О потухших фонарях

      — Долго ты тут? — спрашивает Моцзэ, приземляясь на плед у кромки моря. Он редко начинает разговор, редко заговаривает, но они молчат уже минут тридцать — и это буквально первое, что вылетает из его рта впервые за этот день.       Цзяоцю склоняет голову вбок. Его левое ухо дёргается.       — Достаточно, — судя по голосу, тот сегодня тоже предпочёл повариться в безмолвии. — Мне нужно было развеяться.       У Цзяоцю закрыты глаза. Он никогда не открывал с тех самых пор, как…

Цзяоцю…

Моцзэ… Беги.

      У Цзяоцю руки сложены на коленях — в замок. Моцзэ знает, что пальцами он закрывает наиболее заметные следы от когтей. Ненамеренно.       Цзяоцю — качающийся в такт волнам маяк с потухшим фонарём.       А Моцзэ — тень, родившаяся под ним.       — Ты ведь не восстановился до конца, — слова лениво вылезают из его глотки, как бы он ни старался сказать больше.       Моцзэ — не про красивые слова. Не про удачные выражения. И нисколько не про утешение.       Цзяоцю — завявшим колокольчиком — тихо смеётся, согнув ногу в колене. Замок — прячущие друг друга пальцы — обнимает его бечевой.       — Море ничего мне не сделает, — влажный воздух резво чмокает его в обе щёки. — Я бы сказал… оно даже лечит.       Отчего-то в последнее время Цзяоцю часто приходит сюда. Сидит неподвижно, пока волны бесконечно бьются о берег. Дышит солью, топит себя в сухом песке — и слушает-слушает-слушает.       Его мысли тихие — он прозрачен, как тонкое стекло, и так же чист. Стёрт изнутри.       Моцзэ чистоту любит — но не когда Цзяоцю выворачивают наизнанку и соскребают с тела остатки жизни.       А после — возвращают на место так, словно ничего не произошло.       Моцзэ приглядывает за ним — липнет к его тени и следует за ним, куда бы тот ни пошёл. Не вмешивается. Только иногда подталкивает.       Цзяоцю это знает — и ничего не говорит. Они общаются по-иному.       Цзяоцю про оставленный на столе ужин. Про бантики в конце перевязок особо тяжёлых ран.       Про стопы в ледяной воде.       Цзяоцю наклоняется, чтобы снять обувь. Приподнимает штанины — и, поднявшись, ступает на стёртое в крошево солнце — песок. Поворачивает голову через плечо — слишком сильно поворачивает, Моцзэ не там, нужно чуть левее.       — Ты со мной? — спрашивает он.       Моцзэ в море не хочет — песок к ногам липнуть будет и штаны испачкаются.       Неприятно ведь — но вот Цзяоцю и поскользнуться может, мало ли, камни окажутся на дне.       Цзяоцю ответа не дожидается. Идёт вперёд, а песчинки золотом покрывают его стопы.       Где-то выше лодыжки у него есть шрам — однажды у него закончились перцы и он, решив ночью сходить в лавку, споткнулся об острый камень. И ногу поранил.       Когда Моцзэ пришёл к нему под утро, тот изо всех сил пытался не морщиться от неприятных ощущений. Моцзэ принял это.       И с тех пор через каждый визит первое, что делал — вкладывал в тёплые руки Цзяоцю пакет с перцами.       Кухня совсем рядом, можно было бы занести самому — но Моцзэ всё равно отдавал их Цзяоцю в руки. В пальцы продевал ручки пакета, ждал, когда тот сожмёт пальцы и только тогда отпускал сам.       У Цзяоцю ноги в воде до середины голеней. Он предусмотрительно приподнимает хвост — Моцзэ видел, как он утром прошёлся по нему расчёской около двадцати девяти раз. Медленно так, мягко. Остальные одиннадцать закончил сам Моцзэ — потому что двадцать девять число некрасивое, потому что тридцати недостаточно, потому что Цзяоцю устал.       Моцзэ поднимается с пледа. Не снимает обувь. Не закатывает штанины — и идёт вслед за Цзяоцю с водой до коленей. В воду не заходит. Ему отсюда видно.       Моцзэ про намокшие насквозь ботинки.       — Мы должны вернуться, — говорит Моцзэ, когда солнце кровью истекает, падая за горизонт: хватается за него липкими лучами, расплывается кляксой.       Цзяоцю ещё стоит. Не шевелится.       Море дышит им. Размывает очертания неба.       — Ещё немного.       Улыбка Цзяоцю — потухший фонарь.       А плачущий ветер снимает с головы Моцзэ капюшон.       И вода холодная. Цзяоцю вредно.       — Заболеешь.       Волны рисуют на его коже узоры растаявшими сосульками.       Моцзэ топит себя в его тени — всё-таки залезает в жидкий лёд.       Кожа Цзяоцю — полупрозрачное кружево. Собранная в целое паутина.       — Я не хочу уходить.       Его ботинки наглотались воды. Придётся выкинуть.

Я доволен.

Правда?

      Цзяоцю наглотался морским воздухом. Его ещё можно спасти.       Моцзэ смотрит на руку с кривым бантиком на конце. Она была перевязана неправильно. Недавно решивший по-дружески помочь ему, едва отошедший от собственных ран Цзяоцю промахнулся, а Линша вмешаться не успела.

Твои глаза…

      Моцзэ сбежал с открытой раной, с кривым бантиком на руке и Цзяоцю за спиной.       Эта рука сейчас ложится на плечо Цзяоцю. Его левое ухо дёргается. За ним следует правое.       Цзяоцю мягкий и тёплый. Его кожа под пальцами — плавленный воск от истлевшей свечи.       На него с двух сторон опирается небо.       Моцзэ задевает мурашками участок открытой кожи. Цзяоцю не реагирует.       А почти зажившая рука падает, замирая рядом с кусачими шрамами на чужих пальцах.       Моцзэ вспоминает, как Цзяоцю складывал руки в замок — ему так комфортнее всего.       Моцзэ расправляет ладонь. Оттопыренные пальцы — без когтей, Моцзэ снял их ещё тогда, когда пришёл — встают меж чужих. Он вкладывает их в руку Цзяоцю и сжимает так, чтобы шрамы спрятало.       Цзяоцю замирает.       А Моцзэ занят, чтобы заметить это: он внимательно проверяет, правильно ли расположил пальцы, достаточно ли сильно сжал, удобно ли так будет Цзяоцю.       — Моцзэ…       Моцзэ не понимает выражения его лица. Ему не неприятно. Но и не хорошо.       Может, надо взяться за вторую руку?       И только Моцзэ тянет вторую ладонь, как Цзяоцю сжимает первую.       Цзяоцю про тепло. Про узоры на коже. Про замки.       Цзяоцю выдыхает в унисон со всхлипнувшим порывом ветра. Моцзэ вдыхает за него.       И тянет от кровавых клякс подальше.       Моцзэ не про мягкость. Но на этот раз голос сам сглаживает углы.       — Пора домой… — и тенью толкает его в сторону берега. — …Цзяоцю.       Море лижет ему ноги напоследок.       А дома уже ждёт приготовленный Цзяоцю ужин.