amor et mors, unum sunt

ханма избегает проявления и проблеска любви, сохраняет мнимое хладнокровие, не отвергая лишь близость, объятую плотской нуждой. шёлковый шлейф губ на его бледной щеке, мягкое касание, заключённое окрест полуобнажённых плеч — он замирает, точно чужд столь откровенной нежности. он начинает понимать ценность этих мгновений, когда хаос утренних сборов ставит терпение на грань — лоскуты бархатного галстука путаются меж дрожащих пальцев, тонкие шнурки сбиваются в беспорядочные петли, в шёлковой паутине янтарных волос рождается неистовая вакханалия — ядовитой кислотой болезненное исступление разливается по его венам. — успокойся, всё хорошо. — в напряжённом воздухе шёпот рассыпается на стальные осколки. дыхание шуджи растворяется в прерывистых вдохах, едва ли не обнажённое в хрупкой уязвимости сердце в лихорадочном кадансе трепещет под вашей нежной ладонью. холодные пальцы касаются груди, дрожащей в свете пятничного солнца, усмиряя тревожную пульсацию его нутра, пока распущенный галстук покорно струится по вашим рукам — движения естественны, рождённые без лишних слов. ханма молчит, испепеляющий взгляд раскалённой шпинели пронзает ваше нутро; вы привыкли к безмолвной остроте его пристальных глаз, но в сладкой немоте момента в горящих аметистах трепещет призрачная тень мириады невысказанных слов, порождая на вашем лице осколок робкой улыбки. следуя будничному ритуалу, вы доводите до совершенства его образ: костистые пальцы поправляют галстук, замкнутый в бархатной петле, иллюзорные частицы пыли на мягком кашемире млеют под нежными касаниями, пряди янтарных волос покоряются тихому гнёту излюбленных рук, чернильное золото пульсирует в блеске огненного ока. — вот, всё готово. как с обложки глянцевого журнала, — изнеженные губы подчиняются сладкому плену его хрупкой близости; ханма отстраняется лишь на мгновение, после — приближается снова, обращая лихорадочные поцелуи в фееричную симфонию нежности. — ну всё, перестань, — ваш смех искрится в воздухе, мягко растворяясь в утреннем треморе, бледные ладони утопают в слабом тепле его плеч, пока рубиновые губы спускаются по уязвимой шее, вплетая в мрамор вашей кожи молчаливые признания. — шу, тебе пора идти! — да что ты? — голос ломается на хриплый шёпот, затерявшийся средь изобилия голодных поцелуев. вы умерщвляете трепетный вздох, зная, что хрупкий оттенок опасного соблазна разрушит все его планы. — да, милый, пора. иди. ты выглядишь отлично. ханма чувствует себя незваным гостем в священных чертогах искупительной любви, которой не заслуживает. ваше нежное сердце достойно лишь сладостной гармонии, чья сладкая мелодия неопорочена кровавой скверной его мира, что соткан из багрового насилия и жестоких преступлений. тягостная мысль, чернильной мглой пронзившая сознание, разбивается на эфемерные осколки, когда он видит вас на стеклянном балконе — исполненную идилличным флегматизмом, в мягкой фантасмагории медового сияния, взгляд дьявольской шпинели ловит изгиб родной ладони в жесте молчаливого прощания — и тогда, меж рёберных шпилей, пронзающая трещина рассекает искусственный лёд, что холодной бронёй давно овладел его сердцем. дом — не цифры, увядающие на разбитых стенах. дом — это вы.