дом лжи

Низ живота тянет болью. Сандэй напрягается и шипит сквозь зубы, цепляясь за прутья решёток непослушными пальцами, пока спазмы сковывают его тело — наверное, жалкий вид. Налипшие на виски влажные волосы, по щекам стекают капли пота. Он чувствует, как внутри движется… что-то. Камень. Кусок луны. Гладкий, скользский овал. Не живой неживой неживойнеживой— Из горла вырывается тихий вскрик, Сандей тут же закрывает рот ладонью, и на подстилку с глухим стуком падает яйцо. Выходит из него медленно, скользкое, в розовой слизи; телесные жидкости его живота, в котором оно росло. Сразу за ним выходит второе, сталкивается с ним скорлупой. Чувствуют они друг друга? Общаются? Сандэй оседает на колени и прерывисто дышит. Свистит в лёгких. Внутри снова скручивает болью, и он сдавленно мычит, выгибаясь на коленях, из уголков глаз выступают слёзы — склеивают и так мокрые ресницы, катятся по щекам. Срываются с угла челюсти, капают на пол. Вместе с ними на пол скатывается третье розовое яйцо. Насмешливо светит луна. Кажется, её свет насквозь пропитывает полупрозрачный шёлк, которым накрыта клетка — чтобы его никто не видел ночью, и сам Сандэй не видел ночь. Один свет луны давит на него тем, что он должен сделать. Только луна смеётся над ним. Сандэй сжимается, подбирается весь. Тело болит после родов. Сколько раз это было? Он потерял счёт. Из него по капле вытекает слизь. Намокает подстилка. Времени мало. Времени всегда мало, когда не мучительно много. Сандэй вытирает веки запястьем и берёт первое яйцо в ладони, они дрожат, дрожат — но оно не выскальзывает, узнавая в нём родное тепло. Яйца тёплые. Не живые, неживые, неживыенеживыенеживые— Сандэй открывает рот и аккуратно лижет скорлупу. Немного солёно, немного мыльно. Тепло. В горло закрадывается тошнота, но Сандэй не обращает на неё внимания и впивается в твёрдое покрытие зубами, чувствуя, как оно идёт трещинами под его напором. По спине стекает пот. По руке — жидкость из яйца, Сандэй собирает её пальцами и заталкивает себе в рот. По подбородку катится слюна. Он не хочет чувовать вкус, не хочет глотать, не хочет жить после того, как возвращает собственных детей себе в чрево, откуда они только что вышли. Только в этот раз не живых. Когда он в последний раз был вне клетки? Его выводили из этой капсулы железных прутьев, но никогда не снимали ошейник. Райская птица, предмет искусства, элемент интерьера, игрушка в постели. Он не актёр, но сколько у же него ролей? Сандэй вылизывает теряющую тепло скорлупу изнутри и сгрызает её по куску. Хруст на зубах. Хруст его самого. Он весь изломан где-то глубоко в своём естестве. Второе яйцо ещё теплее. Скользко перекатывается в ладонях. Сандэй оседает на покрывало и слёзы выгрызают в его груди дыру, прорываются в нём сквозь мышцы, рёбра, бледную кожу — он сам перегрыз бы себе горло, если бы мог. Его бы нашли в луже собственной крови и кто-то ещё обязательно успел его трахнуть, пока тело не разложилось, но хотя бы в нём не зародилось новых несчастных детей. Скорлупа лопается под зубами. Как сахарный леденец. Сандэй высасывает белок, целиком проглатывает желток — он медленно скатывается по языку в горло, вниз, вниз, вниз, туда, где был зачат. Трудно дышать. Сандэй сглатывает, не обращая внимания на то, как саднит горло, и смотрит сквозь мокрые ресницы на пропитанную лунным светом ткань. Он хотел бы съесть сам себя. Он берёт третье яйцо в руки и его прорывает, он кашляет, по подбородку стекает слюна. Лунный свет солёный на вкус. Ледяной, как в температуру всё вокруг. Он не хочет, чтобы его дети были заперты в клетке, как он — только жаль, что свет они видели лишь из его открытого рта. Лопается третья скорлупа.