amor et mors, unum sunt

«обними меня, это бездна, прими меня в бездну» франц кафка, «письма к милене», 1920

⠀ ⠀ пальцы риндо хайтани сомкнулись окрест разбитого руля в стальной хватке. потёртая кожа, в чьих сколах — отголоски бесчисленных миль, льнула к изнеженной бронзе ноябрьской прохладой. реквием дождевого хрусталя и серебряной пыли — терпким, как молчаливая скорбь богомольной вдовы, с металлической нимфой, что пронизана стеклянными слезами печальной нефелы — минорная симфония токийской мокрели, петрикора, сотканного из девственной святости, и фантасмагоричная алхимия роппонги въелась в гранатовый бархат алькантары аспидной тойоты, измождённой паутиной стальных артерий. бездна утраченных грёз исторгла из горячей утробы фантомы утраченной нежности — рой иллюзорных сатурний, что крыльями из холодного пепла касались его обнажённого сердца. лунный кинжал, испещряющий хрустальной вуалью молочную бронзу лица; одинокие аллеи минато, что утонули в чертогах мораны, взывают лишь к вам, точно шепчут немую молитву — какой призрачный импульс окропил живой водой хрупкий осколок давно умершего августа. тогда, в обители девственной звезды, в риндо зародилась эфемерная надежда — он достоин вашей любви. бледная нимфа давно угасшего лета недомолвленной мантрой холодела меж нейронных терций: шлейф раскалённого асфальта свинцовой патокой струился в пульсирующем сильфе, обожжённым солнцем скальпом обволакивал токийский скейт-парк, в чьих чертогах гниющая сталь — лишь язва на металлическом трупе, что тлеет под гнётом кровавой коррозии. истерзанные вандализмом, точно фантасмагорией уродливых рубцов, монолитные эстакады обнажали умерщвлённое до бледных клейм аэрозольное искусство — фантомы угасших баталий меж паутины криминальных картелей, но тирания поднебесных королей, их чёрные грехи, омытые в скверном ихоре, дьявольская вакханалия, что феерией мучительной агонии пульсирует в бэкстритах токио мидтаун, слабеют в багровом венце, где воспалённая гемера погибает жертвенным агнцем. он смотрел на вас — низвергнутую денницу, в чьих глазах осколки мёртвого солнца струятся в обречённом вальсе. когда тишина достигла церковной, в неё впился прохладный баритон, пронизанный химией тлеющих мальборо рэд, тихий, точно молитва, что затеряна в триумфальном безмолвии святыни.  — очень хочу поцеловать тебя. — поцеловать? меня? — промолвленные терции осколками хрустальных стёкол обернулись иллюзорной пылью, в сакральной плоти немоты являя тревожное знамение, что пульсирует в каждом сосуде — в паутине треморных вен змеился отчаянный страх, кровавыми увечьями высекал на шёлке бронзовой кожи рубцы безмолвной уязвимости — слова замерли, вкогтились в бархат сдавленного горла крыльями мёртвых цикад. в анемичном злате непорочного пульсара ваши глаза впились врадужки из пурпурного агата, и в молитвенном покорстве дьявольская психоделия минато склонила колени пред святостью момента. дыхания слились в единую алхимию страсти, и в дрожащей близости страдальцев зародился вампирический голод — с шёлковым безумием его губы прикасались к вашим, истлевали в сакральной исповеди тел разгорячённые лбы, с которых по коже расплавленной любовью струилась раскалённая соль; в изнеженном мороке влечения ваш поцелуй — страждущее исцеление и смертельное проклятие. химерные длани криминальной рутины разжали холодные пальцы — он предал забвению память об изувеченных фалангах, испещрённых кровавым рубином, о слезах костистых арф с истерзанными струнами, формалиновом яде, что струился по ребристой эфе мёртвой скверной, стальным изувером сомкнулся окрест паутины багровых артерий; запретный плод хайтани — осколок эфемерной плоти, отголосок экзистенции, ещё не видевшей свет. вы отстранились — глаза налиты хрустальным стеклом, тяжёлые вздохи слабели в августовском аду.обилие встревоженных проклятий сорвалось с его губ, в скальпе осквернённой смертью астры струилась раскалённая ртуть, мерцала в ваших глазах мириадой рубиновых капель под багровой вуалью прощального солнца. взгляды встретились — челюсть молчаливой тревоги вцепилась в сердце хайтани, что, пред ликом холодного страха преклонило исступлённые артерии, точно раболепная жертва, обагрённая содо́мским грехом, пред иконой сакральной святыни. вы улыбнулись, как будто тоже любили его. — не надо было... извини. — нет, я тоже хотела поцеловать тебя, правда. в недрах кровоточащего чрева, где меж костистых щупалец отчаянной надеждой пульсирует багровое нутро, разлился стеклянный покой. он знал: август — ныне лишь изувеченный труп, что сладостным ядом безмолвной тоски тлеет в воспалённом рассудке, воспетая бархатной болью голодная кобра, сцепляющая горло с тлетворной любовью. обрела ли шёлковая гибель мертвенный покой и у ваших ключиц?  осквернённое предвестие разрыва взошло в нём чёрным солнцем, пожирающим нутро расплавленной агонией. тревога не кричала — вонзалась в сердце стальной шпилькой, кишела меж червлёных струн месивом слепых отродий. неужто «вы» обречены на разлуку? он исчез в исступлённом хаосе из сломанных костей, сонорного звона «кровавой луны»; его старый панасоник молчал, и лишь отчаянная немота струилась из динамика. — рин, заебал. оставь её. твоя подружка из другого мира, брат. учёба, карьера, жизнь без гемора, а ты что? понимаешь, какое будущее ждёт её рядом с тобой? омаэ-на, ты можешь наебать кого угодно, кроме себя. — голос рана осквернённым стилетом пронзил утомлённый рассудок, каждое слово — горячим рубином исписанный крест на алебастровом шёлке из обманчивых грёз. он не лгал, и с фатальной грацией волчья правда обнажила пред риндо вожделение жертвы — вы — жемчужный свет, что обращает фарфоровые кости в мёртвый пепел, или жизнь, утопленная в бездне кровавых грехов, что испещряют обнажённую плоть молчаливым клеймом — паутиной аспидных змей, струящихся по изувеченной коже? жажда иллюзорного рая пульсировала под сколами нежного циркона — извечный паразит, свернувшийся меж струн молочных рёбер в уродливый лимб из трепещущих клешней. немая надежда ныне тлела в одинокой могиле, и ангел обречённой скорби из холодного гранита сгнетал грудную клетку. роковой апофеоз — вы никогда не будете вместе. уставшая тойота хайтани замерла на чёрном шёлке — среди шрамов мокрого асфальта; в сапфировых венах под гнётом ноябрьских дев струился отчаянный тремор — терпкий, с привкусом багровой меди. костистые пальцы скользили меж каменных спин, как по рёбрам, обтянутым мраморной кожей. с тихим стуком осколки уличной плоти касались мокрых окон, но челюсть воспалённой немотыизуверски впиласьв плоть ночного токио, и лишь первозданный холод отравлял кровавым криком мёртвое безлюдье. в груди разверзся беспощадное инферно, точно осквернённый богом алтарь, страждущий жертву; его рождённый в пороке страдалец — образ вашего тела, сплетённого с чужим в содомскую анатомию — влажная плоть и пульсирующий грех. дрогнула ли ваша верность? риндо поднялся к вашему окну, иссечённые фаланги коснулись влажного стекла под безумный пульс трепещущего сердца. ваше лицо — икона, изъязвлённая слезами, точно ядовитой скверной, и каждая артерия из раскалённого стекла сгнетала сердце хайтани покаянным склепом, где вкус стальной гарроты на шее — поцелуй безмолвной вины. — любимая... — в одержимом болью горле омертвелой арахнидой набивался ржавый шёпот. риндо приоткрыл окно, и электрическая кобра заструилась в паутине медных жил: в изгибах холодного шёлка растворилась нагая спина, под вуалью фарфоровой кожи, как скелет из хрустальных шипов, проступали острые кости, и лишь ваше лицо, иссечённое стеклянной солью, мерцало в серебристом полумраке спальни. — тише... не плачь, милая. поговори со мной. пожалуйста? — его ладонь скользнула вдоль позвоночного хребта, и каждое касание к костистым терниям — как покаянная молитва, вознесённая к вашему телу. близость приторным морфином сочилась по изнеженной плоти — не исцеляя тоскливый траур, но усмиряя болезненный пульс осколком карамельной истомы. вы прильнули к нему запуганной ланью, пока агония, точно жидкая ртуть, струилась по венам; в сакральной прелюдии тел — покорная нежность, что млеет в касаниях отчаянной боли, обнажённой до гало хрупких рёбер. под вуалью ноябрьской мглы сердце риндо хайтани билось в унисон с вашей печалью — в реквием из чёрных слёз и осквернённой нежности. — что случилось, ангел? — боже, рин... я не могу. я засыпаю в слезах, просыпаюсь с надеждой хотя бы на звонок, но ты даже написать мне не можешь. мне не хватает... тебя, понимаешь? ты ведёшь себя так, будто мы незнакомы, будто между нами никогда ничего не было. я не железная. мне больно. — в горле ядовитым паразитом клокотала судорога, в каждом слове — тошнотворный привкус скорби, в каждом вздохе — хрустальный осколок умирающих чувств; окровавленный труп приторно-горькой любви костистой дланью впился в трепещущее кружево нейронов, и с молчаливым криком амальгама из холодного стекла разлилась в сердечном чреве. риндо понял: стальной скальпель в ваших руках жертвовал вашей любви истощённое прощание. — послушай. я правда хочу стать тем, кем ты сможешь гордиться. тем, кого приведёшь домой к своим родителям, и они будут показывать мне твои дурацкие детские фото из альбома. так будет не всегда. наши планы на будущее... помнишь? не думай об ублюдках из банды, они не станут мешать. теперь не станут. — почти церковная клятва струилась с иссечённых губ хайтани. — я подал документы в твою школу, завязал с преступной хуйнёй, чтобы дать тебе нормальную жизнь. всё ради тебя. ради нас. опиумная нежность вуалью мёртвой туберозы просочилась в каждый сосуд. ваши руки — окрест изнеженной шеи, осколки рубина на воспалённых губах тлели в алхимии бархатных касаний. ваши крылья из паучьего шёлка сожжены фатальным сиянием страсти, а среди сколов хрупкого фарфора обречённая любовь обнажилась белладонной — чёрной, как траур печальной вдовы, и прекрасной, подстать багровому ихору на алебастровом ажуре. кожу измученной страдалицы окропили стеклянные слёзы, и в них — ныне не боль, но вожделенное спасение. — я люблю тебя. — молитва растворялась на ваших губах нежным ядом, а ладони риндо хайтани высекали на излюбленных скулах безмолвную клятву — скованный кровавой любовью обет. — и я тебя люблю. больше жизни.