Помощницы

      Фасад стерло в пыль меньше чем за минуту двадцатью четырьмя тяжелыми крупнокалиберными пулеметами, осталась лишь голая толща брони. Эдриан всё делал с размахом. Одним его скромным взводом можно было выкосить полк, но вся щедрость генерала досталась этой ночью лишь Мелу. Пули рвали металл с такой скоростью и мощью, что если бы Эдриан не намеревался вырезать к чертям эти стены, то они бы просто расплавились от адского давления и раскалившихся температур. Нескончаемые децибелы грохочущих очередей пронизывали всю материю, до которой могли дотянуться. У Мела до боли заложило уши. Он прижался затылком к стене и попробовал заткнуть их руками. Серена смотрела на Мела. Мел смотрел на багровый неон потолочной подсветки. Красным здесь подсвечивали живых, синий полагался мертвым — такова была инженерная логика, отягощенная художественными притязаниями, но так как никто не мог предположить, что в недра Алого сада сможет проникнуть хоть что-то мало-мальски шевелящееся, то и полюбоваться получившимся наркопритоном возможности до сего дня еще не представилось. Мел оценил иронию. Ирония теперь подстерегала его всюду и сплошь, жизнь принялась насмехаться над ним с такой завидной регулярностью, что если бы он верил в судьбу, то и впрямь бы решил, что на него навели какую-то издевательскую порчу. Это он потом уверовал, и уверовал хорошенечко, честно, и масштаб этой иронии открылся ему во всей своей непомерной величине и тяжести. Тогда же, в те предрассветные минуты он находился в самом преддверии своей же нареченной судьбы, и увертюру к ней исполняли грандиозные аккорды из всех орудий второго генерала. Показалось, что звук и вибрация стали медленно смещаться, концентрироваться в одной точке. Вспышка тишины. Мел сглотнул, избегая внимательных глаз Серены, положил автомат на колени, а в следующий миг тысячи пуль хлынули в ослабленный нескончаемыми снарядами кусок.       У него вспотели ладони. Бежать нижними ходами было как-то совсем уж нелепо. Эдриан рано или поздно достал бы его откуда угодно, он бы и собственными руками пропахал весь Алый сад, коли бы потребовалось. Мел прекрасно знал, на что способно упрямство этого энкера. Фергарн добивался всего и всегда, а чего добиться не мог, то горело в огне его ракет. «Мужественно встретить врага. Мужественно сражаться. Мужественно сдохнуть. Серена смотрит. Она проверяет мою мужественность. Что это слово вообще означает?! Не бояться?! Но я не боюсь! Это нервно, но не страшно. Страх — это другое». Гул вдруг осекся, провалился в первое продранное отверстие внешней стены. Броня сдавалась. Фергарн знал, что если приложить всю тяжесть своей непомерной воли, то лягут любые стены, тем более что эти возводили его же конструкторы. Очереди с нарастающей скоростью уплощались, обретая металлический, режущий отзвук. «Еще секунд двадцать, а потом у меня останется только эта стена», — Мел вытер рукавом лоб, воздух прокалился градусов до пятидесяти. В носу стоял запах сварки, кондиционеры вырубило еще за первые пару минут. «Можно было просто открыть ему дверь, отчего я вообще разыгрываю перед ним эту попытку сопротивления, оттягиваю неминуемое? Кокетливая дань этикету бойни? Ну, что же, уважил дорогого гостя, уважил». Внутрь дома плашмя грохнулся прямоугольник вырезанной стены. Всё замерло. В голове остался глухой, натянутый звон, сквозь который он наметанным ухом прекрасно различал приближающийся, скрипящий на мраморе топот, кажется, дюжины пар берцев. Как же он ненавидел всё это.

***

      Гораздо проще Мелу было бы перечислить те немногие вещи, которые несколько подслащивали унылую пилюлю его армейской доли и, в частности, скоротечного генеральства. Во-первых, Мелу шла генеральская форма. Любивший хорошо выглядеть и не любивший прикладывать к этому никаких усилий, он по достоинству оценил удобство и щегольство своего мундира. Во-вторых, собственный линкор, здесь без комментариев, это, черт возьми, собственный парящий линкор! В-третьих, оружие. Мел любил оружие, любил стрелять, и без лишней скромности отметим, что делал он это прекрасно. Пожалуй, на этом выгоды заканчивались. Было ещё огромное генеральское жалование и статус, но к жалованию он до сего дня ни разу и не притронулся, оно так и хламилось и скапливалось от года к году на служебном счету, да и хватило бы месячной выплаты этой ему разве что на пару недель при условии добросовестной экономии. Статус же не давал ничего вовсе, а скорее приносил одни неудобства. Женщин у него не прибавилось, что было и вовсе жирным плюсом, иные дни ему приходилось проявлять столько преданного трудолюбия на этом поприще и перевыполнять план так рьяно, что к воскресенью он становился совершенно измотан и мог лежать пластом ещё сутки. В этой точке и начиналось плавное перетекание из скудных радостей генеральства в непролазную заводь утомительной ненависти и скуки ко всем остальным обязанностям и долгу энкеровской элиты.       Самой безобидной тяготой он бы назвал варварский армейский режим с этими отвратительными ранними подъемами, когда в семь ты уже должен чихвостить своих полковников на утреннем отчете. Армейский распорядок энкеров не менялся тысячелетиями, принять его он так и не смог без скрежета зубов, а вкупе с его образом жизни эти ранние пробуждения становились для него настоящей каторгой, пока он не открыл для себя стимуляторы. В самый свой кошмарный год, который ему хотелось просто выскрести, выжечь, изничтожить из памяти навсегда, когда он перестал брезговать даже примитивными опиатами, день его начинался с баночки газировки без сахара и пары таблеток мета. Пять минут и в душ он уже залетал в прыжке молоденьким, резвым сайгаком.       Одна из задач генерала — поднимать боевой дух, и вот он уже красовался на зарядке плечом к плечу с рядовыми и сержантами. Солдаты сперва недоумевали и страшно конфузились: генерал и вдруг в полевой форме рядом скачет… Но Мел был так прост в обращении, так весел и добродушен, что не позже первой недели после своего назначения он был почти уже свой парень, все солдаты его обожали. Древние подполы и майоры сдержанно и покладисто скалились, силясь не размозжить этому удачливому сукиному сыну его смазливую рожу. После зарядки и очередного купания он надевал очки с небольшими, круглыми, розовыми стеклами. Жизнь под розовым фильтром — она упрощалась до вершины, до хрустального острия сказки. Он безобразно богат и восхитительно молод, вундеркинд, получивший генерала, едва ему перевалило за тридцать. Все женщины его боготворят, они ползают у его красивых сапог с позолоченной пяткой, всё чарующе просто, всё непереносимо сладко, впереди бесконечность, он бессмертен, он бог. Он стоит на мостике, солнце переливается на его свежих волосах и золотых душках, перед ним внизу выстроились по струнке триста тысяч энкеров: «Могли бы, конечно, и поаплодировать…», — но овации шли в комплекте только с выходными, а там ожидала другая шеренга с чудными, гладкими ножками, только длинными, обязательно длинными, никаких коротких и толстых брёвен. «А она? Где же она? А не пойти ли ей к черту? Приползет, сука, как и остальные. Девки и золото имеют свойство не заканчиваться, но сейчас только девять утра, сейчас по распорядку, увы, не девки, а дьявольский завтрак».       Завтрак с личным составом в офицерской корабельной столовой — отдельная пытка. Полковник Холлингборн, старая хитрая падла, узнав, что новым генералом назначили не его, а этого наглого молокососа, лишь изящно откланялся после построения во дворце, длинно и сладко осклабившись Мелу, выказывая долг субординации и величайшее пренебрежение. С ним-то было как раз легче всего, оставалось лишь запастись заранее парой-тройкой язвительных, не в меру уничижительных ответных острот и авторитет на день удержан. Холлингборн хоть и не упускал ни единой лазейки как-нибудь, хоть издали Мела уязвить, но делал это с высочайшей осмотрительностью и степень допустимого знал более чем. Другое дело — молодой де Ворен. Любимчик старого генерала, зрелый (лет ему было не сильно за двести), честолюбивый, кроткий с начальством и строгий с солдатами, история их отношений с Мелом началась в то летнее утро, когда Мела, двадцатидвухлетнего лейтенанта, распределили в шестую армию под прямое командование полковника Холлингборна на генеральский линкор.       Ещё до обеда два хорошеньких капитана, до того дня смотревшие полковнику Лорану де Ворену в тонкий, надменный рот, бросили одного в кабинете с кипой макулатуры, чтобы поглядеть на новую звезду, но было поздно и неудобно, Мела облепила вся скромная женская половина полка вредного Холлингборна. Переполох случился неслыханный: свежее, иссиня-черноволосое, феноменально обаятельное развлечение. За один только месяц службы (увольнения мы даже не считаем) Мел перепробовал весь женский состав своего полка. В пору своей энергичной молодости он ещё не избегал угощаться дважды одним блюдом. Неделек через пяток усердная дегустация на своем пастбище Мелу приелась окончательно, было необходимо разведать новые земли. Де Ворен унюхал неладное в своем полку с проворностью и чутьем бигля. Он своими глазами видел чуть ли не стайки своих самых красивых и перспективных рядовых, которые крались после отбоя в противоположный конец корабля. «Дерзость неслыханная, возмутительная и преступная!» — брызгал слюной де Ворен, уверяя сердитого Холлингборна, которого то и дело отрывали в то утро от любимого кофе со сливками, что лейтенант Вальдена должен быть с позором и треском исключен из королевской армии. «Так не он же таскается и нарушает устав, а к нему. Его-то за что? За морду его сахарную? Хе-хей, полковник, это в тебе молодое мужское самолюбие взыграло. Будь я в твоем возрасте, я бы, вероятно, и сам оскорбился и взревновал, но старость даёт свободу и чистый взгляд, близорукий, правда», — с аппетитом хлюпая из чашечки, ухмылялся старый полковник. «Палкой щенка на плацу высечь!», — взревел разъяренный де Ворен. «Ну, так возьми и высеки. Короля только позвать не забудь», — с удовольствием наблюдая, как у Лорана перекосило лицо, Холлингборн хлюпнул с особенной сладостью.       Шестая армия традиционно не занимала ни один из секторов, она находилась в постоянном движении, день и ночь патрулируя все нейтральные территории. Флот шестой армии был самый многочисленный и затратный, одних только линкоров, не считая генеральского, самого большого и мощного, насчитывалось здесь больше десятка, на каждое направление. Больше года де Ворен стерег свои угодья и следил в оба за неизменно удачливым лейтенантом, которого никак не удавалось прищучить и призвать к ответу. Мел со сказочной ловкостью избегал ловушки и каверзы, которые мстительный де Ворен периодически изобретал и пытался провернуть за старческой спиной Холлингборна, чтобы «пресечь наглого сопляка». Холлингборн, лукавый и вспыльчивый, был поначалу к Мелу весьма равнодушен, а когда ему удалось с тем перекинуться парой безобидных, вежливых и крайне учтивых со стороны лейтенанта острот, он и вовсе проникся к Мелу крепкой симпатией. Мелеагр Вальдена, несмотря на всю свою легкомысленную славу, был отличным примером «настоящего энкера». Он был умен, весел, красив, находчив, перспективен и богат, и Чарлтон Холлингборн гордился собой, когда меньше чем за год сам присвоил Мелу следующее звание. За званием шло перераспределение Мела на другой корабль, правда, поменьше, к полковнику Ашвику на его собственный эсминец, зато служба у Мела была уже серьезная, он был не просто офицером, а ещё и в должности тактического помощника. Прощание со своим полком вышло чрезвычайно теплое и дружественное, старик Холлингборн даже пустил крохотную, сдержанную слезу (для пущего умиления) и по-отечески охлопал Мела за плечи. Отправив старшего лейтенанта Вальдена в добрый путь, Холлингборн не без облегчения вернулся к своему десятилетиями выстроенному графику, где с появлением Мела образовалось ещё и раздражающее, вездесущее сопение де Ворена над вялым, морщинистым ухом, который как с цепи сорвался и докучал старику своим злым бурчанием и придирками, озлабливая самого Холлингборна, так легко выходившего из себя.              Исчезновение Мела из поля зрения злопамятного де Ворена хоть усмирило и сгладило его уязвленное эго, но что-то темное, неспокойное затаилось в расчетливом уме честолюбивого полковника. Он будто знал и ждал, что линии их жизни снова неминуемо пересекутся. И не зря. Судьба была насмешлива и упряма, а нейтральная зона оказалась в облипку. Мел тогда уже ходил на собственном эсминце и ещё привыкал к новому званию, когда лёжа на своей не сильно удобной полковничьей койке ему прилетело возбужденное сообщение от Уэксли: ca$$h_machine: Он тебе хер ещё не отстрелил? ca$$h_machine: ??? SweetBabyNoSugar: на месте. Более чем. SweetBabyNoSugar: а кто покушается? ca$$h_machine: Бро ca$$h_machine: это очень хреново, бро ca$$h_machine: зачем ты выебал тёлку де Ворена? SweetBabyNoSugar: ? SweetBabyNoSugar: стоп SweetBabyNoSugar: откуда у этого мудака телка? SweetBabyNoSugar: чушь какая ca$$h_machine: бро ca$$h_machine: дело херово. Там типа невеста ca$$h_machine: была ca$$h_machine: ахахаха ca$$h_machine: это оч смешно и оч тупо. И опасно. Типа помолвку расторгли и всё такое. Мне кажется, он тебя точно теперь вздернет. Там невеста ещё была выгодная зверски, голда из трусиков вываливается SweetBabyNoSugar: во-первых, силенок не хватит. Во-вторых, с чего ты решил, что я ебал его телку? Я в глаза не видел, что там за невеста ca$$h_machine: *в приложении фото* SweetBabyNoSugar: да ладно SweetBabyNoSugar: это не может быть его телка SweetBabyNoSugar: только если это переодетый мужик SweetBabyNoSugar: нет. слишком симпатичная для переодетого мужика SweetBabyNoSugar: я первый раз ее вижу ca$$h_machine: бро ca$$h_machine: она сказала прям накануне, что мутит с другим мужиком ca$$h_machine: де ворену в смысле сказала ca$$h_machine: за день до помолвки ca$$h_machine: а нашептали, что типа с тобой, типа видели. Она вроде отрицает. В общем ор и грязюка SweetBabyNoSugar: я же говорю. Я первый раз ее вижу SweetBabyNoSugar: а фоток сзади нет? ca$$h_machine: броооо ca$$h_machine: это не шутки SweetBabyNoSugar: какие шутки ca$$h_machine: ахаха ca$$h_machine: а что ты будешь делать теперь? SweetBabyNoSugar: теперь точно надо выебать эту телку ca$$h_machine: ахаха ахаха бро ca$$h_machine: я беспокоюсь за тебя, бро SweetBabyNoSugar: спите спокойно, достопочтенный коммандер, вам нужно быть полным сил и для наших субботних салонов ca$$h_machine: раз уж вы настаиваете, полковник. Не могу пренебрегать вашей уверенностью и правотой 🥂       Что сталось с невестой де Ворена, был ли Мел действительно причастен к разорению молодого гнезда осталось подернуто тайной. Хоть почерк и угадывался, но Мел был совершенно искренен, когда говорил, что видел ее впервые. Впрочем, выстройся перед ним десяток его последних подружек, он бы лишь из вежливости и приличия сделал вид, что помнит хотя бы пару. Плохая память на лица бодро шла с ним по жизни. Мел ещё с полчаса после переписки не мог уснуть, перебирая в голове места, где бы он мог теоретически соблазнить чужую жену, да так увлекся фантазиями, что сам уверовал в истинность обвинения, даже выдумал обстановку и день коварного прелюбодеяния, и до того ему стало смешно и злорадно, что он нечаянно хрюкнул, отчего его совсем разобрало хохотом, и так он заелозил на койке, что в итоге свалился на пол.       Шли недели и месяцы, но сулившая расплата за надругательство над святостью брака всё никак полковника Вальдена не настигала. Мел забыл об инциденте дня через два и вспоминал об этом лишь в те мгновения, когда где-то мелькало упоминание о рогатом сослуживце. Что было странно — де Ворен никаких действий не предпринимал. Вообще куда-то исчез, затаился. Мел поначалу смеялся над ним, мол, какой жалкий слабак, пусть ничего и не доказано, но разве же можно так унизиться, чтобы не прикончить ублюдка, который чуть ли не алтаре имеет твою невесту на твоих же глазах? Чем больше Мел об этом рассуждал, чем больше глумился и насмешничал, тем большее черной, глубинной злобы и ненависти в нем производилось. Неизбежные аналогии, проклятая, вертлявая логика бежала впереди его желания и воли. Он запретил себе о де Ворене вспоминать. Несколько лет они не сталкивались даже на генеральском линкоре, но изобретательный фатум не дремал, Мел стал генералом шестой армии. Генеральский линкор перешёл к нему, а вместе с ним по наследству Холлингборн и де Ворен, которые по мановению ока оказались в его прямом подчинении. Выпавшую в ожесточении челюсть Холлингборна Мел лицезрел сам ещё во время церемонии присвоения ему верховного звания. Деда помощницы едва выходили, он лежал с грелкой на голове четверо суток, потом, правда, взял себя в руки, тихо скрипя вставными зубами и извилинами: «Я старого генерала пережил, и этого маленького везучего говнюка тоже переживу… Ничего-ничего, мы ещё поглядим…». С Холлингборном всё оказалось более чем предсказуемо, а вот де Ворен вопреки всем ожиданиям Мела остался служить на линкоре. Он не потребовал ни перевода, ни собственной отставки, казалось, он вообще не выражал никакого отношения к очередному вторжению Мела в его жизнь. Лицо его было непроницаемо и холодно, единственное, что указывало на какую-то смутную эмоцию — это взгляд. Со вступлением Мела в новую должность де Ворен взял привычку глядеть на Мела в упор. На отчётах, за едой, в переговорках де Ворен всегда был предельно молчалив, отвечал лишь после прямого вопроса генерала, сам никогда не заговаривал, но и откровенного презрения не выказывал, только смотрел. Прямо на Мела. Мелу стоило большого напряжения воли выдерживать этот взгляд. Все видели, что де Ворен смотрел, все видели, как он смотрел и все наблюдали, как новый генерал, который был старше разве что рядовых и сержантов, справится с этим вызовом.       Высший офицерский состав любого генеральского линкора представлял собой цветник, напичканный честолюбием, высокомерием и перманентной жаждой власти до того благоухающий, что далеко не всякий отважный, амбициозный энкер мог выдержать этот градус. Найти какого-нибудь повешенного на своем же ремне коммандера средней руки или застрелившегося в собственной кровати полковника было делом, конечно, не будничным, но разочек в пятилетку на линкорах обязательно вспыхивал синий сигнал. Тревожный стон сирены Thirel-Necrion7 (внутреннее вторжение некроса на языке мира N) означал, что экипаж должен принять полную боевую готовность и не покидать своих мест, пока не произойдет зачистка. Офицеры утомленно закатывали глаза и разбредались по каютам. Ещё на корабле мертвяков не хватало. В то время, когда солдаты бежали ликвидировать ещё тепленького неприятеля, старшие чины презрительно перехмыкивались — какая убогая, недостойная энкера смерть. Разбушевавшийся труп не удостаивался даже утилизатора, останки просто скидывали в ближайшую нейтральную зону, там он кое-как и дотлевал до синих углей.       Мел и его тогдашний приятель, молодой коммандер Теодор Уэксли однажды сами стали свидетелями, как один юный лейтенант случайно, но в высшей степени раболепно примкнувший к их очередному загулу, пустил себе пулю в висок с восходом солнца при всех девках, шлюхах и помощницах, забрызгав и Мела и Уэксли бестолковыми своими мозгами. А Уэксли все-таки шепнул лейтенанту заблаговременно, что лучше бы тому не ввязываться в эти гулянки, но лейтенант был предан господину Вальдена со всей неизбывной страстью юношеского сердца. Лейтенант служил на его эсминце, его завораживал блеск, доблесть и находчивый, острый ум своего молодого полковника. А сколько непревзойденных красавиц всегда толпилось вокруг него! Он даже уши себе проколол, в тех же местах. Они так и не успели зажить. Зато он успел на своей слабой шкуре узнать, что же из себя представлял этот знаменитый «гарем» золотого принца, как язвительно называли эти бескрайние полчища разномастных баб, стягивавшиеся вокруг оного. Лейтенант просто не ожидал, что предположение Уэксли о том, что ночью ожидается где-то под сотню — это действительно подразумевало сотню настоящих, живых женщин, а не какое-то образное выражение для красного словца.       Их было трое, девушки были неотразимы. Лейтенант в жизни своей не видел столько доступной красоты. Ну, как доступной… Он поверить не мог, что Мел тратил такие объемы золота буквально. Если поначалу у него захватывало дух от этого пронзительного зрелища, то когда дело дошло до него, словно грозная туча в середине душного, раскаленного дня, острое, неотвратимое ощущение конца медленно подкатило к горлу.       Энкеры, люди, все вперемешку, Мелу давно разницы не было, он перестал спрашивать даже имена. Причем лейтенант не мог взять в толк, что конкретно тот покупает, что могло столько стоить? Что помощница, что подружка, что банальная, пусть и самая дорогая проститутка — там можно было и в полкило отлично уложиться прямо на троих. За что именно он платил такие огромные деньги? Для красоты? Фанфаронства? Деньги до того непомерные, что это и не выглядело красиво с непривычки, это выглядело пугающе. А почему энкеры тоже здесь были? Даже если бы это всё были помощницы — полковник Вальдена был, кажется, моложе самого лейтенанта, он пока и сам по себе не старел. Или это проститутки? Да за Мелом издревле женщины массово бегали абсолютно бесплатно… Лейтенант не мог найти ответы на свои вопросы, а Мел был не в меру весел и прекрасно шутил, но что-то неестественное то и дело привлекало взгляд лейтенанта. Он и раньше отмечал, что его полковник, каким бы весёлым и благодушным не выглядел, ничего через себя не пропускал, казалось, он очень общителен, но дружбы ни с кем особенно не водил. Это только усиливало восхищение лейтенанта: до чего независимый, самодостаточный энкер! Мел поймал на себе чужой взгляд. Нужны были ещё таблетки, да и справиться без мета хотя бы с парой десятков облепивших его женщин за одну ночь было, по меньшей мере, подвигом. Для подвигов требуется герой, а Мел давно находил в себе разве что второстепенных персонажей. После подобных марафонов он обычно худел минимум на пару килограмм, его потрясающе выносливый организм претерпевал за ночь такие перегрузки, что будь у энкеров космические шаттлы, Мела можно было бы запускать в космос.       Уэксли поглядывал на лейтенанта время от времени. Никто не обращал на того внимания, звездой здесь был Мел, всё приходило в движение только рядом с ним, рядом с его золотом. Пробки шампанского взрывались раз в пару минут, лейтенант прилично напился, стал смелее. Взял двух красоток под руки, девушки залились таким чудным, заразительным смехом, что он не сразу и понял, что смеялись они над ним. Они кричали что-то про выкуп, лейтенант смеялся со всеми: какой ещё выкуп? Дамы хотели, чтобы он символически выкупил их у Мела, и если «Мел-сладенький» оставлял минимум сто килограмм за ночь, то уж с простого неказистого лейтенанта требовалось хотя бы десяточку-то внести депозитом.       Десять килограмм золота — приличное месячное жалование среднего офицера. Такие деньги платили только в королевской армии. Зачисление на королевскую службу означало не только престиж, это открывало тебе практически все двери мира N: статус, золото, уважение и возможность, хоть и призрачную, получить верховное звание генерала. Попасть в королевскую армию было непросто, даже если ты из провинции Элери. Взнос только для поступления в Академию составлял десять тонн полнотельными слитками. В провинциях же попроще золото для поступления детей могли собирать целыми кланами сотни лет и то не факт, что юного провинциала бы кто-то зачислил. Если ты хотел в королевскую армию — ты должен быть лучшим из лучших. Твоя родословная должна говорить за тебя, твои капиталы должны идти впереди тебя самого. Дети из обычных провинций мира N попадали в Академию нечасто, куда легче было пойти простым новобранцем и попробовать дослужиться до офицерского звания. Уэксли, семья которого жила на окраине Элери, отлично знал, что такое спустить десять килограмм чистого золота за одну ночь — золота, которого у тебя не было. Он предчувствовал с самого начала, что ночь эта закончится плохо. Приятели, в виде таких как Мел, таких как он сам, были крайне опасным окружением. Когда Уэксли и Мел сошлись на последнем курсе академии, Тео имел жажду сорить деньгами и неосторожность занять у Мела пятьсот килограмм. Уэксли знал, что для Мела что пятьсот, что пять килограмм — разницы никакой. Мел отнёсся к этому так, как если бы Уэксли попросил у него пакет молока: мало ли, закончилась наличная мелочь. Он вспомнил о долге только в тот момент, когда Уэксли через два месяца (строго, как и обещал) деньги вернул. Уэксли же помнил до сих пор, как стыдно, как больно и унизительно ему было умолять своего отца (не особенно преуспевающего банкира) продать долю акций семейного дела, чтобы вовремя вернуть долг. Опозориться перед фамилией Вальдена означало опозориться на всю провинцию Элери. Если бы хоть один энкер в академии прознал, что Теодор Уэксли до того нищ, что не может вернуть жалкие пятьсот килограмм и до сих пор попрошайничает у родителей, то самым безобидным было бы общее глумливое забвение, в лучшем случае ему бы позволили доучиться, дорожка же в высший офицерский состав была заказана. Видя в ту ночь робкую, неуклюжую браваду лейтенанта, Тео видел себя в свою лихую юность, но если у него был тыл в виде фамилии и какого-никакого дохода от родительских предприятий, то у лейтенанта был голый оклад и долги одинокой матери, которая положила всю жизнь на то, чтобы дать своему мальчику надежду на достойное будущее. Уэксли давно уяснил, что пытаться пускать золотую пыль в глаза и конкурировать с Мелом — дело опасное и заведомо проигранное. Иллюзия запредельной вседозволенности и роскоши очень проворно овладевала разумом, когда ты коротал с господином Вальдена излишне веселые вечера. Ты мгновенно начинал в эту иллюзию верить, в свою причастность к ней, к этой высшей форме блаженства и доступности всего на свете, всё было не просто легко, всё становилось элементарно. Сто килограмм превращались в детский куличик из песка, и одно из главных очарований Мела заключалось в том, что он искренне эти куличики не считал. Ты ему верил не только потому, что это было до дрожи сладко, ты ему верил, потому что это была чистая, восхитительная реальность. Только это была его реальность. Оказаться в ней было апогеем самых тщеславных, вольных чаяний, которая в считанные минуты могла перекрутить тебя в фарш, оставив без сотен лет накоплений всего твоего жалкого рода.       К трем часам лейтенант был уже должен «выкуп» в пятьдесят килограмм. Мел был занят особенно настойчивыми девицами и даже не расслышал очередную честную энкеровскую клятву лейтенанта, что он с ним расплатиться к вечеру следующего дня. Женщины, сходу распознав лёгкую добычу, стали дразнить мягкого, неискушенного мальчика. Уэксли не выдержал и схватил того за локоть, уводя в сторонку. На вопрос, где он собирается наскрести столько золота, лейтенант лишь продолжил мямлить о том, что он все рассчитал, всё отлично, денег полно. Ударить в грязь лицом перед старшими по званию, признаться, что расплатиться с Мелом ему не получится и за десяток лет (жалования едва хватало на то, чтобы отправлять матери золото, которое она бережно складывала и в нужный день рано утром относила в счёт долга, о том, чтобы спускать золото на женщин речи не шло ещё бы лет двести), так унизиться перед красавицами, лишить себя их ласк, их внимания и восхищения? Нет, он решил, что лучше пустит себе пулю в лоб на рассвете, чем остановится. А сейчас пожить, хоть бы раз, хоть бы часок…       В семь долг возрос до ста двадцати. Сумма для младшего офицера немыслимая. Его и казнить за такое могли. Не отдавать долг было серьезным преступлением в мире N. Если долг оказывался слишком велик для заемщика, то истец мог обратиться к Собранию и потребовать справедливого наказания и хоть какой-то уплаты. Позор такого масштаба лейтенант не мог пережить даже в мыслях своих. Вызовут мать… она уже и так заложила всё, вплоть до последнего сарая. Обрекать ее ещё на один круг мучений, всеобщее забвение, полное лишение хоть какого-то положения? Он поднялся на крышу огромного пентхауса, приобретенного Уэксли для осуществления регулярного досуга на границе западного сектора, поближе к той части нейтральной зоны, где они с Мелом несли службу. Ни единого облачка. Солнце слепило красные, пьяные глаза лейтенанта. За ним никто не пошел. Звук выстрела тоже остался без внимания. Визг поднялся только тогда, когда в бассейн, выходивший прямо на улицу, начала стекать с крыши длинная красная струйка.       Уэксли обречённо прикрыл ладонью глаза. Мел утомленно запил ещё горсть таблеток. Утомление сняло как рукой. Через несколько минут смятения и переполоха девушки стали возбуждённо выражать разумное беспокойство по поводу трупа на крыше. Вероятность обнаружить за завтраком свеженького некроса возрастала с каждой секундой. Тео, ободренный своими пилюлями, расхаживал павлином в роскошном парчовом халате у рубиновой воды и уверял барышень, что коммандеру Уэксли и полковнику Вальдена не составит никакого труда уложить голыми руками хоть бы и армию мертвечины. Девушки необычайно оживились. Близость опасности подстегивала их самые алчные и жестокие закоулки сердец. Они придумали задание золотому принцу. Все поднялись на крышу, сонная недоумевающая прислуга бегала с бутылками свежего шампанского вверх-вниз по лестнице. Мелу завязали глаза черной атласной лентой, оставив на нем только штаны и пистолет с одним магазином синих патронов. Лейтенант некрасиво свисал дырявой головой с бетонного парапета девяностоэтажного небоскреба. Девушки под руку привели уступчивого, веселого Мелеагра к центру вертолетной площадки, оставив его гладкое, горяченькое туловище на растерзание светилу и почти уже пришедшему в должную кондицию некросу.       Остаться с бешеным покойником один на один, да ещё и с завязанными глазами было не тем, чем бы Мел предпочел заниматься утром погожего воскресного дня, но раз девочки решили проверить его на деле, кто он был таким, чтобы отказать дамам в занимательном развлечении? Зрители столпились позади, их хохочущие, жестокие голоса скандировали имя Мела. Уэксли потягивал из трубочки джин с тоником, ухмылялся и гладил худенькую талию грудастой блондинки. Ветер свистел у Мела в ушах, но он прекрасно различал до тошноты знакомую возню и похрустывание трупных хрящей.       Сила ожившего мертвеца была слабо сопоставима с силой даже самого тренированного и опытного энкера. Немногие могли в одиночку уничтожить врага голыми руками. Обычно некросы нападали стаей. В рукопашную же, без оружия противостоять своре яростных, безмозглых зомби практически всегда равнялось собственной смерти. Мелу давненько не приходилось выступать против них одному. Это было забавно. Вообще, многие вещи были забавны и увлекательны, когда тебя разгоняли стимуляторы. Будь он трезвым, он бы, конечно, все равно согласился, но был бы куда более осмотрителен, а тогда он не хотел сразу приступать пальбе, лучше него в шестой армии никто не стрелял, а девочки хотели шоу. Бывший лейтенант прилично раззадорился, вывалил огромный, распухший язык и пускал кровавые слюни, пытаясь принять хоть какое-то устойчивое положение. Мел был уверен, что смотрится исчерпывающе, это стоило того, чтобы остаться одному полуголым напротив злобной, сопящей зверюги. Мясо засуетилось, очевидно, учуяв живых. Мел низко опустил голову, стараясь улавливать малейший шорох, малейшую вибрацию.       «Грубая сила против грубой силы. Ладно. Они хотят этого. Я должен их развлекать, доставлять наслаждение. Примитивная жестокость, и чем больше, тем лучше. Красивые женщины могут быть честными. Только уродина и извращенка будет искренне пищать про ум и добродетель, черта с два. Брехня собачья. Чем здоровее женщина, красивее и честнее, тем яростнее и безжалостнее ее потребности и удовольствия. Ни один нормальный, разумный мужчина с полной искренностью не жаждет на пустом месте крови и тотального истребления, мы тут женщинам не чета. Это, очевидно, биологическое. Нам и так неплохо, у нас есть физическое превосходство, мы можем уважать чужое, можем и отнять, но сила балансирует силу. Когда силы нет, это побуждает жажду тотальной власти. Женщина физически слаба, она боится, она должна передать свои гены, и это даёт ей неиссякаемую энергию для изобретательности. Я не что иное, как орудие для достижения ее целей. Цели эти непомерно жадные и нетерпимые. Женщина хочет потреблять всё, владеть всем и не делиться. Ей должно принадлежать всё вокруг и никакого уважения к чужому. Ничего она не уважает. Она боится и примиряется, исхитряется в силу банальной физической уязвимости, но если бы женщины могли господствовать, приобрели бы это физическое превосходство, вопреки всеобщему смехотворному заблуждению они бы отнюдь не создали альтруистический парадиз. Они бы создали кровавый ад и бесконечно рвали свои куски, вспарывая друг другу кишки. Баланс и добродетели придумали мужчины. Это нас интересуют все эти благородные, тупые идеалы. Женщины тихо смеются над нами и нашими идеалами, совершенно, впрочем, справедливо. Нас же самих в итоге от добродетели и воротит этой унылой, клонит в сон, и они нам подыгрывают, мы сильнее, нам нужно смотреть в рот и согласно кивать. Но едва у женщины появляется хотя бы один рычаг давления, она превращается в одну огромную, ненасытную пасть, и вот уже ты пляшешь под ее дудку. За моей спиной их где-то девяносто штук. Я не могу им сопротивляться, я полностью в их власти. Они дают мне всё и отнимают всё одновременно. Самые низменные, самые простые и прямые жажды завладевают всем моим существом, удовольствие до того пронзительное и прямое, что все эти хитроумные, тонкие эстетства кажутся каким-то лепетом дебильного младенца на фоне этой животной агонии. Я торчу на крыше небоскреба как полоумный клоун без футболки им на потеху, и я не готов променять это ни на какие возвышенные удовольствия, принципы и идеалы. Я не…».       Мысль прервал толчок в грудь такой силы, что Мел чудом остался на ногах. Нет, для пистолета всё ещё рано. Зрелище обязано было состояться, поэтому он, вопреки здравому смыслу, не уклонился от следующей атаки, хоть и отлично слышал приближающийся хрип. Он сам врезался в плечо бывшего лейтенанта, задумывая его свалить. Небольшое преимущество в весе дало ему фору, лейтенант, во-первых, был тощеват, во-вторых, истек в бассейн литра на четыре. Но некрос уже хорошенечко пробудился в молодой мертвечине и принялся извиваться и щёлкать зубами, больно укусив Мела за бицепс. Разодрал руку, прихватив клочок бронзовой кожи. Мел зашипел от боли и бешенства: «Уродливая падаль, ты должен мне сотню! Я тебе башку собственными руками оторву». Левой, полностью боеспособной рукой он тут же схватил недавнего сослуживца за шею и наотмашь, со всей своей оставшейся силой швырнул на бетонный пол. Правой же схватил пистолет и чуть ли не автоматической очередью начал палить тому прямо в голову. Отпустив шею притихшего лейтенанта, Мел к изумлённому восторгу публики не остановил пальбу. Уэксли окликнул его, чтобы тот поймал свеженький магазин. Мел обещал голову оторвать. Сказано — сделано. Выпустив все пули в трупную глотку, хорошенечко передробив тому позвоночник и связки, он прижал бедолагу коленом к бетону и, до боли стиснув зубы, отодрал расхлябанную шею от туловища.       Мел стянул повязку с лица. Глаза с непривычки пронзила острая боль, он ослеп от яркости света, оглох от аплодисментов и восторженных воплей. Оторванная голова лейтенанта болталась у его колен, он держал ее за волосы и часто дышал, поднять трофей выше не было сил. Руки были в крови до плеч. Он весь был перепачкан кровавыми ошметками. От лица парня осталась лишь нижняя челюсть, висевшая на остатках сухожилий. Мела повело в сторону, Уэксли тут же подхватил его сбоку, деловито задрав подбородок: «Да-да, это мой бро. И вообще-то, детки, это я его всему научил». Зрительницы пришли в неукротимый экстаз. Оторванная голова возбуждала куда больше и слаще, чем тонна золотых слитков. На нем повисло девки четыре, а пальцы уже начали тихо дрожать от интоксикации. Следовало знать меру, пора было сворачивать их пикничок на свежем воздухе и сменить амфетаминовую группу на бензодиазепиновую. Уэксли вдруг удивлённо заглянул Мелу под растрепанную челку: «А что у тебя с глазами, бро? Ты стал носить линзы?». Мел растерянно пожал усталыми плечами, не понимая, о чем он вообще говорил. «Выглядят как-то странно, бро. Светло-голубые? Ты что, голубь?». Мел совершенно скривился: какие нахрен линзы, что он несёт?       Действие веществ почти ушло, он ничего не ел со вчерашнего дня и едва ноги волок, а ещё помощниц тащить, у него не было сил даже мычать. Остаток воскресенья следовало провести в постели и исключительно одному. На трезвую голову, после того, как Мел чуть ли не до блевоты наугощался, у него бы даже от безмолвной, покорной резиновой женщины пошли мурашки по всему телу, не то что от настоящей.       Каюта. Дверь на кодовый замок. Нитразепам, сразу десятку, чтобы убиться наверняка, затормозить мет и заснуть. Через шесть часов посреди ночи пробуждение. Подъем только в пять, ещё два часа. Сна ни в одном глазу. Газировка всегда на столике, ещё таблетку под язык. Тихо. Мысли в кучу, глаза в потолок. Транквилизатор глушит добротно. Ужас, отчаяние под контролем, но медленная тревога копошится, проедает мозги. Схватил коннектор, положил коннектор, схватил коннектор. Ещё таблетку. Полегче. Открыл переписку, вспотел. Последнее сообщение — ее, с вопросительным знаком. Он ей не ответил, молчал демонстративно, жестоко, упрямо. Она тоже молчала теперь. Тридцать шестой день молчания. Ничего, это ничего, их максимум был в сто шестьдесят четыре дня, это даже не треть, это не страшно… Те сто шестьдесят четыре дня обошлись ему, во-первых, в половину золотого хранилища (вторую половину просто не успели перевезти), которую она отвергла с выражением пренебрежительного недоумения на лице, во-вторых, он так обожрался тогда колесами, что черт его знает, как его вообще откачали. «А она? Где же она? У нее ночь? Спит? Одна? С кем? Ты знаешь, с кем». Заскрипели зубы, холодный пот и, кажется, закровоточила свежая язва, но почему-то физиология Мела была такова, что язвы у него открывались не только в желудке, а по всей площади живучего организма. Набивал сообщения, стирал, до подъёма оставался час. Нужно было придумать, как бы дать о себе знать, как привлечь внимание, как выудить ответ. «Очередной выкуп? Она уже и не благодарит, просто молча забирает и складывает в сейфе. Хотя бы ещё забирает… Нет, нет. Лучше ползать. Да, это ещё так не приелось. В этом есть новизна. Ползать и роптать. Да. Отлично. Нужно протянуть до пятницы, а вечером сразу домой…».       Подъем утра понедельника. Круг замыкался. Три дня под метом, три под транквилизаторами. И так годами. В ванну он полз, спотыкаясь. Никаких пробежек с солдатами, хоть бы помыться суметь. «А мне только тридцать семь, господи, тридцать семь, а сколько я еще проживу? А если под тысячу? Ещё девятьсот шестьдесят три ебаных года… Одного и того же… Из года в год, изо дня в день… Я что, в аду? Да лучше, и правда, пулю в лоб, или самому в нейтральную зону выкинуться… Ай, ай, ай! Холодная! Ненавижу холодную воду! Ещё этот завтрак ебучий, де Ворен, уебище, чтоб ты сдох. Может, застрелить его первым? Он ходит за мной по пятам. Он хочет, чтобы я боялся, чтобы я всегда ждал, чтобы у меня началась паранойя… Девятьсот шестьдесят три года…».       

***

      Да, ровно двенадцать пар берцев. Мел всегда отлично считал. От входа до его укрытия было секунд пять перебежкой. Снял автомат с предохранителя, палец на спуск. «Эдриана среди них нет. Не дурак. Мясо и дам пропускают вперёд». Подсветка неожиданно стала темнеть, стены тяжело загудели. Алый сад был нафарширован оружием так, что никто бы не удивился, если бы и шиповник начал отстреливаться. Стены поместья были укомплектованы не только броней, периметры всех помещений каждые три метра имели внутреннюю нишу с выдвижными пулеметами. Энкеры знали толк в надёжном строительстве. Механизм этот в действие ещё не приводили, но отработал он безукоризненно: несколько мгновений и холл поместья охватил непередаваемый грохот и огонь. Солдаты превратились в тартар раньше, чем сообразили, что происходит. Зайти в дом было легче, чем из него выбраться. Чуть больше минуты и огонь остановился. Мел не двигался с места, прижавшись спиной и затылком к стене, принуждая остатки слуха искать признаки выживших. Идеальную тишину нарушал лишь звон внутреннего уха и приближающийся, до нелепого легкомысленный голос второго генерала: — А как же ты пойдешь по этому болоту? А как же туфельки? Нет, это не дело! Остаётся только один вариант. Ты прыгаешь ко мне на ручки, Скарлетт, и я героически и бескорыстно — я здесь хочу подчеркнуть, потому что я буду требовать последующих преференций — спасаю твои волшебные ножки и остаток преступного свидания. Я дело говорю. Давайте, полковник, прыгайте сюда, прямо на меня, смелее. — Эдриан торжественно расставил руки, загораживая Скарлетт проход. Она ловко проскользнула под мышкой у генерала внутрь дома, вынуждая того разыгрывать вновь облапошенного простачка. — Ты сегодня необычайно довольный и как будто бы даже добрее, — обходя кровавые ручьи на полу, Скарлетт внимательно поглядывала на Эдриана. — Что стряслось? Фергарн лишь многозначительно хмыкнул, но улыбку сдерживать не стал. — Не отстану. Он вдруг поравнялся с ней и посмотрел прямо в глаза. Лицо его сияло такой искренней радостью, какую она в нем и предположить бы никогда не сумела. — Я нашел его, Скарлетт. Весь его вид выражал необыкновенное, какое-то нетерпеливое веселье. Он будто светился, даже золотые каффы в волосах ему подыгрывали и с упоением мерцали. Она нахмурилась, ещё не понимая, о чем он вел речь. — Этрэллор, моя Кармелита. Гектары и горы. — Нашел?! Эдриан! Нашел! Сколько лет! Но где же? Поверить не могу! — возбуждённым шепотом восклицала она, но вдруг их отвлекло рваное, булькающее дыхание где-то у щиколоток. Эдриан подошёл ближе к источнику и пнул его ботинком, чтобы придать останкам своего бывшего офицера подобающее, лицевое положение: — Я же предупреждал, сержант, самая тупая из смертей. Не. Отдыхай. До помощи не дотянешь, а мне тут ещё буйной дохлятины не хватало. У меня синенькие как раз, не обессудь. Пять пуль подряд четко между глаз. Изо рта и глазниц солдата устремился вверх тонкий, синеватый дымок. Эдриан отпустил спусковой крючок. На предохранитель никогда не ставил. Если Эдриан брал в руки оружие — оно стреляло, никакого праздного тунеядства. — Смотри, Скарлетт, какой недурный шелковый коврик под сержантом. Лису придется теперь оккупировать прачечную. Мел, может, уже покажешься? Где же твои манеры? — лицо Эдриана приобрело свой типичный оскал, он смотрел на стену перед собой, зная наверняка, где искать беглеца. Скарлет тоже сняла свой автомат с предохранителя, она ждала приказов своего генерала. За столько лет службы она считывала по одному взмаху бледных, длинных ресниц Фергарна любое его намерение. Эдриан выжидал. Скарлетт не знала, чем это всё закончится. Был только приказ Мела найти, а дальше — на генеральское усмотрение. В мире N не было ни судов, как таковых, ни судей, ни тюрем. Были только Парламент и Собрание. Генерал — высшая форма судебной власти. Он выносил окончательный приговор и исполнял его. Если генерал принимал решение убить виновного — он убивал, даже если виновный — это такой же генерал, как и он сам. Решил, что виновен — убей. Если, конечно, сможешь.       У энкеров устроено всё было просто. Если ты нарушал закон, ты либо возмещал ущерб золотом (что было хуже любой тюрьмы, ибо выставленная сумма обрекала тебя и весь твой опозоренный род на тысячелетнюю каторгу в надежде достигнуть этой назначенной цены за преступление), либо тебя убивали. Зачастую особенно злостный преступник не добирался и до Собрания, его сразу пристреливали, чтобы не утомлять генералов и короля, который мог наложить вето на решение генералов. На Собрание же попадали случаи, как правило, спорные, неоднозначные, либо до того вопиющие, что требовался консилиум. С самого рождения маленький энкер имел три настольные книги: логика, математика и право. Если ты попадал в Академию, то здесь ты начинал штудировать ещё и философию с литературой. Стать хотя бы полковником было невозможно, если ты набирал меньше девяносто девяти баллов из ста по всем гуманитарным наукам. Начиная со звания полковника, энкер брал на себя бремя выносить и исполнять приговор. Помимо баснословного жалования энкер получал в королевской армии ещё и баснословный долг. И Мел только сейчас честно прочувствовал всеми своими клетками, как же сильно и долго он ненавидел всё это.       Нужно было скорее закончить эту прелюдию. Приклад — удобно в плечо. Мел не очень себе представлял, для чего ему отстреливаться от Эдриана, это были лишь автоматические, десятилетиями выработанные движения. Вероятно, если бы Мел вышел из своего укрытия и не нашел бы на лице второго генерала этого его обыкновенного, глумливого, злорадного выражения, то в следующую секунду небо обрушилось бы им на головы и вселенная сжалась в точку, но Эдриан отважно и непрерывно сохранял постоянство сущего. — И чё ты его на меня направил? — сморщив свой прямой, красивый нос, Эдриан аж руками развел. — Ты же никогда в жизни не осмелишься меня пристрелить. А стоило бы. Стоило бы хотя бы потренироваться, малыш.       Две пули в окружении опалового огня. Этот энкер вселял в любого страх, но это в тех смельчаков, которые вообще решались поглядеть Фергарну прямо в глаза. Если бы Мел не знал его с детства, сложно ответить, смог бы он направить на него автомат. А ведь когда-то Эдриан сам и научил Мела стрелять.