Seven and one

             И ещё Семь. Однажды Воскресенье спросил у Гофера, правда ли, что Семья — значит «Семь Я».       Гофер тогда не ответил.       И их было семеро*.       Воскресенье долго привыкал к «базе», коей была просто квартира в родном мире Элио, заваленном технологиями и потеплением из-за переработки машин. Было жарко, адски жарко, и уже седьмую ночь Воскресенье думал, чем он так провинился, что его отправили в самый настоящий Ад (по температуре, конечно). Главное, что у Сэма была система охлаждения. Сильвер отшучивалась, что Сэм работает, как кондиционер, на что мех вздыхал и шумел вентиляционными системами, а затем специально извергал пламя: чтобы жизнь мёдом не казалась.       Блэйд, как будто бы, жаждал только Ада, поэтому резал свои регенерирующие вены ещё сильнее в жару, от чего Воскресенье, честно говоря, иногда застывал в шоке, а иногда и падал в обмороки. «В Аду порезы жгут сильнее» напоминала Кафка, укладывая Блэйда спать. Чтобы детей не пугал.       Извечный шум из каморки Сильвер докучал каждую ночь — просто потому, что Воскресенье спал на диване в гостиной, просто потому, что у Элио не бесконечный дом и не бесконечные комнаты. А ведь он видит будущее! Воскресенье не возмущался.       Воскресенье возмущался, когда все шло не по плану или сценарию. Сильвер снова совершает импульсивную покупку, проходит игру времён апокалиптического ретрофутуризма за двадцать минут и тут же возвращает её обратно, на вырученные деньги покупая ещё одну.        Воскресенье не ходит по магазинам с остальными, потому что ему грозит летальный исход. Не то, чтобы кто-то следовал списку. Не то, чтобы даже Элио. Не то, чтобы даже Река. Ни один из них.       Он уже будто бы перестал задаваться вопросом, почему в один день — Элио — длинноволосый феминный юнец с кучей пирсинга, выделяющийся своей яркостью и знающий кучу вещей про киберпространства, а в другой — взрослый мужчина, вышедший из триллера про киностудии, словно вампир, с налитыми кровью глазами и безустанной ухмылочкой. В понимании Воскресенья, эти два образа слились настолько, что он... Привык? Чтож, это единственное, к чему он привык за это время.       Кафка       Виниловые пластинки, вино в бокале, а возможно, что кровь, паучьи сети, дорогие пальто, помады, духи, иллюзия заботы, опрометчивая любовь к запаху и виду крови, ложь во благо (или нет), скрипка (воображаемая), фортепиано, шутки за тридцать, а может за три сотни.       Воскресенье любил, когда перед выходом куда-либо Кафка вертела его возле зеркала то влево, то вправо, то на 360°, встав на носочки. Но не любил, когда элегантная дама уговаривала его не прятать свои чёрные вороньи перья в волосах и под другими перьями светлого цвета, даже применяла Шёпот духа, но Воскресенье, словно все ещё защищали Шипе своими чарами, даже после «предательства». Это был первый день, когда Воскресенье поправлял свой внешний вид на улице и перед другими людьми.       А ещё, за вещами ухаживала только Кафка. Гладила их, развешивая по всей электрической паутине (иногда оставались следы), а потом все ходили и принимали странные позы, лишь бы не задеть электрические паучьи сети, чтобы, не дайте Эоны, их не ударило током и реакцией заряжен (кажется, это совсем не та вселенная). Воскресенье нормализовал построение этих сетей так, чтобы это напоминало настоящие бельевые верёвки. В дни стирки и сушки было ещё жарче из-за пара.       Кафка любила Первопроходцев, лишь потому, что они были частью их жизни, она их обучала, одевала и заботилась. И хоть матерью она не была, приёмной (?) называться уж точно могла.       В хобби Кафки было рассказывать о Первопроходце Светлячку и Сэму, лишь от того, что они сами спрашивали, всегда, когда было удобно и не очень (будь то очередная вылазка за Стеллароном, кислотный дождь на какой-нибудь планете или спокойный около-семейный ужин Охотников).       Первопроходцы тоже не отставали, отправляя ежедневно пикчи с енотами в мусорке, а потом точно такую же фотографию, только вместо енота были сами Первопроходцы. Кафка смеялась. Чем бы дитё не тешилось. Лишь бы шло по Освоению. И не вешалось.       Кафка любила слушать пластинки, в ванной в квартире стоял громофон (непонятно, привезенный ей же с родной Птеруги-V, украденный с какого-либо аукциона (как было однажды, и Кафка шутила (а как известно, шутить она совсем не умела), что не единожды, со Стеллароном). На пластинках она слушала симфонии, классику родного мира, и однажды даже достала на закрытых рынках винил с далёкой галактики Млечный путь, планеты Земля.       Танцевала вальс, шагала и стучала каблуками в такт, играла на воображаемой скрипке, и когда симфонии прерывались, брала настоящую скрипку (по её словам, такую же дорогую, как три её пальто), начинала играть, под какафонию криков жертв, записанных на следующую пластинку. В такие дни дома никого не было. В прочем, когда Кафка шла принимать ванну, все разбегались в страхе, Сэм переходил в режим энергосбережения, Сильвер надевала плотные наушники, а Блэйд... Ну, кажется, ему такое нравилось. Воскресенье сходил с ума.       Блэйд       Шорох, шум, шёпот, скрежет клинка, клинок, запах крови, хиганбаны, самоубийства, неопрятность, дикость, пустые глаза, бинты, травмы, молчание, пустота.       Блэйд большую часть своей ныне бессмертной жизни ходил неглаженный, порванный, неухоженный, немытый, а потом приходила Кафка, оставляла его без всей одежды, голого, и уходила стирать и штопать. Воскресенье не ожидал от Кафки таких способностей, но затем начал сравнивать эту даму с хозяйственной Мамой-пауком, и все вопросы отпали.       Блэйд, кажется, не спал. То ли ему не требовался сон, то ли он уходил куда-либо, чтобы отоспаться. Воскресенье видел как он спит один единственный раз — когда его сердце изрезали острым мечом и отрубили голову. В тот день многие нервничали, хоть и не показывали этого.       Блэйд проснулся совершенно целый, без намёка на отрубленную голову. Кафка снова зашивала вещи. Блэйд снова не выходил из комнаты Кафки, ожидая свою одежду. В семейном плане, Блэйд напоминал дедушку. Старого такого, заставшего какую-нибудь войну (а возможно и не одну), сошедшего с ума настолько, что одним своим видом пугал детей, дедушку. В целом, Воскресенье слышал, как Кафка говорила о возрасте мужчины. Это многое объясняло.       Иногда с Блэйда, помимо запаха крови, можно было уловить слабый запах паучих лилий. В комнате, которую Кафка и Блэйд так любезно делили друг с другом, та, однажды, увлекшись садоводством, купила горшки и рассадила кучу паучих лилий, ведь они напоминали Блэйду... что-то. Он никогда не говорил что, но все понимали, что, что-то напоминало. Воскресенье это удручало, но всякий раз, когда Блэйд просыпался от своей смерти (и разочарованно стонал каждый раз, когда понимал, что снова жив), на груди всегда находил листья хиганбан.       Однажды Воскресенье пытался разговорить Блэйда. Он всегда был хорошим слушателем, всегда видел пустоту в его глазах, и самого Эона Небытия, если бы он мог так выразиться. Пустые, дикие, с большими черными зрачками, невыражающие ничего, кроме бесконечной усталости, смертей и воскрешения. Воскресенье слышал, что Блэйд когда-нибудь умрёт, ведь Элио обещал это. Воскресенье молится за него, лишь бы Блэйд был счастлив от этого грядущего момента. Блэйд не отвечал.       Каждый из Охотников умел перевязывать что-либо бинтами. И хоть был шанс воспользоваться кибер-врачами и хирургами, Блэйд боялся (наверное, по-настоящему), что нейрохирургия что-то изменить в его теле, и его тело вообще станет непробиваемым и неуязвимым.       — Сраная Мара... Сраные Шуху... И Яоши туда же... — в тот день Блэйд был слишком разговорчив, когда Воскресенье проходил мимо. И слава Эонам, что он хоть когда-то поделился тем, что думает. Слава всем. Ну. Кроме Яоши, конечно..       Сильвер Вульф       Игры, пиксели, киберпанк, киберпространства, виртуальная реальность, плюшевые волчата и кролики, жвачка, бабл гам, голограммы, рейвы, остывшая пицца, бессонницы, Прометей, синяки под глазами, неопределенность.       Сильвер никогда не подавала признаков беспокойства, успокаивала свои нервы от одной игры другой игрой (и Воскресенье считал, что они, немного, похожи, он считал это поведение Волка компульсиями, но её обсессии были точно такими же), просила его помолиться на Удачу в какие-то там 50/50 и была той, кто лучше Элио обращался с технологиями его собственного мира (читать: умела подключать телевизор и голограммы, чтобы они все вместе посмотрели какую-то глупую ромхоррорком-иммерсию, которая вышла в прокат кинотеатра какой-то другой планеты и, к великому сожалению, была оценена настолько, что аж дошла до их мира).       Она любила лежать на диване в гостиной, подключая геймпад к телевизору-голограмме и рубиться там до ночи. А ещё Сильвер не любила дни сушки, потому что Кафка делала с ней тоже самое, что и с Блэйдом — отбирала последние вещи (читать: каждую грязную молекулу в её гардеробе, оставляла только под мольбы какую-то длинную футболку, с предупреждением, что её отберёт тоже, когда вещи высохнут и уходила стирать). Воскресенье сравнил её с мозговитой, но ленивой девчонкой-дочкой, которую запрягают разбираться в новой технике со словами «Ну это же по твоей части». Хотя, это, естественно, было обусловлено.       Сильвер всегда не спала допоздна. Утром выходила с большущими синяками под глазами, и Воскресенье уверен, что причиной отсутствия сна и постоянного времяпровождения за играми является бессонница. Волк заказывала пиццу, садилась играть, и пока та приходила и успела остыть, она играла, играла, продолжала играть и играла даже утром.       Её глаза украшала не подводка яркого цвета, а синяки под глазами (и даже Ягучи сравнивал её с зомби или пандой, ну уж никак не с кроликом или волком).       Вульф таскала голограммы Светлячка и Воскресенье на рейвы, тусовки и шумные собрания. И хоть эти двое были не лучшим вариантом, кого выбрать на шумную тусовку, Сильвер просто до ужаса ненавидела тишину. Ресторан быстрого питания с одним лишь работником, подвал, ставший залом игровых автоматов, парочка старых игр — вот каким было её детство, и даже тогда она не была готова к вечной тишине (лишь потому что над подвалом всегда было шумно). Прометей всю жизнь спасал от раздражаюшей тишины, в наушниках играли аркадные трэки, в руках была игровая консоль.       А еще Сильвер ненавидела ограничения геймлея. Вот эти. Которые нельзя пофиксить редакцией эфира, переписыванием истории Древа Мнимости, и даже если ты возьмешься за коррекцию себя, тебе еще очень и очень долго приживаться. Сильвер снова не спала, теребила геймпад и джостик, телефон, мучалась бессоницей и Воскресенье не спал с ней за компанию.       Госпожа Самюиль (Светлячок)       Светлячки, фонари, букашки, триггеры, огонь, быстрый сон, ночные свечения, Первопроходец (?), клонирование, мехи, пилотаж, некорректные шутки про фотосинтез.       С Госпожой Самюиль (дальше, по просьбе самой и самого Самюиль — Светлячок) Воскресенье по-настоящему встречался единожды — когда пребывали на Пенаконии. С тех пор, Светлячок общалась лишь через голограмму-проекцию, находясь в большом мехе-СЭМе. Но Воскресенье отчётливо запомнил именно Светлячка.       Вокруг девушки вились насекомые, в темноте она светилась (и это не шутка, Воскресенье действительно видел, как прогуливающаяся во тьме Рифа сновидений Госпожа Светлячок светилась, хоть и не сильно ярким, но рыже-бирюзовым светом (и уж точно не огнём, Воскресенье бы заметил). Спустя время, шансов увидеть это повторно все ещё нет. Если только Элио, когда-нибудь, не достанет чуть больше денег на поездку всем Охотникам в место, где Госпожа Светлячок смогла бы принять фантомно-физическую оболочку самой себя. (Этого не прогнозируется ещё сорок четыре янтарных эр самим Элио, хотя их кредитная история чиста как воды Русалки)       В компании Светлячок была молчаливой девицей, а наедине становилась болтушкой (как ни странно, Блэйд делал точно так же, особенно, когда речь заходила о жизни и о её смысле) (не настолько, чтобы начать зваться болтушкой, но настолько, чтобы вытащить из него больше одного слова в два часа). Воскресенье узнал, что Светлячок не видит сны, а затем начал рассказывать ей сны остальных.       В представлении Воскресенья, Светлячок — старшая стеснительно-влюбчивая сестра. Малообщительная до такой степени, что иногда забываешь, что она умеет разговаривать. В целом, Воскресенье её не осуждал.       Она часто болтала о Первопроходце и Кафка с одобрением кивала, лишь потому что Светлячка при Первопроходце еще не было, и она не видела, как же шикарно они выглядели в очередном пальто, подобранном Кафкой. Кажется, ей нравились дурачки и еноты. Даже если это значило, что ей придется терпеть шутки про фотосинтез не от Сильвер до скачания времен, регресса Термина и обратно.       Господин Самюиль (СЭМ)       Пламя, кондиционер, гладкий металл, фанат боевых искусств, моти, насекомые, проблемы правдоподобности комиксов. Нежелание делиться.       Господин Самюиль (Сэм), в понимании Воскресенья, ни в коем случае не является частью Светлячка. Когда говорят о Сэме, Воскресенье вспоминает именно Сэма. Сэм удручённо жужжал вентиляцией на такое заявление.       То, что Сэм не просто мех, которому нужен пилот, прояснилось как-то резко. Мог ли он мыслить самостоятельно изначально? Эоны его знают! Но режим самоуправления у него действительно был.       Как ни странно, желания Госпожи Светлячка и Господина Сэма были идентичны. Они хотели быть живыми. Оба жаждали отдельное тело, оба жаждали чувствовать, видеть сны и есть пищу. Сэм отзывался о себе, как о фанате боевых искусств и телевизора-голограммы, особенно, когда Светлячок впадала в свой короткий пятнадцатиминутный или двухчасовой сон, Сэм находил отраду не в её миловидной комнате, а у телевизора, смотря спортивные каналы и передачи про боевые искусства. А ещё он был фанатом космо-бокса, гладиаторов с альтернативной копии Амфореуса, кулачных боёв (и от Первопроходца однажды слышал о каком-то Луке, и Эоны бы его побрали, что он их не познакомил!!), видео-уроки каратэ с трансляций на звезде Эдо, и любил программы про фехтование, мечтая упражняться со своим пылающим мечом (который использовала и Светлячок).       Сэм тоже любил сладкое. До ужаса мечтал побывать на ныне стёртом с лика Вселенной Идзумо (просто читал и слышал, что лучшие моти — по древнейшему рецепту — делали именно там). Воскресенье обещал ему, что когда-нибудь уговорит Элио отправится на Эдо (а Элио прогнозировал, что это случится, и Сэм охотно верил в эти слова).       Воскресенье казалось, что Сэм и Светлячок — двойняшки. Или сиамские двойняшки. Которые ненавидели друг друга всем пламенем в сердце, ненавидели делиться, но вынуждены сосуществовать. И это, каким-то образом, получалось.       Сэм ненавидел насекомых, всех, как и Светлячок, и имя Светлячка он тоже не любил, считал мерзким и вспоминал тех светящихся жаложуков, возгорающихся ярким пламенем, розовой кровью которых был залит его корпус так недавно.       Он ненавидел делиться со Светлячком, делиться телом, доспехами, мечом, пламенем, системой управления, и тем более не хотел делиться комиксами-боевиками, которые ему подтаскивала Сильвер. Вообще, она таскала их Светлячку, якобы намекая на их стиль боя: «ПИФ-ПАФ! Всё!» и расскрывала руки в позе заставки юмористического ситуационного сериала с той же планеты Земля, откуда брала свои пластинки Кафка.       Светлячок такие шутки не ценила, а Сэм нашел в этом отраду даже больше, чем телевизор. Именно поэтому, стопка комиксов перешла Сэму. И Сэм был рад, ведь это было то, на что не могла присягнуть Светлячок.       Ягучи Кёсухи       Мотоциклы, механика, ночной город, кровавые ванны, деперсонализация, гонки, пробки, бассейны, плаванье, ситкомы прошлой янтарной эры, демонята и рожки.       Ягучи был странным малым. Любил гонки, не имел водительских прав, хотя гонял чаще, чем ходил ногами, предлагал прокатиться самому Воскресенью, и Воскресенье единожды не отказался (они влипли в какую-то передрягу на дороге, и Воскресенью оставалось только молиться, чтобы они вышли оттуда живыми и без штрафов).       Ягучи можно было назвать «чудиком». Он нёс чушь, проговаривал дурацкие слова, повторы, омонимы, тавтологию, тараторил и картавил, и было ясно, что думать он не думал. Собеседник Ягучи был милый. Быстрый, болтливый, разговорчивый, готовый поддержать любую тему, даже ту, которую не знает.       Ягучи мечтал почувствовать себя живым. Не в смысле, что он тоже был одним из военных клонов, как та же Светлячок, или ИИ-Сэм, жаждущий своё тело. Ягучи был живым человеком, утратившим со своим телом эту связь жизни. Прикосновения, чувства, все казалось таким чуждым, отдалённым, будто бы ему вкололи несколько литров анестезии и теперь он не может почесаться за спиной (но распространилось такое чувство повсюду).       И, как Воскресенье уже уточнял, чудила Кёсухи не из-за того, что он не чувствует тело или ведёт себя глупо, а потому что методы и обряды этой же чувствительности крайне мерзкие и нередко пугающие. Воскресенье знает, что у Ягучи есть холодильник в комнате, и что тот завален трупами и внутренностями существ, бывше живых. И не зря он был водолазом-дайвером. Расстёгивал свой костюм, погружался в груду мерзких останков и вслушивался в то, как бьётся его сердце среди неживого мусора. И оно правда билось. Он радовался.       Воскресенье заметил и это. В экстремальных условиях сердце Ягучи бъётся сильнее, и он чувствует себя лучше. Именно поэтому, Воскресенье потакает, просто потакает поведению Ягучи, экстремальным гонкам по ночной трассе или с кибер-бандитами на деньги. Просто потому что не может по-другому.       Он был по-детски наивным, изредка жутким, но явно эмпатичным, несмотря на отсутствие понятия своих же эмоций. Как маленький братик, который не до конца понял, что такое жизнь, что такое Я, но уже кричит, что хочет стать астронавтом. Ну, илт гонщиком-дайвером.       На базе (уточняя, все ещё квартира Элио) Ягучи часто чинил что-либо. Холодильники, какие-то механизмы, машины, часы, и хоть его профилем была именно автомеханика, он никак не мог отказать Элио и остальным.       Ягучи любил бассейны, любил кафельные плиты пустого бассейного пространства и глубину воды. Надевал шлем, погружался под воду и мог не вылезать часами, наблюдая за всем из-под воды.       Его шлем напоминал синего демонёнка, с рожками, с порядковым номером, экраном-настроением, словно тот наслаждался жизнью больше самого Ягучи.       И самой главной любовью этого парня были ситкомы. Прошлых янтарных эр, ситкомы про времена, когда люди и существа не знали об обширности понятия Видимой Вселенной. Он открывал окно, наслаждаясь механическим шумом родного мира Элио, садился на диван, включал очередной ситком-ситуацию. На шум приходила Сильвер, заваливаясь на пол дивана, Сэм по инициативе голограммы Светлячка, Кафка, исключительно из интереса, чем та занимается молодежь, волокла за собой Блэйда, ведь такой юмор действительно убивал, прибегал Хантер и садился на чьи-либо коленки, довольно мурча, Элио и Река стояли где-то позади, в дверном проёме, а потом режиссёр летел со всех ног наблюдать за тем, что Сильвер называла доисторическим медиа. Воскресенье садился где-то с краю, боясь занять слишком много места, а затем его тянули ближе к середине так, что могла развиться клаустрофобия. Но это вызвало лишь сердечный трепет, нечто более теплое, чем фобия.       Элио и Река       Эти двое были отдельной темой для разговора. Словно две стороны одной монеты, разные, но такие одинаковые и составляющие одну личность «ЭЛИО». Сценарист и режиссёр. Идеально дополняли друг друга даже тем, что один имел извращённую склонность и неназванное психическое расстройство, а другой был подозрительно адекватен.       Киберпостранства, старческие взгляды — молодое тело, коты, молнии, будущее, «Наши дары — не благословение, а проклятье», проблемы закупок, сценаризм, странные очки, опрометчивая любовь к неряшливым людям, Термин, украденные вагоны, розовый.       Элио, который сделал штабом Охотников собственную квартиру, о чём в последствии пожалел, ведь налоги, счета, зарплату и питание оплачивал именно он (если кто-то не решался накупить продуктов на всех Охотников из «своего кармана»), был похож на молодого юнца, который на деле был ровесником Кафки (спасибо, что не Блейда). Сценарист, предсказывающий будущее, невольно, само собой, пишущий сценарий Судьбы мира и известный, как Её же (Судьбы) Раб.       Элио превосходно разбирался в технологиях, но имел привычки «отцовские», когда просил Сильвер скачать ему тот или иной файл, а так же напомнить, сколько раз щёлкать на ЛКМ.       Сильвер это бесило, но она одновременно чувствовала самолюбие, когда Элио хвалил её.       — Старик, сходи уже на техно-курсы! — кричала она, ускользая в свою комнату.       Задолго до Охотников у Элио был ещё один напарник — Хантер. Чёрненький кот, грациозный и по-кошачьи свободолюбивый и самовлюблённый. Охотники все ещё спорят, кто их настоящий босс, кот или Элио. Хотя, может быть, Элио, это и есть кот, а тот, кто предсказывает будущее и пишит сценарии — жалкий самозванец?       Последнего, кто так подумал, оставили без зарплаты.       Хантер вальяжно развалился на горячем блоке питания персонального компьютера Сильвер...       Элио любил неопрятных людей. Ему нравился жизненный стиль Сильвер, странная любовь Первопроходцев к мусору и их растрёпанная прическа, ещё больше ему нравился Генерал Цзинь Юань, о котором он, конечно же наслышал (минимум: потому что Кафка попала в плен). Как он сам отзывается, лентяи — двигатель прогресса (Ведь даже Общество Гениев славилось своей ленью, интровертностью и социопатией).       Элио любил кибер-радио, слушал полуночные программы и хостов, звонил на радио и заказывал электронику, слушал рекламу, ел остывшую пиццу, которую заказывала Сильвер (забывала забрать и продолжала играть), гладил Хантера, иногда отвлекался на шепотульки Термина, и в очередной раз предвидев, что их машину угонят, бежал закрывать её, ведь на этаже, на котором они жили, «ДИСТАНЦИОННЫЙ КЛЮЧ, РАБОТАЮЩИЙ НА РАССТОЯНИИ ЦЕЛОЙ ДАЛЁКОЙ ПЛАНЕТЫ АМФОФЕРМА +15 БЕСПЛАТНЫХ ДУБЛИКАТОВ +10 ЗВЁЗДНОГО НЕФРИТА» по какой-то подозрительной причине не работал.       Он накручивал провод телефона на пальцы, накручивал волосы на пальцы, накручивал хвост Хантера, ключи, сосуды со Стелларонами, он постоянно что-то крутил! Воскресенье думал, что это нервное. Ягучи думал, что Элио хочет казаться крутым. Кафка знала, что он и так крутой. Элио просто развивал мелкую моторику.       Для Воскресенья Элио был отцовской фигурой. Ну, той, которая ему в детстве не досталась. А какой из Гофера отец? Воскресенье это понимал, но отгонял свои мысли, якобы был благодарен Гоферу за всю совершенную над ним работу, за силу Порядка, и, вообще, разруху на Пенаконии.       Элио понимающе смотрел на Воскресенье, хвалил и трепал по голове, приглаживая петушков (ведь знал, как Воскресенье их не любит), давал карманные и подарил плеер с электронными версиями песен Зарянки. Воскресенье было неловко. Но так приятно.       Он поощрал любовь Кафки к ретро-пластинкам, хотя сам слушал электронику. Он любил юный кибер-нрав Сильвер, хотя сам забывал, как пользоваться джойстиком (ему было не до игр в его родном мире). Он беспокоился о состоянии Блэйда и постоянных суицидах, предлагал сходить к врачам и как-нибудь излечить бессмертие (?), но в конце концов слово за Блэйдом. Он покупал Светлячку красивые журналы и сладости, отправлял к Кафке слушать про Первопроходцев и заниматься девичьими делами. Он собственноручно отводил Сэма на техосмотры, на бои-шоу, и даже встроил в его ручной механизм голограмму-мини-телевизор, чтобы ему не было скучно. Он предоставил Ягучи набор для авто-механика, много технологий и чувство важности для других, ведь Ягучи очень часто чинил механизмы и авто в доме. Он был отцом для Воскресенья, понимающей фигурой, которая будет слушать, а не рассказывать. А ещё он подарил Мр.Реке новороченную видео-камеру, с кучей памяти, что Река воспринял, как каламбур, но всё ещё не разобрался с тем, как ей управляться.       Элио знал, что все они когда-то умрут. Что у одних — цель — умереть любой ценой, а у других — любой ценой остаться живым. Элио понимал их, понимал их страсть, и от того ещё больше их любил. Он готов привести их к исполнению желаний. «Любой ценой!»       Ретро, киноплёнка, память, мем, расстройства, одержимость, жабы, жёлтый галстук, режиссура, расстройства, память (не забыл), контакты женщин, кинофильмы, артхаус, критика на диване (но не диванная)       Река сходил сума по кино. О, Эоны, это так очевидно. Он смотрел каждый фильм по телевизору, ходил каждый день в кино, всегда носил с собой камеру, он был тем, кто составлял памятные альбомы (интересно, это было у него всегда или он приобрёл эту привычку от одной девчонки?), он снимал динамичные кадры (например, как Ягучи и Сильвер дрались за последний кусок пиццы), искал смысл там, где быть его не должно (во всех проблемах каждого Охотника), не умел тихо говорить и почти кричал, когда был возбужден (а возбужден он был всегда, особенность характера, даже новость о травле тараканов от Элио родила в его голове идею о создании трёхчасовой трагедии). Он просто сходил с ума. Возможно, он думал, что ассистент режиссёра — настоящая лягушка. Или нет.       Он был эксцентричен, часто перебивал, разговаривал о своём, улизая с темы. Он все помнил, и много что забывал, где лежит его телефон, блокнот с записями, что нужно не забыть, что он должен был забрать с почты, что он должен был сказать Элио, но никогда не забывал идей для кинофильмов. Он помнил наизусть номер каждого хранителя памяти и даже самого Фули, но забывал, на какую кнопку нажимать для звонка. Он помнил, что нужно отремонтировать Ассистента, но забывал, где Ассистент. Воскресенье думал, что он был как странный забывчивый дядюшка, которого точно в детстве считали маньяком. А потом от просто стал чудиковатым дядькой.       В телефоне Реки было много контактов. Река очень любил телефоны в будках, телефоны с проводами, кнопочные телефоны, но Охотники настаивали на сенсорном, и с бумажек Река переписывал каждый контакт туда. У него были контакты, о которых даже говорить было странно.       — Серьёзно? откуда у тебя контакт Др. Примитива? — это осталось загадкой.       Река сделал фильм для каждого охотника. Кафке — романтический хоррорком, Блэйду — мистический боевик, Сильвер — семейное кино, Самюилам — романтический боевик, Ягучи — динамичный триллер про гонки, Воскресенью — драматическое приключение, для Элио и себя — старое доброе ретро-криминал. Он действительно старался для всех, его тешило то, как все Охотники вместе смотрели фильмы на диване в гостиной, ужинали какой-нибудь изящной и не очень пастой (Кафка варила спагетти с соусом из ближайшего кафе), а затем Река комментировал свои же работы.       Он вообще все работы комментировал. Критиковал, лёжа на диване (это была диванная критика, или же нет?), а вслед за ним начиналось острое обсуждение режиссёра, фильма, сцены, кадра, картины, кассового проката, а потом Хантер прыгал, задевал кнопку выключения голограммы-мини-телевизора и все успокаивались.       Он, как и Элио, знал, что все обязательно умрут. Что кто-то хочет жить, кто-то умереть. Целью Реки было увековечить память об этих ребятах. Каждую их вылазку за Стеллароном, каждый около-семейный вечер за столом, телевизором, каждую ссору, каждое слово, каждый вздох. Он никогда не убирал камеру. Это всё было памятью.       Воскресенье снова погружается в обсессии. Снова моет руки чаще, чем нужно, снова прячет чёрные перья под бело-серыми, снова проверяет пиджак на мятость, снова размышляет о Семейных ролях Охотников.       Он думает, делает ли он это специально, а потом понимает, что да. Специально.       На фоне снова играет альбом Зарянки, пока он пишет и рисует в свой дневник. Он засыпает в машине, в толпе Охотников, чудиков и странных ребят, которые в его голове похожи на семью. Он делает это нарочно? Нарочно.       Они проезжают мимо досок с объявлениями, где красуются плакаты розыска. На одном из плакатов — Воскресенье, такой статный и строгий, совсем не как в жизни.       Юная девушка, настойно пряча крылья под волосы всматривается в глаза Воскресенья, напечатанные на объявлении.       Она подписывает объявление и уходит с лёгкой улыбкой.        «Fly higher»