Secret baby

Саймон знает, что такое страдание. Он знает, как оно выглядит, как звучит, как ощущается. Он знает ту тонкую грань, по которой проходят люди, прежде чем сломаться вдребезги, ту грань контроля, которая теряется перед лицом агонии. И прямо сейчас он видит это на твоем лице. Страдание. — Она начала ходить, — пробормотал он, балансируя на кровати рядом с твоим бедром, спящей Феникс свернулась вокруг его локтя, — вроде как. Она держится за диван, столы и прочее, чтобы ходить. — Это… здорово, — в словах нет жизни, они отражают мертвый взгляд твоих глаз, который был там с тех пор, как ты очнулась несколько дней назад. — Хочешь подержать ее на руках? Пока она спит? — ты тут же качаешь головой. — Нет, я не думаю… Я очень слаба. Не думаю, что смогу ее удержать, — это вполне объяснимо. Ты утратила всю мышечную массу, подвижность, силу. Ты не можешь дойти до туалета или долго подержать ложку. Ты теряешь слова, теряешь ход мыслей. Но это не то, что сейчас. Это что-то другое. Тем не менее, он должен попробовать. — Ну, я мог бы… — он осекается, сердце замирает от паники в твоих глазах, от того, как ты подсознательно проводишь пальцем по костяшкам безымянного пальца. Это привычка, которую ты развила за ночь, и он не уверен, что ты даже осознаешь это. — Я устала, — ты не смотришь на него, вместо этого уставившись на свои колени, нижняя губа зажата между зубами. — Ладно, дорогая, все в порядке. Тебе не обязательно, — ты тянешься к нему, дрожащей рукой пытаясь найти его руку, и он спешит взять ее, провести большим пальцем по тыльной стороне костяшек пальцев, сжать тебя так крепко, как только ты можешь выдержать. — Хочешь немного отдохнуть? — ты бросаешь на него встревоженный взгляд, но киваешь. — Ты будешь здесь? Когда я проснусь? — его сердце разрывается. — Конечно. Никто не был готов к тому, что произойдет, когда ты проснешься и обнаружишь, что больше не беременна. Терапевт предупреждал его, но он был слишком зациклен на желании, чтобы ты открывала глаза каждый день. Он не слушал, а надо было. Он никогда не забудет ужас в твоих глазах, то, как ты прижимала руки к животу, как быстро ты впала в истерику, затерявшись в страхе, что Феникса больше нет. Единственное, что ты могла сказать — это «Я пыталась, я пыталась», как заезженная пластинка, застрявшая в прошлом. Ты пыталась защитить их, говорила ты ему, пыталась уберечь их. Он держал твое лицо между ладонями и заставлял смотреть на него, но тебя там не было, ты не была с ним, и ничто из того, что он делал или говорил, не доходило до тебя. Ты был в той холодной бетонной коробке, привязанная к стулу, пытаясь защитить своего ребенка, пока мужчина отрубал тебе палец. Он говорил тебе, что Феникс в порядке, более чем в порядке, что все хорошо, но его слова не были услышаны. Ты успокоилась только тогда, когда тебе дали успокоительное, а он едва успел выйти из комнаты, как его вырвало в мусорный бак. Когда ты очнулась в следующий раз, то увидела терапевта и Саймона, Кэми и Газа в коридоре с обоими детьми. В ожидании. — Девочка? — Саймон сжимает твою руку. — Красивая, здоровая девочка. Она идеальна, — ты моргаешь. — Она в порядке? — ты плакала, по твоим щекам стекали крупные жирные слезы, и ему так хотелось обнять тебя, но ему нужно было пройти через эту часть, и если он прижмет тебя к своей груди, то развалится на части. — С ней все в порядке, мама. Она потрясающая, — он бросает взгляд на терапевта, который кивает, — У тебя было кесарево сечение, вскоре после того, как ты попала сюда. — У меня? — ты тут же стягиваешь простыни, оттягивая халат на бедрах, чтобы посмотреть на свой живот. — О, — ты хмыкаешь, глядя на себя. Разрез зажил идеально, но даже идеальная рана все равно оставляет шрам, и ты с тревогой смотришь между ним и терапевтом, который тихо произносит твое имя. — Я хочу, чтобы ты сделала глубокий вдох, — наставляет она, дожидаясь, пока ты выполнишь ее просьбу, прежде чем продолжить. — Ты находишься здесь уже больше года. Феникс, твоей дочери, скоро исполнится год. Ориону — четыре, — твои глаза расширяются. — Что? Нет… нет, это не… — ты начинаешь дрожать, глядя на Саймона широкими, испуганными глазами, — Саймон? — Прошло уже больше года, милая, — это жжет ему язык, но он обещал подтвердить это, помочь закрепить это как твою реальность, — Но все в порядке, ты в порядке. Ты здорова, и Феникс здоров, и все… — Где они? Орион и… Феникс? — он бросает взгляд на терапевта, который снова кивает. — Они здесь. Хочешь их увидеть? — ты держишься за него, как за спасательный круг. — Да. Самое сложное должно было закончиться. Орион вбежал в твою палату так быстро, а ты улыбнулась так широко, что у Саймона ослабли колени, а костяшки пальцев побелели на поручне больничной койки. Его сын свернулся калачиком у тебя на коленях, как делал это весь последний год, и разрыдался, прижавшись к тебе. Он покрывал тебя слезами и соплями, а ты только и делала, что прижимала его ближе, зарываясь носом в его волосы. Но когда ты увидела малышку на руках Кэми, ты превратилась в призрака. — Вот она, — подпрыгнула Кэми, — вот твоя мама. Выражение твоего лица было опустошающим. Газ, к счастью, заметил это так же быстро, как и Саймон, и сделал полшага навстречу Кэми, не давая ей подойти ближе. — Давай переведем дух, — пробормотал он, оглядываясь на то место, где ты сидела, потрясенная, на кровати. — Это Никси, мама, — Орион объявляет об этом, как и все остальное сейчас, а ты качаешь головой. — Она… она прекрасна, — твои пальцы сжимаются в кулак, — Я… прости, я просто… — Все в порядке, — Саймон прижался губами к твоему виску, и ты подалась к прикосновению. — Мне жаль, — задыхаясь от рыданий, произнесла ты, все еще обнимая Ориона, и твоя хватка усилилась, — Я не знаю, что со мной не так. — Все в порядке, милая, все хорошо, — он погладил тебя по щеке, пытаясь успокоить. — Ай, мама, слишком крепко, — ты отпустила его, словно держала горячую сковородку, почти судорожно, внезапно занервничав. Напуганная. — Давай дадим маме передышку, хорошо? Кажется, дядя Газ обещал тебе поход на игровую площадку, верно? — Саймон подхватил его на руки, пытаясь удержать, пока тот метался. — Нет! — кричал он, пытаясь вырваться, — Нет! Я хочу остаться с мамой, я хочу остаться, папочка остановись! — Она будет здесь, когда ты вернешься, малыш, — он был в замешательстве и спасся только тогда, когда Газ вырвал Ориона из его рук и практически потащил его, брыкающегося и кричащего, за дверь. Как только он ушел, твои рыдания превратились в такие сильные всхлипы, что тебе понадобилась кислородная маска, и он провел остаток ночи, держа тебя на руках, еще долго после того, как ты заснула. — Эй. — Привет, — ты тут же освобождаешь место, чтобы он мог лечь. Он больше, чем кровать, но это никогда не мешало ему быть рядом с тобой, не помешает и сейчас. Он уходил домой только для того, чтобы искупать, накормить и уложить детей спать, давая Газу понять, что через несколько часов он снова его освободит. Это была рутина. Так было уже целый год. Кэми и Газ практически жили в доме, чередуя недели с Соупом, все чередовались, чтобы Саймон мог проводить в больнице как можно больше времени. Когда их не было, он справлялся, но разрывался на части каждый раз, когда не мог быть здесь, с тобой. От одной мысли о том, что ты проснешься без него, ему становилось физически плохо, поэтому он даже нанял кого-то из соседнего города. Он был в отчаянии. Теперь он отчаялся по-другому. — Я думаю… — ты полусонно потягиваешься, а он целует твои волосы, — завтра я сделаю это лучше. — Не стоит торопиться. Ты проснулась всего неделю назад. Нужно время. — Я хочу сделать лучше, — он крепче прижимает к себе, — Я обещаю, что сделаю, — он сказал тебе, что никто не ожидает, что ты будешь в порядке или эмоционально готова ко всему этому в одночасье. Ты запуталась, ты в стрессе, и чувство вины пожирает тебя заживо. В конце концов, это его вина. Все, через что ты проходишь, все, через что тебе предстоит пройти, твоя травма, ПТСР, вещи, которые, как он знает, грядут, все это… груз лежит на нем. — Делай то, что можешь. Я буду здесь до конца, — без сомнения, он готов отдать за тебя всю свою жизнь. Лечь и умереть за тебя. — Обещаешь? — Обещаю.