Счастливые люди

Ван Ибо Ван Ибо сидел за дальним столиком ресторана, играя с бокалом янтарного коньяка в руке. Интимный полумрак зала, разбавленный тусклым светом стилизованных под многоярусные подсвечники ламп, оставлял его фигуру практически полностью в тени. Подошедший официант услужливо предложил меню, но Ибо едва заметным жестом отказался. Его взгляд оставался прикован к барной стойке, где один из посетителей очень быстро хмелел от на первый взгляд безобидного слабоалкогольного коктейля. Его маленькие круглые очки криво сползли с переносицы, голова то и дело падала с поддерживающей её руки. Он что-то говорил бармену, и тот отвечал с неизменно вежливой, участливой улыбкой. Ван Чуаньцзюнь исчез до того, как рухнуло всё то, что давало ему власть. Крыса, первая заметившая пробоину в корабле и сбежавшая туда, где тепло и безопасно. Сяо Чжань оказался прав. Художнику не было никакого дела до идеологии, она служила орудием пыток в его руках, и как только это орудие поломалось, он тут же, не задумываясь, его выбросил. Он сбежал, а страна очнулась. «Рано или поздно люди придут в себя после коллективного транса и начнут задумываться, что же такое случилось с их миром, почему его изуродовали прямо у них на глазах, а они не заметили». Пятнадцать месяцев назад, проснувшись, Ибо не услышал по НовоИ привычные новости. Замер, оставшись сидеть на кровати, пока в комнату не зашёл Ян Хаоюй, и, кажется, сам не веря, произнёс: «У вас всё-таки получилось». Он исчез на следующий день. Ибо так и не узнал его настоящего имени, да и не особо хотел. Достаточно того, что этот человек укрыл его, не дал умереть от голода где-то в канализации или пыточных НОтБез. С того дня началось то, что правительство уже не смогло остановить. Первыми вышли студенты, вывалились на площади возбуждённой необузданной толпой. Вспыхнули мгновенно, как если бы кто-то опрометчиво бросил спичку в сухую траву. Первый толчок часто дают именно студенты. У них всё ещё горят сердца, и пока ещё нечего терять. Нет этого страха потери, страха за близких и какую-никакую стабильность, которыми насквозь пропитаны взрослые. Они не жили в «хуже» и уверены, что именно им удастся сделать лучше. Правительство пыталось задавить протесты в зачатке, но они разрастались слишком стремительно. Из каждого телевизора, радио, НовоИ-бук и НовоИ-Shorts сыпались фотографии, цифры, документы, которые невозможно было проигнорировать. НовоИ-камеры больше не распознавали лица и не передавали информацию. Толпы на площадях множились, им становилось тесно и они бурным, мощным речным потоком, прорывалась уже просто на улицы. Правительство, полностью потерявшее контроль над НовоИ, пыталось распространять листовки, в которых призывало остановиться, объявляло мятежников проспонсированными из-за границы предателями и террористами. Это и стало ключевой ошибкой. Подмена понятий больше не работала, как и сокрытие правды. Людей, державших теперь в собственных руках свидетельства пыток, зверств, манипуляций нельзя было называть тем же термином, которым пытались их запугать до. С этой фатальной ошибкой словно лопнул какой-то невидимый, но очень плотный пузырь, и всё стало предрешено. Позже Ибо наблюдал, как большая часть тех, кто ещё недавно упивался властью, лоббировал тотальный контроль и чипирование, теперь клялись, что делали это не по своей воле. Несколько даже уверяли, что тайно являлись членами сопротивления. Как ни странно, у Ибо больше понимания вызывали те, кто остался при своих убеждениях, кто шёл с гордо поднятой головой и упрямо повторял, что всё, что происходило, делалось с одной единственной целью — обеспечить безопасность нации. Необъяснимо, но к ним Ибо даже испытывал что-то вроде жалости. Высшего Руководителя нашли мертвым в укреплённом, как бомбоубежище, подвале собственного дома. Позже экспертиза показала, что причиной смерти стал сердечный приступ. Лю Тао попала под суд, на котором заявила, что была лишь безвольным хлыстом в руках мужа и била того, на кого поднимал руку Высший Руководитель. Ибо поставил стакан с едва отпитым коньяком на бамбуковую подставку и взглянул на небольшую полукруглую сцену. Высокий, элегантный, с красивой гордой осанкой мужчина в чёрном костюме прошёл по деревянному покрытию пола к роялю. Он сел за него почти спиной к посетителям, так что Ибо мог видеть только собранные в маленький хвост волосы. Снова отрастил. В груди тонко и надрывно потянуло, а всё вокруг вдруг словно размыло и потеряло очертания: и залитый тусклым светом зал, и многоярусные, стилизованные под подсвечники люстры, и опьяневший у барной стойки Ван Чуаньцзюнь. Осталось лишь самое главное. Сяо Чжань. Только он. До дрожи, до покалывания в пальцах и нестерпимой болезненной жажды захотелось сорваться с места, добежать до сцены, прижать к себе крепко-крепко. Зарыться носом в собранные волосы, вдыхая их почти забытый аромат. Коснуться открытой тонкой шеи, провести подушечками пальцев, едва ощутимо, наблюдая, как поднимаются от мурашек мелкие волоски. Поцеловать каждый выступающий позвонок. Ибо усилием воли заставил себя остаться на месте, снова потянулся за коньяком, но лишь крепко сжал в руках стакан. Они не виделись больше полутора лет, с того самого момента, как Ибо выбежал из самолёта, ещё не зная, что не успеет вернуться. И сейчас это казалось призрачным, слишком хрупким. Просто ещё одним из снов, которые он видел за всё это время тысячу раз. Снов, казавшихся такими осязаемыми и разбивашихся на сотни болезненных осколков реальности, стоило открыть глаза. Сяо Чжань опустил пальцы на клавиши, рождая первые аккорды, и по залу заскользил мягкий, чистый, как луч света сквозь витражное окно голос.

Как поймать радугу?

Как обнять летний ветер?

Звёзды на небе смеются над людьми на земле.

Ибо прикрыл глаза, пытаясь обуздать вулкан, разгорающийся внутри, унять глупое, преданное одному единственному человеку сердце. Под веками выплыли очертания заброшенной церкви и старое пыльное пианино. Там, где впервые. Где навсегда. Словно тонкой невидимой нитью привязал к себе, не отпуская ни через время, ни через расстояние. Ибо сам отчаянно цеплялся за эту нить, боясь что она может разорваться, оставляя его одного.

Я никогда не знаю меры.

Если я полюблю твою улыбку,

Как её удержать? Как сделать своей?

Если твоё счастье не ради меня, то

Может, настоящая любовь — это уметь отпустить?

Сяо Чжань всегда первым прерывал звонок, первым прощался. Ибо ещё какое-то время сидел с телефоном в руках после, сам не понимая зачем, просто смотря на потухший чёрный экран. Просто боясь отпустить.

Когда подул ветер, и воздушный змей взлетел в небо,

Я молился за тебя, благословлял тебя, но не мог сдержать слёз.

Когда твой силуэт наконец растворился в толпе людей,

Я понял, что самое больное — это улыбаться сквозь слёзы

Сяо Чжань встал из-за рояля, коротко поклонился немногочисленным посетителям. Посмотрел прямо в глаза, чуть улыбнулся дрогнувшим уголком губ, будто сдерживая. Он спустился со сцены и пошёл прямо к барной стойке. — Кажется, наш друг не дождался нас и перебрал, — сказал насмешливо. Ван Чуаньцзюнь лежал головой на глянцевой каменной столешнице, бормоча что-то себе под нос, и бармен сочувствующе похлопал его по плечу, помог подняться, сказал, что на воздухе станет легче. — Несомненно, — подтвердил Сяо Чжань и перекинул руку Ван Чуаньцзюня себе через плечо. — Мы проследим, чтобы с ним всё было в порядке. Расплатившись за недопитый коньяк, Ибо вышел следом. Ван Чуаньцзюнь полулежал на бордюре в узком проулке, с закрытыми глазами, балансируя где-то на границе яви и сна. Ибо вытащил из его кармана поддельные документы, по которым он последние месяцы скрывался в этой стране. Выбор именно на неё пал не случайно. Одно из немногих государств, оставшихся лояльным, не осудившим на официальном уровне их прежнее правительство и не связанное договором об экстрадиции. Даже если бы Ван Чуаньцзюнь раскрыл свою личность, выцарапать его отсюда официальным путём было бы невозможно. Ибо вложил ему в карман документы на имя Гао Чжэна — инженера, прилетевшего сюда в отпуск. Неделю назад Сяо Чжань влез в систему местной больницы и внёс в неё пациента, попавшего в автомобильную аварию и сильно пострадавшего в ней. В базу дорожной полиции записал инцидент, в котором, Гао Чжэн, неосторожный турист, отвлекшись на навигатор, влетел в дерево. Подделал все нужные документы для транспортировки домой. Заказал билеты. Ибо вздрогнул, увидев взгляд, которым Сяо Чжань испепелял Ван Чуаньцзюня. Он стоял прямо напротив него, на расстоянии шага, до побелевших костяшек сжимал руки в кулаки. Ван Чуаньцзюнь, тяжело дыша, поднял голову, кое-как сел, опираясь о бордюр теперь только рукой, и в его взгляде мелькнуло осознание. — Тварь, — прохрипел и схватился за виски, сжимая их. — Чем ты меня опоил? Недобитый щенок. Нужно было выпотрошить тебя, как твоих родителей. Сяо Чжань кинулся на него, выхватывая из-за пояса пистолет, направляя дуло прямо в голову, но Ибо успел перехватить его руку. — Не надо, он не стоит того, чтобы становиться из-за него убийцей. Ибо подошёл ближе, поднёс к шее Ван Чуаньцзюня шприц и посмотрел на Сяо Чжаня. Тот медленно опустил пистолет, и под кожу плавно вошла игла с транквилизатором. — Спасибо, — Сяо Чжань сделал шаг назад, теперь смотря на оружие в своей руке, как на ядовитую змею. — Спасибо, — повторил уже тише. За спиной затормозила машина для транспортировки пациентов, и из неё вышли два переодетых в санитара агента. Они переложили бессознательного Ван Чуаньцзюня на носилки. — Сяо Чжань, что-то не так? — спросил Ибо, когда машина уехала в сторону аэропорта. — Не знаю, — он пожал плечами и скривился. — Я думал, что когда поставлю финальную точку, то испытаю радость, облегчение, возможно какую-то эйфорию. Но я ничего подобного не ощущаю. — Сяо Чжань как-то горько усмехнулся, и от этого больно сжало сердце. — Внутри будто пустота. Это довольно глупо. Я столько лет жил одной единственной целью, не было ничего больше, только она. И теперь... Как будто я не знаю, как жить. Не умею, понимаешь? Я словно... Думаю: и что теперь? Просто... — Давай заведём кота. Ибо внутренне замер, переставая даже дышать. — Чего? — Сяо Чжань поднял непонимающий взгляд. — Кота. Назовём его каким-нибудь дурацким именем и накупим кучу игрушек. Ибо говорил спокойно и уверенно, но на самом деле ощущал себя на краю пропасти. Нужно быть идиотом, чтоб не понять смысла, вкладываемого в это предложение. Сяо Чжань идиотом не был. Поэтому если он сейчас… Если он только не… — Манчкина, — уверенно ответил Сяо Чжань и наконец искренне широко улыбнулся. — Я хочу девочку манчкина с короткими лапками. ******** Эпилог Тан Шихао поднимался по склону, царапая острыми камнями ступни ног. Почему не надел обувь, он сам уже не знал. Сейчас было очень больно. Но, наверное, это хорошая боль? Очищающая? Тан Шихао не знал, а человека, способного объяснить ему это, рядом больше не было. Полы его красного ханьфу разлетались от сильных порывов ветра. Так же, как и волосы. Они струились по плечам, развевались словно живые. Ван Чуаньцзюнь любил его волосы и любил когда Тан Шихао убирал их, оголяя спину для ударов. Покорно, безропотно. А теперь Тан Шихао остался один. Сверху открылся вид на ржавый закат. Голые холмы залило его светом, вот-вот готовым исчезнуть, погружая мир в темноту. Тан Шихао не любил цвет заходящего солнца, он напоминал языки огня. Жаль, что нет дождя. Сун Цзиян протянул руку ладонью вверх. Она не намокла. Очень жаль. Дождь дарит возможность прикоснуться к небу. Тан Шихао закрыл глаза, вспоминая карающую плеть Ван Чуаньцзюня, свою боль и кровь. Они помогали ему, направляли. Без этого человека он бы пропал. Сун Цзиян вспомнил улыбку и взгляд Сяо Чжаня. От них всегда становилось тепло и легко. На кого же так смотрят? Почему он никак не может вспомнить? Почему Ван Чуаньцзюнь смотрел по-другому? Тан Шихао снял с запястья белую ленту и повязал её на глаза. «Закрой глаза, Тан Шихао. Они напоминают мне Сун Цзияна». Тан Шихао шагнул вперёд. Красное ханьфу взмыло над пропастью, окрашенное ржавым пламенем заката. ******* — Тебе не кажется, что ходить по кладбищам и смотреть чужие видео — это немного жутковато? — Лю Чан поморщился, ступая между надгробий. Дэн Эньси вздернула подбородок и уверенно обогнала его. — Тебя никто не заставлял идти со мной. Зачем пошёл, если не хотел? — Затем, — насупился Лю Чан, хватая за руку, чтоб не поскользнулась на влажной земле. — Вырастешь — поймёшь. Дэн Эньси понимала. Он с первого класса за ней увивался, учебники таскал и с уроками помогал. Просто ей очень нравилось его дразнить. И по кладбищам ходить тоже нравилось. Считывать qr-коды и заглядывать в жизни ушедших людей. Как будто так появлялась связь между поколениями. Её бабушка тоже перед смертью выбрала видео и попросила загрузить именно его. На нём она готовила баоцзы, а дедушка ей помогал. Дэн Эньси каждый раз плакала, навещая их могилу и открывая это видео. — Твоя мама подписала в конце концов уже разрешение на школьную поездку? — Лю Чан своим вопросом вырвал её из собственных мыслей. — Подписала, но чтобы уговорить её ушло ужасно много времени и столько же нервов, — Дэн Эньси тяжело вздохнула. Её мать до сих пор делила страны на дружественные и нет, как тогда, в младшей школе, когда помогала ей с контурными картами. — А как мне понять какие дружественные, а какие нет? — Мала ещё, чтоб понимать. За тебя уже давно всё поняли, твоё дело выучить и контрольную хорошо написать. Ориентируйся по значкам. — Указательный палец уверенно ткнул в центр одной из стран. Для её матери карта мира так и осталась раскрашенной в чёрно-белые цвета, и, наверное, ничего уже не изменить. Обсуждать это не хотелось, да Лю Чан и так всё знал. — Пришли, — она остановилась у могилы человека, чья личность до сих пор вызывала споры в общественности: знал или не знал, помогал или не помогал. Журналисты наперебой рассказывали свои версии, спорили фактами и фейками. Всё это Дэн Эньси не интересовало. Её пленила его трагическая история любви. Поднеся телефон к надгробию, она считала qr-код и включила видео. На экране появилось голубое небо, крик чаек и голоса на заднем фоне. — Артур! — Аа? — Саранхэ. ******* Ло Юньси втянул аромат горячего крепкого кофе и откусил кусочек свежей, еще горячей, булочки. Широкий навес и обильная растительность вокруг укрывали от жары. В это время года солнце здесь начинало палить с самого утра и не отпускало из своего горячего плена до самой ночи. Слух приятно ласкал умиротворяющий шум воды из речки, протекающей прямо рядом с кафе. На самом деле Ло Юньси трусливо сбежал сюда с утра пораньше, оставив на прикроватной тумбочке маленькую чёрную коробочку с обручальным кольцом внутри. Они с Бай Лу не виделись много лет, но когда встретились, не стали задавать вопросов. Просто начали с новой точки отсчёта, радуясь тому, что сейчас оба свободны. А всё, что было до — не так уж и важно. И вот сегодня, пока она спала, Ло Юньси положил рядом кольцо и спустился вниз, в это кафе, где они обычно вместе завтракали. Ему самому было смешно, учитывая его биографию, всё то, что он проходил с холодным разумом и спокойно бьющимся сердцем. А вот предложение, смотря глаза в глаза, сделать испугался. Он открыл ноутбук, достал из кармана зажигалку, которую на днях нашёл в почтовом ящике. Усмехнулся. Почему всегда зажигалка? Вставил в USB-порт. Глаза разбежались от количества кодов. — Мда, Сяо Чжань, пожалуй ты не такой уж и говнюк, — он усмехнулся. Вспомнилось, как сводило зубы от злости, из-за того, что работа многих лет свелась к нулю. Как уже на земле Сяо Чжаня вежливо попросили проследовать за встречающими их людьми, как допрашивали, и как в итоге, не добившись ничего, ему предоставили убежище. Как руки чесались его прибить и сказать, что так и было. Не убил. А потом ещё и в обход собственного начальства, через Ян Хаоюя, помог связаться с Ибо. Вот нахрена б оно ему надо? Ло Юньси почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Поднял глаза. Бай Лу стояла под цветочной аркой, насмешливо смотря прямо на него. Безумно красивая. Наверное, самая красивая из всех женщин, которых он когда-либо встречал. Добрая, весёлая, очень проницательная. Ло Юньси был абсолютно, безнадежно влюблён в неё. А сейчас с замиранием сердца ждал её ответа. Вот сейчас подойдёт, скажет, что ей очень жаль и разобьёт его сердце на миллиарды осколков. Бай Лу засмеялась, с легким укором покачав головой, а потом подняла руку, показывя кольцо на безымянном пальце. Кажется, это был самый счастливый момент в его жизни. Ло Юньси ещё раз взглянул на флешку в виде зажигалки, уверенно вытащил её и выбросил прямо в реку. Пошло оно всё, подумал, вставая, чтобы уже наконец обнять свою будущую жену. ******* Люк Паро, а для всей округи просто дядюшка Люк, сидел за прилавком и перебирал старые украшения в обувной коробке. Потускневшие кольца, потемневшие оправы серёг, на одной из брошей не хватало камушка. Всё это принесла сегодня утром мадам Дюпонтель, получившая такое «богатство» в наследство от родителей. Большой ценности украшения не представляли. Место им было, скорее, на блошином рынке, чем в антикварном магазине, но мадам отдала их почти даром, так что грех жаловаться. Медный колокольчик на двери зазвенел, отвлекая от рассматривания то ли узора, то ли гравировки на серебряном кольце. Дядюшка Люк поднял взгляд поверх круглых очков. На пороге стояла молодая девушка в элегантном жёлтом платье. Очень хрупкая, будто маленькая фарфоровая статуэтка. Почему-то представилось, как она держит в руках китайский бумажный зонтик, это, несомненно, добавило бы очарования. Девушка поправила волосы, и взяв за руку мальчика, вошедшего вместе с ней, прошла к прилавку. — Мисье Паро — она приветливо улыбнулась. — Я звонила вчера на счёт пластинки Charles Aznavour «une vie d’amour». — Мадемуазель Жэнь Минь, конечно-конечно, я вас жду, — дядюшка Люк достал из-под прилавка виниловую пластинку и положил перед покупательницей. Она аккуратно, словно бесценную драгоценность, взяла её в руки, провела тонкими пальцами по буквам названия. — Очень радует, что всё ещё есть люди, способные ценить прекрасное. Мои внуки слушают только какой-то ор из наушников. Дядюшка Люк упаковал пластинку и протянул чек. — Ну а вы, молодой человек, — он обратился к мальчику, всё это время с любопытством разглядывающему витрины вокруг. — Что вам больше всего понравилось в моём магазине? Ребёнок обворожительно улыбнулся и беззастенчиво ткнул пальцем в хрустальную вазу с леденцами. — Это. Дядюшка Люк не смог сдержать смех. Совершенно очаровательный малыш. Улыбка ангельская, а вот взгляд чуть исподлобья, с поволокой. Как будто маленький волчонок. — Отличный выбор, — сказал он и протянул леденец на палочке. — А как зовут юного сладкоежку? — Артур, месье, — уверенно, с нотками гордости в голосе ответил ребёнок. — О, в честь легендарного героя? — дядюшка Люк подмигнул мальчику. Мадемуазель Жэнь Минь ласково провела рукой по голове сына, приглаживая волосы: — Да. В честь героя. ******* Маленький самолёт, рассчитанный всего на двух человек, плавно взмыл в небо, устремляясь к облакам. Ибо всё ещё не привык к полётам, чувствовал себя неуверенно вдали от земли, не имея возможности ничего контролировать, но Сяо Чжань обожал летать, а Ибо обожал Сяо Чжаня. Обожал с каждым днём всё сильнее. Каждую линию его лица, изгиб тела и каждую чёрточку характера, даже самую вредную. Любил его и его любовь к себе с того самого дня, как услышал эти слова впервые. Совершенно неожиданно, просто в один из выходных дней, когда они сидели на полу и лениво играли со своим котёнком. Сяо Чжань вдруг повернулся и сказал, что любит, делая Ибо этими словами абсолютно, безгранично счастливым. Поначалу казалось, что никогда не получится оправиться от того, что было. События прошлого продолжат тянуть их к себе, днями всплывая в мыслях и разговорах, а ночью в кошмарах. Но они справились, смогли оставить тьму позади, крепко держась друг за друга. Ибо повернул голову к Сяо Чжаню. Тот смотрел перед собой на пушистые облака, голубое небо и улыбался. — Вспомнил что-то забавное? — Не-а, — Сяо Чжань помотал головой и улыбнулся ещё шире. — Просто знаешь, Бо-ди, я вдруг понял, что по-настоящему счастлив.