда что ты делаешь в лаборатории так поздно, дорогая? Если время для тебя так ценно, потрать его на действительно важные вещи». С тех пор она никогда больше не задерживалась на работе, потому что дома её ждал маленький сын, считавший секунды до прихода любимой матери домой.              Слушая всё это, все эти ценные воспоминания Нахиды о его родной маме, Скарамучча начинал постепенно понимать, к чему Буэр начала эту историю, к чему она вела и что на самом деле она пытается ему сказать.              — Она очень старалась ради тебя, милый, — положив свою ладонь ему плечо, тихо произносит Нахида, ощущая, как его тело едва заметно начинает дрожать, — и ты, пожалуйста, теперь постарайся для неё.              Если бы Эи смотрела за Скарамуччей с неба, если бы она наблюдала за его жизнью откуда-то сверху, она была наверняка очень сильно бы огорчена тем, что её любимый, единственный сын, ради которого она во многом переиначивала себя и отказывалась от комфортной затворнической жизни учёного… решил сдаться.              Горечь потери, жалость к самому себе и абсолютный, неутихаемый гнев к обстоятельствам, продиктованным судьбой, вытеснили из него всякое желание и тягу к жизни…              Но ведь где-то рядом, где-то подле него всегда было что-то, что оставляло его на плаву, не давая пойти ко дну.       

«Не забывай хорошо кушать и больше отдыхать!

Мы скучаем по тебе…»

      Люди, которые продолжали его ценить и оберегать.       

«Море и вода действительно манят тебя…»

             Вещи, которые продолжали вдохновлять его.       

«Она была такой красивой и изящной, переливающейся голубоватым мерцанием в полумраке — такой завораживающей и удивительной. Такой же, какой была сама Эи…»

      И, наконец, воспоминания — то, что задерживало его в этом мире, то, что хотелось сохранить, как драгоценность…               Прости меня…              Не выдержав тяжести этого отчаяния, Скарамучча начал плакать. Закрывшись от рядом сидящей Нахиды, которая ласково продолжала поглаживать его по спине, ему хотелось громко, прямо навзрыд наконец освободиться от всего, что терзало его душу. Ему хотелось распрощаться с болью потери, растоптать душащую его вину и оставить всё это далеко позади.              Громко всхлипывая и не боясь больше собственных чувств, Скарамучча Райдэн, потерявший родителей, друзей и любимую мечту, желал наконец избавиться от своего прошлого.              От всего, что делало ему больно. И от Кадзухи — в том числе.

Спустя несколько дней,

18:34

      Проведя за городом, в большом особняке Нахиды и её друзей, ещё целых три дня, Скарамучча наконец возвращался домой.       Отдохнувший и выспавшийся, он смог прийти в норму, оградив себя от самых разных беспокойств и причин для волнений. Так, например, на протяжении всего времени, проведённого в доме семьи Буэр, он не притрагивался к своему телефону. Он отдал его Нахиде с просьбой не отдавать до самого отъезда.       И вот теперь, шагая прямиком к парадному входу своего дома, он подумывал о том, что первым делом ему нужно зарядить телефон и навести в квартире порядок. Несмотря на то, что завтрашний выходной день обещает быть спокойным, у Скары было слишком много дел, которые ему предстояло решить. Кипа домашней работы, уборка, готовка еды, выброс некоторых вещей из своего дома, например, дневника Хисахидэ, о котором Райдэн больше не хотел вспоминать, и ещё уйма всего, что ему нужно было сделать для начала новой нормальной жизни.       Поездка к Нахиде дала свои очень ценные плоды: помимо физического состояния, которым во всю была озабочена Буэр, Скара восстановил часть своего ментального здоровья. С приёмной матерью они условились, что она будет приезжать раз в неделю, а если понадобится, найдёт для Скарамуччи психотерапевта. Такой расклад его вполне устраивал — это было куда лучше постоянных треморов и истерик, до которых Райдэн сам себя и доводил.       Именно поэтому, заходя в просторный холл своего многоэтажного дома, Скара находился в более чем нормальном состоянии, которое сопровождало его последние пару дней. Он искренне надеялся, что эта бодрость и желание что-то менять останутся с ним на ещё очень продолжительное время, ведь ему придётся снова пойти в школу и попытаться вернуться к жизни обычного человека…       Заходя в лифт и нажимая на кнопку самого высокого этажа, Скара подумывает о том, чтобы попросить Люмин о помощи с учёбой, и эта мысль — это была главная идея, которой он намеревался заняться по возвращении домой.       На секунду отвлёкшись на внезапно загоревшийся индикатор возле кнопки пятнадцатого этажа, Скара не придаёт этому никакого значения, предполагая, что кто-то из соседней снизу, вероятно, захотел подняться выше, и эта совершенно не имевшая никакой ценности мысль так и осталась бы забытой, если бы только…       …в момент, когда лифт остановился на пятнадцатом этаже, а затем раскрыл свои двери…       Что…?       …Скара не встретился бы лицом к лицу с человеком…              — Кадзуха…?               …которого поклялся навсегда забыть.