Secret baby

— Мама. — Правильно, малыш. Это мама, — Орион уткнулся лицом в грудь Саймона, сонный и смущённый. Саймон знает, что он не понимает, что происходит, почему его мама спит в кровати, спит несколько дней без пробуждения, спит и подключена к слишком большому количеству аппаратов. — Мама! — визжит он, раскачивая свое тело назад, и Саймону приходится крепко обнимать его, пытаясь удержать рядом. Кэми говорит, что ему тяжело, он не понимает, почему все время находится в их доме, не понимает, что случилось с его мамой. Он растерян и напуган, просто маленький мальчик в мире, который пытается причинить ему боль. — Она спит, малыш. Мама спит, — он склоняет голову, дыша на сына, сглатывая комок в груди, — Она спит. Ты погружаешься в эту кровать. Она становится частью тебя, становится всем тобой, и сколько бы раз тебя ни купали, ни переворачивали, ни меняли простыни, ты остаешься привязанным к ней. По утрам, когда он начинает свою вахту, он целует твой лоб, твои щеки, твой рот, держа свои глаза закрытыми и не желая ничего, кроме как того, чтобы открылись твои. — Прости меня, — он складывает твою левую руку в своей. Им пришлось удалить оставшуюся часть твоего пальца, всю его длину из-за инфекции, — мучительное напоминание о твоей боли, твоих страданиях. О его провале. — Мне нужно, чтобы ты очнулась, — прохрипел он голосом, который только сейчас научился узнавать, — голосом, наполненным отчаянием, горечью, — Ты должна проснуться. Ради Ориона и ребенка. Ради меня. Он просит. Он торгуется. Он умоляет. Он обещает. — Я завязал, мама. Я завязал. Я больше никогда не оставлю тебя. Никогда не оставлю никого из вас. Я устраиваюсь на офисную работу, так что мне нужно, чтобы ты проснулась от того, что я целый день торчу дома. И все равно ничего. Раз в неделю твой врач привозит на УЗИ, чтобы проверить состояние ребенка. Он смотрит на экран со слезами на глазах, его рука накрывает твою. Это девочка. Совершенно здоровая девочка. Он не хотел этого узнавать, но в суматохе тех первых дней, когда тебя привезли сюда, это вылетело у него из головы. В первый раз, когда кто-то заговорил о ребенке, они сказали «ее». «Ее сердцебиение сильное, и нет никаких признаков травмы плаценты. С ней все в порядке». После этого они вышли из палаты. Оставили его с его уродливыми, разрывающими ребра рыданиями. Оставили его прижимать ладонь к твоему животу и упираться головой в кровать рядом с тобой, пропитывая простыни своими слезами. Девочка. Твой Феникс. Сегодня доктор просит его выйти. — Нам нужно обсудить некоторые потенциальные планы по уходу. — Что ты имеешь в виду? — Она близка к родам, Саймон. Если она не проснется, нам придется делать кесарево сечение, — его сердце останавливается. Это должно произойти только через несколько месяцев. Как давно ты здесь? — Я думал… Я думал, у нас есть еще время. — Есть. Еще пять недель или около того, но я хочу составить план, так что у тебя есть время, — время. Ему нужно больше времени. Гораздо больше с тобой. Он кивает, и она одаривает его сочувственной улыбкой. — Саймон, новорожденный и ребенок дошкольного возраста — это большая ответственность. Я хочу, чтобы ты подготовился к такой возможности, хорошо? — он вытесняет эту мысль из головы. — Она проснется раньше, — что, блядь, он знает о таких вещах? Ничего. Но он отказывается жить в мире, где ты пропускаешь рождение дочери, где ты пропускаешь ее первый вздох, ее первый крик, где ты пропускаешь момент, когда Орион впервые держит на руках свою младшую сестру. — Саймон… — Она проснется, — буркнул он, и она похлопала его по плечу, после чего оставила его на том же месте, застывшим, уставившись на дверь твоей комнаты. Когда он опускается обратно в свое кресло и возвращается на свой пост, он перетягивает твою руку обратно в свою. — Ты проснешься, мама. Я знаю, что проснешься.