дом лжи

Край ванны холодит обнажённые ягодицы. Сандэй вздрагивает, ёжась, вода стекает по его бледным бёдрам и впитывается в коврик под узкими ступнями. Перья неприятно липнут к спине и шее. Сандэй осторожно расправляет крылышки на голове, и их нежную кожу обдаёт прохладным после горячей ванны воздухом. Галлахер стоит посреди ванной, совершенно не стесняясь ни своей наготы, ни того, что с него на пол льётся вода. Потягивается, разминая мышцы, широко зевает. Галлахеру никогда не бывает холодно. У него лава под кожей растекается вместо крови, Сандэй и сам иногда обжигается, до него дотрагиваясь — или это стыд пропаляет его насквозь, когда дрожь возбуждения собирается в животе. Но сейчас никакого стыда. Лишь холод, сонливость и желание прильнуть к горячему загорелому телу, быть желанным в чужих руках. Сандэй поджимает крылья на пояснице и отводит в сторону взгляд. Как бы ни хотел, он не сможет подойти первым. Позволь ему гордость, он бы не отлипал от широкой груди, потёрся щекой об неё и пригрел продрогшие крылья, но— А в Галлахере нет гордости. Не перед Сандэем, позволившим лицезреть себя беззащитным и обнажённым. Он снимает с сушилки махровое полотенце и разворачивается к Сандэю, расправляет его в руках и смотрит мягко-мягко, будто его глаза — не дикая охота и не три пары церберовых глаз, заключенные в одной, а всего лишь домашний очаг, зовущий в тепло. — Иди ко мне. И Сандэй отталкивается от бортика ванной, немного помявшись, падает в объятия. Галлахер притягивает его к себе, укутывая в полотенце, неловко прижимает к спине взъерошенные крылья и дышит шумно Сандэю на ухо, пуская волны дрожи по телу. — Фу, ты мокрый, — приходится прикрыть один глаз, потому что волосы Галлахера и впрямь влажными холодными прядями липнут к щеке. — Кто бы говорил, птенчик, — Галлахер аккуратно прихватывает зубами хрупкое крылышко и Сандэй вздрагивает, но не отстраняется. — Идём в спальню. Лишь бы Галлахер не заметил румянца на щеках и не расплылся в своей сальной ухмылке, за которую так и хочется его укусить. В спальне теплее, несмотря на то, что осень приносит холод сквозь неплотно закрытые окна. Сандэй аккуратно присаживается на край кровати, стараясь не намочить простынь, а Галлахер трясёт головой по-собачьи, разбрызгивая не успевшие высохнуть капли воды. На нём всё сохнет быстро, легко испаряется, заживает — Сандэй сгорает, на него глядя, и подбирает крылья, смущённый тем, как его ведёт. — Ну ты и псина, — дуется, а Галлахер ничуть не обижается, усаживаясь на кровать у Сандэя за спиной. — Я тебе нравлюсь. К затылку прижимаются его горячие губы, а затем с Сандэя стаскивают полотенце, тут же заворачивая его в одеяло взамен. Снаружи остаются лишь крылья на пояснице — Галлахер аккуратно проводит по ним руками, успокаивая, и промакивает тёплым полотенцем. Вытягивает назад, целует тонкую косточку, по каждому пёрышку проводит влажнеющей тканью. Сандэй сильнее впивается пальцами в одеяло и дышит поверхностно. Прикосновения чужого рта, поглаживания, горячее дыхание на уязвимой коже. Дрожат ресницы на прикрытых веках, с губ падают мягкие вздохи и Галлахер их, конечно же, слышит. Прижимается щекой к высушенному крылу, чуть цепляясь за перья щетиной, и укладывает крылья к спине, укутывая в одеяло. Придвигается ближе, коленом упирается в ягодицу. — Такой чувствительный, просто очаровательно, — горячий шепот и поцелуй в маленькое мягкое крылышко, вздрогнувшее невольно. — Уйди от меня, — шипит Сандэй и подаётся назад, чтобы прильнуть ближе. Кажется, сейчас собачья пасть откроется и вцепится в нежные перья клыками, но Галлахер лишь ведёт губами выше и оставляет ещё один поцелуй у виска. Промакивает крыло полотенцем, горячо, будто голодно, дышит. Сушит второе единственным сухим краем. Проходится мелкими поцелуями от основания крылышка до края, а Сандэй судорожно дышит, вцепляясь в простынь, потому что уязвимость плавит, а Галлахер нежен с ним, как никто прежде не был. — Идём спать, птенчик. Галлахер заканчивает и целует его в затылок, а Сандэй разворачивается, прижимаясь щекой к его щеке и укрывая одеялом широкие плечи.