Secret baby

— Саймон? Твой голос дрогнул, наполненный неуверенностью, и он скрылся за углом на кухне прежде, чем ты успела моргнуть, — В чем дело? — Я… у нас еще есть большие синие миски для смешивания? — Орион находится между твоих ног, руки скручены вокруг каждого колена. Он делает это с тех пор, как ты вернулась домой, располагаясь так, чтобы почти всегда касаться тебя — связь, которая отчаянно пытается не прерываться. Его кошмары тоже вернулись. А твои еще хуже. Только Никс спит крепко, Саймон почти не спит вообще. — Я хотела приготовить кексы, — он находит их в верхнем шкафу, а затем переключает внимание на своего мальчика, который цепляется за тебя. — Хочешь немного погулять на улице, Рэй? Пусть мама приготовит тебе кексы попозже? — Орион качает головой, пальцы крепче сжимают твои треники. Ты бросаешь на Саймона болезненный взгляд, и он приседает, чтобы быть на уровне глаз своего сына, колени хрустят. — Она будет здесь, когда ты вернешься, малыш, а я здесь, помнишь? Мы должны делиться, — делиться. Это единственная концепция, которую он сумел придумать и которая имеет смысл после того, как Орион со слезами на глазах признался, что должен иметь возможность видеть маму, чтобы «спасти» ее. Так что теперь они делят ответственность. Двое мужчин дома. Два маминых защитника. Саймон не знает, что еще делать. Он направил его на терапию несколько месяцев назад, но теперь его сын медленно доверяет, страх и опасность таятся за каждым углом в его сознании. — Я покачаю тебя на качелях. Хочешь взять свою куртку? — успокаивающе гладишь его по голове. — Все хорошо, Рэй. Иди поиграй немного, а когда закончишь, можешь поесть кекс, как тебе это? — он пожимает плечами, но в конце концов отцепляется и идет к двери, чтобы надеть куртку. Пользуясь случаем, Саймон притягивает тебя к своей груди. — Она скоро должна проснуться, — пробормотал он, проводя пальцем по твоему позвоночнику, — просто крикни, и я… — Я могу… Я позабочусь о ней. — Ты уверена? — Да… я хочу, — у тебя был тонкий танец с ребенком. Медленный, неустойчивый, нерешительный танец. Иногда ты обнимаешь ее, качаешь, переодеваешь. Иногда она плачет в своей кроватке, а ты стоишь в дверях ее комнаты, застыв, с широкими и мокрыми глазами. Он застает тебя за изучением своего тела в зеркале, когда ты думаешь, что он не смотрит, рука прижата к животу, большой палец поглаживает шрам. — Я могу зайти обратно, — он прижимает медленный поцелуй к твоему лбу. — Все в порядке. Если ты мне понадобишься, я дам тебе знать. К вечеру ты уже устала, и, когда дети улеглись, он уложил тебя под одеяло рядом с собой, наслаждаясь теплом твоего тела и тем, как ты прижимаешься к нему. Это не так уж и много, чтобы вымотать тебя, но врачи уверяют, что это нормально, ты хорошо восстанавливаешься и все будет хорошо. Это забавно — когда тебе говорят, что все будет хорошо, что ты поправишься. Он помнит это, как слова сбивали с толку, когда в его голове бушевала война, когда его разрывало на части снова и снова каждый раз, когда он закрывал глаза. — Как ты думаешь, она знает, кто я? — знает. В больнице поддерживали как можно больше общения «кожа к коже», доходило до того, что Никс неделями жила в твоей палате только для того, чтобы спать у тебя на груди, и это успокаивало ее как ничто другое. Эти вещи не имеют значения. Важна реальность ситуации, твои потери. Потеря ее первого крика, ее дыхания на этой земле. Потеря возможности наблюдать, как она впервые переворачивается, ее первая улыбка, ее первое хихиканье. Все эти моменты были украдены у тебя, и вернуть их невозможно, как бы он ни старался. — Да, мама. Думаю, она знает, — вы погружаетесь в тишину, дыхание замедляется, конечности расслабляются, и он думает, что ты, возможно, спишь, когда ты шепчешь ему в кожу. — Это когда-нибудь пройдет? — Нет, — он скривился. Он не может лгать, только не тебе, — Нет, не проходит, но меняется. В конце концов, это уже не рана, а пласт. Боль становится чем-то другим, но она никогда не проходит, — ты фыркаешь, но ничего не отвечаешь. Это последнее, что он говорит тебе перед тем, как ты засыпаешь. Он инстинктивно просыпается от того, что кровать пуста. Холодный пот мгновенно проступает на его коже, желудок сводит в буре паники. Молния редко бьет дважды, но это не значит, что этого не может быть. Но прежде чем он успевает полностью приступить к расчетам и подготовке плана, он слышит твой голос в коридоре. Ты в комнате Никс, в кресле-качалке, малышка прижата к твоей груди и заключена в объятия. Ты гладишь ее по спинке, крутишь ее волосы, целуешь в щечку, при этом воркуя ей на ушко, и когда ты ловишь его взгляд, он видит колодец эмоций, любовь, тоску, печаль. Скорбь. Очень много скорби. — Ты в порядке? — шепчет он с края комнаты, и ты киваешь. Он чувствует, что это момент, в который он не должен вторгаться, священный, особенный, не предназначенный для него. И это хорошо. — Я в порядке, — ты успокаиваешь его, стараясь напитать свои слова силой. Для него этого достаточно. Он в последний раз смотрит на своих девочек, прежде чем закрыть дверь. А потом улыбается.