Secret baby

У тебя есть цеплятель пятой стадии. Это единственный способ описать Саймона в последнее время. Он — твоя тень. Единственное время, когда он отделяется от тебя — это забота о ребенке, но даже тогда он обычно всегда находится в зоне видимости. Большинство людей чувствовали бы себя загнанными. Раздраженными. Возможно, сытыми по горло. Ты бы тоже так делала с прошлыми партнерами. Но почему-то с ним раздражения нет. Он что-то прорабатывает в своем сознании. Что-то исправляет. Исцеляет что-то. И хотя день в больнице уже давно похоронен, ты знаешь, что это до сих пор не дает ему покоя — это видно по тому, как он все еще осторожен, все еще нежно обращается с тобой в постели. Внимание, преданность не беспокоят тебя. Потребность успокоить его толкает тебя в его объятия как можно чаще, и когда он задерживается дольше, чем обычно, ты никогда не отстраняешься. Последний день в твоей квартире — горько-сладкий. Все вещи собраны, остался только скелет, оболочка того, что когда-то было твоим домом. Ты рассчитывала почувствовать грусть, скорбь, когда подметала пыль в гостиной, но твои эмоции противоречивы, это бурное море удовлетворения и уже растущей ностальгии. Ты готова переломить ситуацию, двигаться вперед, но при этом ценить место, где ты стала матерью. Ты благодарна Газу и Кэми за то, что они взяли Ориона на целый день. Они дома, несомненно, балуют его, а ты пытаешься справиться с пыльными пауками и чистишь духовку. Ты погружаешься в работу, пытаясь навести порядок, и отвлекаешься настолько, что не слышишь, как щелкает дверь. Когда в подъезде раздаются тяжелые шаги, ты поворачиваешься. И теряешь дыхание. Он снова в униформе. Более официальная, та, которую Прайс заставляет его надевать на встречи. Она сидит на нем как перчатка, облегая все нужные места, и нельзя отрицать того, что она делает с тобой. Ты уже мокрая. Просто пялишься на него. Он ухмыляется, — Все в порядке? — О, да, я просто… Я почти закончила, — ты бессмысленно жестикулируешь по кухне, наполовину указывая на дверцу духовки, но глаза все еще прикованы к нему, мечутся вверх-вниз, снова и снова. Он подходит ближе, наклоняет голову, наклоняясь в твое пространство настолько, что твое тело инстинктивно сокращает расстояние. — Видишь что-то, что тебе нравится, дорогая? — Д-да. — Не хочешь сказать, что это? — Ты хорошо выглядишь в униформе, — ты прочищаешь горло, — Я… мне нравится. Твоя рука раскрывается, ладонь расправляется, и он берет ее, складывая на твердую выпуклость в своих штанах. В один момент ты смотришь на него сверху, а в следующий — тебя раскручивают, прижимают спиной к его груди, толстые пальцы погружаются в пояс, чтобы стянуть твои трусики в сторону. Он стонет, поглаживая твой клитор. — Ты чертовски мокрая для меня. — Для тебя, — это все, что тебе удается — голос превращается в шепот, и он срывает твои штаны до самых ног, поднимая их, чтобы широко раздвинуть твои ноги. — Руки на стойку, — он прижимает тебя вперед, пока ты не оказываешься почти под углом девяносто градусов, прохладный воздух проникает туда, где ты обнажена, скользкая и набухшая. — Вот так, просто так, — он сжимает в кулак твои бедра, твою задницу, а затем дергает за молнию, и ее звук инстинктивно поднимает тебя на ноги. Он все еще в своей форме, полностью одетый, и ты смотришь на него через плечо, ноги дрожат, впитывая все это. Тебе кажется, что у тебя текут слюнки. Тупой нажим на твою киску, головка его члена пробивается вперед, прежде чем он вводит остаток, и твой крик разносится по пустой квартире, — Блядь! — Саймон… ах. — Я знаю, милая девочка, я знаю. Ты можешь выдержать это, киска выглядит так хорошо, растянутая вокруг меня, — он дразнит, контролирует себя, хотя сквозь зубы отчетливо слышно, как сжимается его челюсть, как бедра щелкают снова и снова, раскачиваясь внутри тебя. Его губы касаются твоего виска, дыхание горячо на твоей щеке. — Я хочу, чтобы ты перестала принимать противозачаточные, — ты вздрагиваешь, сжимаясь вокруг него. — Мы готовы, мама. Ты готова. Давай, — он вонзается глубоко, настолько глубоко, что ты превращаешься в жидкость, а тело изгибается, чтобы приспособиться. — Заведем еще одного ребенка, — грубая ткань его форменных брюк скребется о твою задницу, царапает и обжигает восхитительным укусом, и ты стонешь. У разума есть забавный способ стирать воспоминания о родах. Окситоцин — сложный трюк, эффект ореола, стирающий травму и заменяющий ее радостью. Ты не можешь сказать «нет». Ты не хочешь говорить «нет», и мысль о том, чтобы подарить Ориону брата или сестру, взять на руки еще одного милого, тискательного малыша с глазами Саймона, взрывается в твоем сердце, трепеща до самых пальцев рук и ног. Твой позвоночник выгибается дугой, бедра подаются назад, навстречу его собственным, и он смеется… прежде чем вытащить и перевернуть тебя, подняв на стойку так, чтобы твои ноги обхватили его талию. Твои глаза закатываются назад, когда он снова входит в тебя, зажав твою челюсть между большим и указательным пальцами. Он выжидающе смотрит на тебя. Ожидающе. Согласие обжигает твой язык, зажигательный жар пробивает себе путь через губы, — Х-хорошо. — Скажи это, — он делает толчок, одновременно потирая твой клитор, подкатывая тебя вплотную к краю, — Скажи «да» папочке, как хорошая девочка. — Да, папочка, — его нос касается твоего. На мгновение вы оба замираете, зрачки расширены, у вас одно дыхание, одна ДНК, одна кровь. Он замедляется, и ты корчишься, — Нет, нет, не останавливайся. . п-пожалуйста… — Скажи «да, папочка, я хочу еще одного ребенка», и я заставлю тебя кончить, мама. Скажи мне, — он лижет твою щеку. Ты едва держишься, держась за переднюю часть его униформы. Он снова дразнит твой клитор, медленно работая им, и ты скулишь. — Да, папочка, я хочу… Я хочу еще одного ребенка, — этого достаточно. Достаточно, чтобы в его глазах появился темный блеск, тот самый блеск, который ты видишь время от времени, одержимость, инстинкт, глубоко укоренившиеся желания. Это отправляет тебя на орбиту, голова откидывается назад, его зубы впиваются в твою шею, вы двое сближаетесь и несетесь по волнам, пока все не закончится, и он не уткнет тебя в свою грудь, член все еще глубоко сидит. — Я люблю тебя, — пробормотал он, — На этот раз я позабочусь о тебе. Я буду здесь. Ты не спрашиваешь о том, что «если», что будет, когда его не будет рядом, что, если он пропустит это. Ты просто греешься в тепле этого момента и вздыхаешь. — Я тоже тебя люблю.