дом лжи

Косые взгляды, прикосновения липких рук, аудиенции, вой. Пенакония разваливается на части, или это сам Сандэй распадается на куски — идёт по улице, как прокажённый, и тревога звенит в нём колокольчиком на груди. Всё началось в конце прошлой недели. У него изменился запах. Природный пшеничный можно легко спутать с бетой. Гофер всегда хвалил за то, что Сандэй не выделяется — светлые волосы, бледный лик, вкрадчивый голос, не отличить от стенной побелки; запах пшеницы. Не привлекательный ни для альфы, ни для омег. Слишком властен для первых и недостаточно — для вторых. Помечен работой и Шипе, оплодотворен Эной, как и положено благочестивому гражданину. А теперь его запах сладкий, клубничный, мягкий. Вьются волосы нежными природными завитками, потому что утюжок по утрам у него заменил токсикоз и ласковые поцелуи в шею. Сандэй пробивается сквозь тернии подозрительных взглядов и устало оседает в прихожей, сглатывая тяжелый ком в горле. Тяжело. — Птенчик? Галлахер выходит из спальни, всё ещё помятый после сна, но с тонким запахом мятной пасты — ночные смены ломают его режим, но ублюдок специально чистит зубы к его приходу. Надеется, ему что-то перепадёт? Сандэй устало бросает сумку и утыкается лицом в широкое плечо. Ничего не говорит. — Ну, что же такое? Дома светло, тепло, и немножко облезли обои. Ноль идеальности, въевшейся в Золотой Миг до кости. Сандэй трётся щекой и замирает вот так, наблюдая комочек пыли, ютящийся у стены в обход уборки, и внутри его живота свернулся комочек без единого пера и, возможно, даже пока без кожи. — Опять то же самое? — шёпот Галлахера щекочет ушко. Опустить устало веки, прильнуть чуть ближе. Галлахер пахнет сосновой смолой, молотым перцем и пастой. Галлахер пахнет домом. — Опять то же самое. Крепкие руки прижимают крепче, и Сандэй упирается животом в твёрдый пресс — он пока совсем слегка выпирает, но скоро будет заметно. При его худобе... Сандэй вздрагивает и дёргает плечом, потому что Галлахер лицом утыкается в изгиб его шеи и щекочет нежную кожу недельной щетиной, а затем жарко целует в чувствительные железы. — Ты пахнешь совсем сладко, — опаляет горячим дыханием. Галлахер прослеживает губами сначала вверх, вдоль быстро бьющейся венки, прижимается к ней, уязвимой — а после целует в ямку между ключиц и опускается перед Сандэем на колени, чтобы помочь ему снять ботинки. — Я бы тебя съел. — Иди ты знаешь куда... Щеки горят смущением, но Сандэй не протестует. Лишь смотрит, как Галлахер расстёгивает молнию на его сапожках, аккуратно снимает, положив тёплую ладонь по очереди на каждую голень и целует его в коленки сквозь тонкую ткань брюк. Затем — поцелуй в бедро. — Я сожру их всех для тебя, — шепчет Галлахер ему в живот, дрожь мелкой рябью по телу, трепет внутри. — Только скажи кого — я никому не позволю тебя тревожить. Даже будь это сам Эон. У гончей красные глаза. Сандэю самому иногда боязно в них смотреть — алые бездны, как кровь ала, как ала внутри него плацента и как небо на закате ало. После алого неба на улице ветрено. В царстве сна, погруженном под воды Услады, никогда не бывает ветра. — Тогда тебе всё же придётся съесть меня, — смягчается Сандэй, укладывая ладони на тёмную голову. — Я сам — источник всех моих тревог. Что будешь делать с таким? Галлахер не отвечает, прижимаясь лицом к его животу. Целует, безотчетно массируя большим пальцем косточку на щиколотке под краем штанины. В горле вдруг снова ком, и в этот раз его не проглотить просто так. Голос сжимает. — А вдруг я не буду его любить? Слова вырываются сами. Сандэй тянет пальцами густые пряди волос, и тут же отпускает, поглаживая в извинениях — но Галлахеру всё равно. Он поднимает лицо и его глаза похожи на приговор. — Я буду любить за двоих.