Secret baby

— Где она? — Она забрала Ориона домой, чтобы они оба могли немного отдохнуть. Они вернутся утром, — он смотрит на стену, выбирает небольшое место, вычерчивает его, словно смотрит в оптический прицел. Он не смотрит на Прайса, не может признать, что бы он там ни нашел. Жалость, озабоченность, беспокойство. — Это был несчастный случай, Саймон. Она знает это, мы все знаем. — Я хочу побыть один. — Саймон… — Капитан. Мы в гражданском госпитале, и я хочу побыть один, — это должно быть напоминанием. Они не на работе. Они не в полевых условиях. В этой комнате сейчас нет никаких чинов, только друзья, а он не хочет сейчас быть рядом с друзьями. Он не хочет быть рядом ни с кем, кроме тебя и своего сына, но ты здесь не из-за того, что он что-то сделал. Это он сделал. Это его вина. И снова. Ничто не имеет смысла. Он даже не может этого вспомнить, да и не уверен, что хочет. Выражение твоего лица, когда он проснулся, а ты была примотана к стене на другом конце комнаты, сказало ему все. Он причинил тебе боль. Он напугал тебя. Его жена. Его всё. Ужас перед монстром, круг, который не прерывается. Змея действительно поедает сама себя. Мысль о том, что он может причинить тебе боль, вскипятила кислоту в его желудке, подняла ее в горло и в рот, а затем она с силой выплеснулась на одеяла, прикрывающие его колени. Он не зовет медсестру, чтобы та все убрала. Он просто сидит, откинув голову назад на кровать, а лекарства снова затягивают его под себя.

***

— Вот и твой отец, да? Это твой папа? — Кайл покачал Ориона, прежде чем положить его на вытянутые руки Саймона. — Привет, малыш, — он осматривает его, каталогизируя все изменения, рост, то, как его глаза следят за движениями Саймона, его улыбку, — Ты уже такой большой, — его голос ломается. Кайл кивает ему, а затем выходит. Орион лепечет, ворчит и воркует, толкаясь вверх-вниз на груди Саймона. Это больно, но он проглатывает боль, предпочитая обнимать сына. — Где твоя мама? Она здесь? — почему ты не пришла? Почему не привела его? Даже если он знает ответы, вопросы все равно не дают покоя. Ему нужна его семья. Вся его семья. Единственное, за что он цеплялся месяцы и месяцы, его луна и звезда. Единственный свет в темноте. Его сердце болит. Когда в следующий раз открывается его дверь, там уже темно. Медсестра выскользнула, приглушив свет в его палате, и он с испугом выныривает из сна, уловив очертания кого-то, свернувшегося калачиком в кресле слева от кровати, ближе к окну. Это ты. Ты спишь, закинув ноги на бок, одеяло скручено у тебя на коленях. Ты уткнулась в край кресла, щека вровень с тканью. Ты устала, губы раздвинуты, волосы распущены. Ты здесь. Ты пришла. Эгоистично он хочет разбудить тебя. Хочет выползти из этой кровати, чтобы сесть у твоих ног, на колени, положить голову тебе на колени, умоляя о прощении. Он смотрит на тебя. Впитывая каждую тихую секунду, каждое выражение, написанное на твоем спящем лице, каждую судорогу, каждую дрожь. Проходят часы, и его глаза почти закрываются — когда открываются твои. Он шепчет твое имя. — Привет, — ты подтягиваешь колени. Защитная поза. Эта мысль пронзает его вспышкой боли. — Мне жаль, — хрипло задышал он, и ты кивнула. — Я знаю. Это не… ты не знал, что делаешь. — Но я все равно это сделал. — Саймон… — твой вздох тяжелый, печальный, и он глотает воздух, страх леденеет в нем. — Ты… ты можешь сесть вот сюда? — он кивает на стул прямо у своей кровати, тот, что поменьше, и ты сглатываешь, — Пожалуйста. Я не могу так хорошо тебя видеть. А я хочу тебя видеть. Он так чертовски слаб к тебе, что это почти невероятно, задерживает дыхание, пока ты не устраиваешься рядом с ним, достаточно близко, чтобы он мог видеть слезы в твоих глазах. — Мне так жаль, — его голос трещит, — Ты не представляешь, как мне жаль, я бы никогда, никогда не причинил тебе боль. Я бы умер за тебя, мамочка. Без единой мысли. — Я знаю, — твой голос дрожит, и по щекам катятся слезы. Он хочет потянуться к тебе, притянуть тебя в свои объятия, но не знает, захочешь ли ты этого. Захочешь ли ты когда-нибудь снова. — Я люблю тебя, — ты киваешь, проводя большим пальцем по сапфиру на пальце. Ты ничего не говоришь в ответ, опустив глаза в пол, — Твой врач сказал, что ты сможешь вернуться домой в конце недели, — возвращаться домой. — Ты хочешь… — твоя голова поднимается, настораживаясь. — Конечно, я хочу, чтобы ты вернулся домой. Я… я просто… — ты потираешь грудь. Ему хочется раствориться в этом матрасе и исчезнуть в нем. — Тебе больно? Болит? — ты качаешь головой. — Нет, я просто… не могу перестать видеть его, — твоя голова опускается, скрывая лицо, и он задерживает дыхание, когда твои плечи начинают трястись, — Прости, я должна была знать лучше… Я з-знаю достаточно хорошо, когда тебе снится кошмар, я все испортила, я… — Нет, милая. Тебе не за что извиняться. Ты не сделала ничего плохого. Ты была рядом со мной, а я сделал тебе больно. Это я все испортил, а не ты. Ты понимаешь? — Я не знаю, — твой голос пропитан слезами. Это риск, но он тянется к тебе. Рука зависает в воздухе, ожидая. Надеется. Ты вытираешь щеки, а затем складываешь его пальцы в свои. Он сжимает тебя, — Это не твоя вина, хорошо? — Хорошо.