Догмат как гранат

Ева смотрит на облетающие кусты и вспоминает, как ест с них ягоды, как дворовые дети набирают их в банки и закручивают железными, чуть проржавевшими крышками, теперь вокруг всё цвета такой ржавчины, Ева прогоняет кислый привкус ягод с языка, их она ест очень давно, но хорошо помнит вкус, однако ей тяжело вспоминать, когда она ест в последний раз. Это начинается не вместе с чумой, а чуть позже, но до появления трупов на улицах, завёрнутых в истлевшие тряпки, Ева ещё может спокойно выходить гулять и наблюдать за городом по ночам, однако она перестаёт есть, случайно, нечаянно, ей сначала просто не хочется, да и еды резко становится мало, нужно же экономить, день тянется, тянется, но никак не подходит к концу, однако в нём отчего-то никак не находится место, чтобы поесть. У Евы больше дел, чем кажется всем, от Каиных до этого полумифа, то ли реально существующей девочки, то ли детской сказки, оттого Ева и не ест, пока затылок не начнёт неметь и мертветь, а за окном темнеть, Ева проглатывает краюшку хлеба и запивает молоком, у неё, конечно, есть ещё, но это сильное и тянущее головокружение ей не нравится. Она словно лежит в ванне, но вместо мыльной воды чья-то густая кровь, темнее, чем человеческая, наверное, это кровь большого и неповоротливого животного, она плотнее и тяжелее, Ева сначала опасается, потом старается быть смелее и пошевелить пальцами, поднять ногу, но ванна словно теряет дно. Кровь похожа не на жидкость, а на мокрый песок, Ева уходит в него медленно и не ощущает абсолютно ничего, ни как бьёт рукой о борт призрачной ванны, ни как лопатки касаются пола, ни запаха сырого песка, ни жёсткости крови под языком, совершенно ничего, она исчезает, как любое дно, любая горизонтальная грань, Ева понимает, что нужно себя спасать, ей насилу удаётся вырвать себя из этого спокойного, но ужасно опасного сна. Она успокаивает себя, что это не похоже на чуму, если и песчанка, это другая, не жаркая, золотая, как поле и раскалённая от крика боли, а водная и почти что безболезненная, ну, только если не падать с лестницы, Ева чувствует, как голова начинает кружиться, хочет, но не успевает спуститься. Даниил оказывается сильнее, чем она представляет себе столичных врачей, он может не только удержать её на ногах, но и медленно посадить, медленно отвести до тахты, так, что Еве кажется, будто она парит, а не крепкие руки Даниила поддерживают её за предплечья, он спрашивает, что с ней, и как давно, Ева отвечает то развязно, то чересчур скомкано, пока не улавливает, что у Даниила дрожит голос и бегают глаза. «Вот это глаза» — думает Ева и голова медленно останавливается где-то между размытого, как акварель по бумаге, и сбитого в тугой комок, это не золотая середина, но лучше, чем пять минут назад. «Как часто?» — спрашивает Даниил, и Еве хочется ответить «всегда», «опиши ощущения», и Ева говорит, что это как смотреть вверх, в ночное звёздное небо, и крутиться, крутиться, ввинчивается в ядовитую синеву новой звездой, а потом упасть в снег. Ева любит так делать прошлой зимой, сейчас же она не уверена, что доживёт до следующей зимы, не уверена, что это рука Даниила ложится на её лоб, что это он шепчет «нет, нет, конечно нет», что она засыпает, а не опять погружается в кровавую ванну, у которой нет дна. Это продолжается всегда, теперь не одна Анна падёт на улице, только Еве все равно на песок и гусениц, с которыми играют мальчишки, ей бы не упустить то, что лежит в рюкзаке, ладно она, она уже почти выучивается не есть, но не Даниил, с ним что-то не так, он слишком тревожно смотрит вверх, на эту косую детскую башню, и Ева не понимает, отчего в его глазах столько страха, когда он опускает взгляд вниз и смотрит на город. Она не спрашивает — это аксиома, догмат, правило, неоспоримый и громкий, как треск граната, Ева чувствует кисловатый сок на языке, Ева уже в бордовой темноте, она слышит над ухом мальчишеское «т-с-с!», но никак не может приказать голове прекратить кружиться и заставить себя встать. Она открывает глаза у себя, что странно, с лестницы, ведущей к комнате Даниила спускается мальчик, «вам лучше?», Ева кивает. Затем она несколько раз бывает в лаборатории наверху — и капли крови на толстых стёклах под микроскопом тоже похожи на зёрна граната, и прищуривающийся Даниил, и этот огромный, наверняка злой Бурах, и его посыльный, или сын, чем-то они всё-таки похожи. И все их заумные слова, и купол обсерватории, Ева смотрит вверх, кажется, он то вытягивается, то разглаживается, то ей чудится, что она спокойно может болтать ногами, сидя на кровати, то ей резко становится очень тесто, так, что дощатый пол давит на каблук туфель. Ева не говорит об этом, она видит, как Даниил меняется, как сильнее сжимает руки в перчатках, как накаляется, но это не из-за купола или всего этого таинственного и милого дома, Ева живёт здесь достаточно долго, чтобы это понять, это из-за чего-то другого, и не только песчанки, есть что-то ещё, что Ева не может выудить ни из диалога, ни из блестящих тёмных глаз. Она всегда слушает, что ей говорят во снах или тогда, когда она теряет сознание, редко прислушивается к «тебе нужно поесть», омертвевшая голова лучше показывает, как узнать чужие секреты, чем ставшая безвкусной еда, Ева не боится упасть, она боится не услышать и не увидеть ничего, кроме ванны и этой бурой смеси, после одного из визитов Бураха ей кажется, что это бычья кровь. Ужас, как хорошо, что мяса в городе становится меньше и меньше, Ева не уверена, что сможет есть его, если останется в живых после этой эпидемии, ещё она не уверена, что дойдёт сейчас до дома, доползёт, дотянуться, Даниил просит её не выходить никуда и незачем. Но ей нужно, ей очень и очень нужно, все в городе знают, что долго ни в одном доме, даже таком чудесном, как обсерватория, долго просидеть нельзя, степь всё равно позовёт тебя, но Даниил этого не поймёт, и, наверное, кажется, прав. Ева слышит стук своих башмаков о брусчатку и мелкий песок, ей кажется, что песчинки прыгают прямо у неё под ухом, забираясь в нос и уши, хотя она ещё не падает, она смотрит и смотрит прямо, ждёт, когда голова вернёт ей способность идти, всё-таки странная эта штука — голова, ещё страшнее, чем душа, и Ева до сегодняшнего дня почему-то этого вообще не замечает. Ева выдыхает, когда доходит до крыльца, и с этим выдохом картинка мира ускользает из-под её лица, она хватается за все ручки и косяки, выступы, попадающие ей на пути, это не песчанка, это что-то хуже, Ева чувствует запах грубой еды, которой у Бураха всегда полные карманы, и морщит нос. Она пытается дойти до тахты, но понимает, что не знает, в какую сторону ступить, всё вокруг кажется не деревянным и каменным, а акварельным, покрытым блестящим лаком, Ева слышит разговор наверху, ей не очень хочется их отвлекать, но она чувствует, как медленно начинает оседать, терять не то что пол, а свои башмаки из виду. Даниил как-то говорит, что у него есть что-то подходящее, пару раз он даёт Еве комок ваты с ужасно едким запахом, это помогает встать на ноги, Ева осматривает лестницу: она не боится свалиться, ещё до этой напасти с головой падает довольно часто, даже по городу ходит слух, что именно так на неё влияет обсерватория. Первые несколько ступеней и Ева слышит своё дыхание громче, чем голоса наверху, может потому, что Даниил и Бурах не говорят, а отчего-то напряжённо молчат, Ева догадывается, что у загадки, лежащей на их плечах, не так много ответов, что тут больше получится молчать, чем говорить, но ей сложно судить об этом, тем более сейчас, когда голова хочет не то, чтобы расколоться, скорее распутаться, как клубок вязальной пряжи, на длинную-длинную цельную нить. Она идёт, шатко и валко, раз оступается и чуть не скатывается носом в ступень, но вроде бы остаётся на ногах, последние два шага и Ева прислоняется к косяку, заглядывает в комнату Даниила через приоткрытую дверь. Сначала она не соображает, что видит, моргает трижды, осознаёт, что стена под её щекой, а не носком ботинки, что рука свешивается вдоль её тела по направлению к земле, а не лежит безвольно на ней, так, это хорошо, а теперь смотри прямо. Ева смотрит, но видит не Даниила и Бураха, робко и кротко целующих друг друга в губы, Ева видит любовь. Тонкую, как бумажный лист, и трепетную, как насекомое, хрупкую, это стрекозиное крылышко или кошачий ус, полную веры, как слово «вернусь», какую-то чуть приболевшую, оттого и нервную, но не яркую и слишком страстную, Ева никогда не видит Даниила таким податливым, а Бураха, злого и оклевётанного, покинувшего и, возможно, предавшего, Бураха таким нежным. Он ерошит волосы Даниилу — раскрасневшиеся от ледяной воды руки и вороний шёлк с редкой седой нитью — он сжимает воротник этого страшного и таинственного плаща, он что-то шепчет, но Евина голова не разбирает, что. И Даниил, жёсткий и серьёзный, как змей, как тень от дерева, которых почти нет в степи, он ведёт плечом и стаскивает с ладоней перчатки, кажется, что всё ни о чём, всё, что случается за последние несколько дней ни о чём, то что видит Ева и весь город — мираж, вот кто такой Даниил, настоящий Даниил, щекочущий Бураху кадык и, возможно, плачущий. Ева понимает причину его тревожных глаз только сейчас, это тревога не только за весь город, это ещё и тревога за эту нежность, которую они сейчас так бережно держат в руках и передают друг другу с каждым выдохом и касанием кадыка кончиками пальцев. Ева отдирает себя от косяка, бесшумно спускается ступеней на пять или восемь, голова отчего-то встаёт строго, без намёка на какое-либо головокружение, и смотрит только прямо, Еве кажется, что в спину ей кто-то дышит, огромной, намного больше Бураха, с ядовитым кончиком клюва и очень острой блестящей косой. Ева оборачивается — никого, только раскрытая дверь, ведущая на крыльцо, а там, если выйти и осмотреться вокруг, всё ещё есть город, больной, разбитый и ничего не понимающий город.

***

Это всё, это смерть, выхода нет, Ева чувствует, что кроме кровавой ванны в темноте снов ей начинает мерещиться песок, песок и степь, стебель твири бьёт её по щеке, наверное, у Бураха очень жёсткие ладони, раз он работает с этой травой, Даниил точно знает, Ева лежит, и сквозь больной и разгорячённый сон слышит всё. Как мышь грызёт своё последнее зерно, как дождевая вода скатывается в желобок, как кто-то умирает через два квартала, как кто-то полуживой спит, как эта девочка, Клара, ворожит, и как эти огрубевшие ладони касаются небритых щёк Даниила. Ева не совсем осознаёт то, что слышит и видит, но ей становится больно за этих двоих, прячущихся наверху, это большее, чем если судорогой сведёт ногу, чем порезаться острым бумажным листом под ногтём, Ева с самого своего поселения чувствует, когда кто-то сильно кого-то любит, и это больше больно, чем свежо и хорошо. Оттого она чуть побаивается Виктора, от его окон за несколько метров протягивается эта острая и вонзающаяся прямо в живот боль, Ева спит, считает, сколько примерно часов ей остаётся, она не говорит Даниилу, что, скорее всего, больна, она знает, что у него по карманам припрятаны детские сокровища, и непременно истратит одно на неё, хотя она конечно же не стоит того. Даниил не заразится от неё, но даже если так, то сможет вылечиться, Ева чувствует, как второй этаж заметно пустеет, как-то разом, одновременно, причём шаги по лестнице не слышны, Бурах, наверное, уходит несколько часов назад. Или, возможно, сутки, у Евы всегда плохо с подсчётами, Даниил по приезду немного смеётся с этого, Ева открывает слипшиеся глаза, так, вот голова, вот рука, вот кровать, лучше вставать медленно и смотреть строго прямо, до второго этажа не так далеко, надо посмотреть, что там происходит, отчего-то сквозь пелену болезненного жара до Евы доходит укол тревоги. Ева снова прислоняется к косяку, чуть толкает дверь, она смотрит не на постель, где обычно находит Даниила, всегда одетого, сидящего и уткнувшегося в ладони, а на стол, и по нему, как зёрна граната, раскиданы, расплёсканы, закреплены в древесной кожице столешницы и навеки обездвижены уже высохшие и побуревшие капли крови. Сначала Ева думает: «Что такое?», потом видит листок, исписанный наклонным почерком Даниила, потом его самого в ужасной позе, он сидит, но голова откинута слишком неестественно, слишком сильно, люди так не наклоняются, если не ставят целью свернуть себе шею. И упавший на доски револьвер, и множество тонких бордовых полос по всему кругу комнаты, стоп, это не комната, это Евина голова, кажется, что из обсерватории теперь нет выхода, нет всего остального мира, нет болезни, только этот клочок, кружок, с мёртвым Даниилом на стуле, с бумагой, где крупно, но с наклоном выведено «я болен». Даниил уже не поднимет голову, не скажет, что садится «прикарнуть», такой сон никакими словами не прерывается. Еве кажется, что начинает кружиться не голова, а сама комната, весь дом, весь город, одна Ева стоит, с прямой, как бритва, спиной, стоит и не может двинуться с места.