Помощницы

— Давно не виделись, Скарлетт. Классные туфли, — удерживая на прицеле генерала, как можно более беззаботно произнес Мел, чтобы хоть немного потянуть время. — Я первый это сказал! — тут же вклинился Эдриан. — Я тоже рада тебя видеть, — не успев Мелу и подмигнуть, Скарлетт услышала предсказуемое сопение под боком: — Ты ничего не понимаешь в туфлях. — Я отлично понимаю в туфлях, — хладнокровно оспорил Мел. — Я понимаю больше. — Как бы ни так. — Всё, что вы оба понимаете в туфлях — это то, что в них ноги длиннее, — утомленно остановила волнующую полемику Скарлетт. — И задница смотрится отлично, — со знанием дела присовокупил Фергарн. — Вот тут не поспоришь, — почтительно согласился Мел. — Надо прописать в уставе, чтобы женщинам, поступающим ко мне на службу, запретили носить эту дурацкую обувь без каблука. Напомни мне заняться этим, моя Кармелита. — И сразу, чтобы выдавали с шестом в комплекте, да, генерал? — Как, как в тебе умещается столько красоты, таланта и гения? — нежно похлопав глазами, Фергарн тут же перевел их на Мела, — малыш, почему Скарлетт одна на шпильках может зачистить сектор, а целый генерал шестой армии в бытность свою организмом, наделённым только одной x-хромосомой, публично навалил в рейтузы, ещё и умудрился сбежать, штанишки обосранные придерживая? — Ты приволок сюда свою наглую рожу, чтобы меня отчитать? — Ты же знаешь, это не мои методы.       Светлые, родниковой чистоты глаза смотрели опаснее и жарче, чем дула его пулеметов. И главное свойство этих удивительных глаз заключалось в их выражении — эти глаза не выражали ничего. Ни страха, ни злости, ты никак не считаешь, что у него на уме. Пустые и прозрачные. Это были глаза животного. Всё равно, что смотреть в глаза бешеной собаке: авось — гавкнет, авось — глотку перегрызет. Все, кто сталкивался с Фергарном не для праздной шутки, сразу же понимали, что вся его легкомысленная манера, кривляния и фарс — это деланная, нарочитая роль. Затейливая маска из фальшивого равнодушия разлеталась в щепки в одно мгновение, стоило лишь Эдриану захотеть добиться желаемого. Раньше Мел восхищался им: за смелость, выходившую за рамки любого здравомыслия. За волю, которая прогнула даже тысячелетние уставы мира N. За силу, благодаря которой он не нуждался даже в друзьях. Если философия энкеров могла выразиться в живом существе, то Эдриан Фергарн был этой воплощенной идеей о совершенстве, и все его ненавидели за это совершенство. Ненавидели и боялись. А где страх, там рядом всегда бежит уважение и страсть. Тех энкеров, которых он оставлял равнодушными, было по пальцам пересчитать. Одним своим именем он вызывал чесотку. У него не было ни авторитетов, ни богов. Зато у него было столько золота, что им можно было вымостить дно парочке океанов, а те, что остались — испепелили бы его ракеты. Деньги и оружие — хуже и представить ничего нельзя. Он обладал самой чудовищной по силе властью. Если бы он один решил встать против всего мира N — им бы пришлось бросить все силы, чтобы дать ему отпор.

***

      Первый раз Мел встретил второго генерала случайно. Мел ужасно хотел посмотреть на парламент. Он напросился с Люсьеном во дворец, у того была назначена встреча с Посредником, кажется, чуть ли не двоюродным дедом Люсьена, но Мел никогда не интересовался чужими родословными. Наказав десятилетнему, послушному Мелеагру дожидаться его в чудесной королевской оранжерее, они ненадолго расстались. Только Люсьен скрылся за цветущим рододендроном, Мел кинулся к залу Собрания. Темные коридоры, эхо отполированного ледяного камня, сводчатые потолки левого дворцового крыла — Мел был исполнен трепета и азарта. Он подкрался к Собранию настолько близко, насколько ему позволяла его молодая пылкость, отвага и снисходительность датчиков движения и камер, которыми был нашпигован каждый сантиметр. Спрятался в одной из стенных ниш, выглядывал из-за огромной колонны. Видно было отлично. Генералы ждали. Мел насчитал троих. Лично он знал только общую любимицу, генерала третьей армии южного сектора, очаровательную хохотушку, полную, статную, красивую Драгану Вулетич, которая каждый раз при случае тискала Мела за бархатные щёчки, умилялась и так и норовила зажать его между своих дородных, щедрых достоинств. Двух остальных он видел впервые. Генерал западного сектора — моложавый, умело подкрашенный Валентин Делайл больше всего заинтересовал маленького Мела. Личность это была гротескная и знаменитая, в первую очередь своими бесконечными диетами и необузданной пьянкой. Вечно худеющий Валентин сокрушался Драгане на тему своего недавнего пристрастия к соленьям. За солениями следовали полнившие дражайшую физиономию отеки, а уже за ними следовало пагубное пристрастие к диуретикам. Драгана, давно смирившаяся с чрезмерной аппетитностью своих форм, доверчиво, активно и искренне сочувствовала Делайлу. За противоположной стороной круглого стола злобно и шумно подремывал разваливающийся от старости Леопольд Финшетт, да так свистел ноздрями, что мешал Мелу основательно вникнуть в утверждения Драганы о полезности южной дыни в делах, относящихся к качественному опорожнению кишечника. Доисторический Финшетт казался банальным, раздражительным генералом тысячелетней закалки и непомерной скуки, но если бы Мел знал, что через двадцать пять лет он займет его место на генеральском линкоре, то, вероятно, проявил бы к сопящему больше любопытства. — Значит, это ты Мелеагр? Мел подпрыгнул на месте с перепугу и вжался худыми лопатками в каменную резьбу стены, его взяли с поличным. Рот Эдриана не улыбался, но все его лицо, осанка, дыхание выражало какое-то ребяческое озорство. Он отчего-то очень внимательно, очень подробно всматривался в испуганное личико Мела, который с первого взгляда понял, кто именно перед ним оказался. — Вы… Вы… Простите, сир. Господин Фергарн. Мы же, кажется, не знакомы. Вы меня знаете? — заворожено лепетал Мел, не имея никакой возможности опустить глаза, хоть и было ему до озноба и страшно, и стыдно. — Первый раз тебя вижу, — улыбки не последовало и теперь. — А. Нет. Запамятовал. Видел один раз в люльке.       Мел не находил, что отвечать, как отвечать. Он был очарован этим существом, он задыхался от благоговения. С самого раннего детства он слышал про генерала второй армии самые невероятные, едва ли не сказочные байки и мифы, Мел мечтал познакомиться с ним, хотя бы издалека поглядеть. И вот Эдриан стоял напротив. Настоящий. В парадной, замечательной генеральской форме. Такой молодой. Такой величественный и бесстрашный. Такой… Такой… Он тогда не мог и слов-то нужных подобрать к тем детским своим, первым впечатлениям, но после этой минутной встречи он понял, что он хочет быть таким же, как этот энкер. Если не таким — то и жить, в общем-то, смысла не имеет. — Эдриан, котик, явился! — хлопнув себя по ляжкам, заохала осчастливленная Драгана и было кинулась встречать запоздавшего генерала, но Фергарн сам пошел ей навстречу, чтобы не выдать маленького нарушителя. — Ты чё, похудел?! — пробежавшись полными возмущения и боли глазами по образцовому силуэту своего бывшего адъютанта, Валентин заскрипел зубами. — Да куда же ему худеть, Валечка, этот котик в самом сладком соку, — уже повиснув на плече неизменно и утрированно галантного Фергарна, щебетала и ластилась Драгана, никогда не оставлявшая надежду как-нибудь женить на себе холостого генерала, как и любого пригодного мужика, попадавшегося ей под умелую, хваткую руку. — Ах, котик, я тебе гостинцы из южного сектора привезла. Дыньки большие, сочные! А то ты совсем к нам дорогу забыл! — Твои большие дыньки можно и отведать, булочка моя. Соскучилась без меня? — подмигнул ей Эдриан. — А что сегодня за судилище по программе? Надеюсь, хотя бы с достойной поножовщиной? Если опять эти моральные дилеммы без огнестрела и кровяки, я официально заявляю, что больше вы мою жопу сюда не заманите. Ну, нет, булочка, ты чего скуксилась? Дынькам, я, разумеется, покорюсь. — А тебе-то какая разница? У тебя в итоге на всё — пуля между глаз, — ехидничал приободренный Валентин, удостоверившись, что похудения не стряслось. — И когда я был неправ? — усадив Драгану на ее место, Эдриан сел рядом и с поразительным изяществом закинул ноги на огромный парламентский стол. — Прав во всем, котик, — елейно и хитро чирикала Драгана. Фергарн ещё раз сладчайше ей подмигнул и прищелкнул языком. — По крайне мере, отлично разглаживает межбровку, — вытащив из здоровой, лакированной сумки золотую пудреницу, Валентин принялся по десятому кругу обслуживать пуховкой свой крупный, несуразный нос.       Теперь состав был почти полный. Двери Собрания под неустанное, хриплое сопение Финшетта начали медленно закрываться перед приходом короля, свиты и подсудимого. Эдриан явился, был по обыкновению своему энергичен и в прекрасном, коварном расположении духа, а это означало, что вот теперь-то и начнется настоящий цирк. Двери захлопнулись.       В следующий раз Мелу удалось увидеть Эдриана только через два года. Больше всего на свете Мел тогда захотел, чтобы у него появился такой наставник. Мелу было необходимо найти себе хоть какой-то ориентир в этом гнетущем, неотвратимом будущем. В его окружении было мало мужчин, которые могли стать ему старшими товарищами, он был пока ещё слишком маленький, а близкое окружение состояло в основном из учёных, унылых гувернеров. Старые же, именитые полковники, которых он мог иногда наблюдать, и прочие армейские чины не вселяли в него не то что энтузиазма, они наводили на него такую тоску, что в итоге накануне первых сборов он исполнился к грядущей своей судьбе, к армии, к долгу элери такого отвращения, что всю ночь перед отъездом горько оплакивал в своей большой, мягкой постели оставшиеся часы свободы. Кажется, тогда он и плакал последний раз.       Все эти линкоры, ракетный грохот, шеренги, устав, трупная вонь вперемешку с вонью раскаленных пуль и огня — всё это было так не похоже на него, так чуждо и тошно. Живой, умный, развитый маленький Мел никак не мог поверить, что всё, что ждёт его в этом мире, полном событий, приключений и возможностей (от которых у него хранилища ломились) — это борьба с какими-то бешеными, неистовыми зомби, а они даже толком не знали, что это за некросы такие, какого черта мертвые вообще поднимаются из-под земли.       До сих пор в мире N учёными выдвигались только зыбкие теории. Эксперименты, исследования не приносили ничего существенного, немудрено, что люди верили в Нергала. И как бы энкеры публично не отрицали, не потешались над людскими предрассудками и их наивным желанием объяснить всё трансцендентным началом, но вне общества и кулуаров нередко и сами энкеры ставили в ночном уединении свечи за своих детей и супругов, доблестно служивших в королевской армии. Сколько боязных, осторожных роптаний, молитв и подношений было принесено жестокому божеству даже в самых богатых, набитых золотом, броней и пулеметами поместий, что говорить о провинциях победнее и проще.       Мир людей опьянял разум, множил пустые мечты маленького Мела. Ему могло быть доступно всё, он мог бы стать в мире людей кем угодно: знаменитым актером, путешественником, режиссером, бойцом, гонщиком — но он ничего не мог, ему всё было запрещено. Вернее не запрещено. Это и вовсе не обсуждалось. В мире N считалось недопустимым моветоном, само собой разумеющимся моветоном подражать примитивному человеческому мироустройству. Только точные науки и философия. Официальным, легитимным богом мира N была математика. Развитие точных наук опережало человеческое на сотни лет, в итоге в человеческих мирах почти и не осталось институтов, способных конкурировать с технологиями мира N. Человечество покупало технологии и защиту, мир N получал золото, гегемонию и долгую жизнь. Что мир N не получал в полной мере — это искусство. Искусство неудержимо пленило энкеров. Но так быстро и мощно оно развивалось и видоизменялось в человеческом мире, что нерасторопные энкеры не поспевали за ним. Там, где у людей менялись поколения, энкер всё вынужден был переживать на единственной, долгоживущей шкуре. Там, где люди естественным образом прощались с прошлым, со смертью одного композитора или художника уходила целая эпоха и сразу же возникала новая, то у энкеров такой легкой возможности получить обновление просто не имелось. Хочешь идти в ногу с человеческим временем — меняйся, меняй привычки, меняй уклад, меняй мировоззрение. Одна школа моментально сменялась другой, за сто лет люди уходили от масляной живописи к голографическим инсталляциям, а энкеры, привыкшие посвящать изучению предмета основательные века, могли потратить пятьдесят лет только на то, чтобы качественно освоить лепку горшков. Энкеры виртуозно лепили глиняные горшки.       Но ни горшков, ни сонат, ни поделок из цветной бумаги и пластилина Мелу не доставалось, да и математику у него в итоге тоже отняли. А ведь он так любил ее, сколько таинственной, переливчатой красоты он в ней находил… Сначала, правда, он нашел ее в мисс Лимутини, особенно в ее гибких, властных пальцах, которые строго ходили по его кривоватым параболам и делали лёгкие, изящные правки. В памяти у него отпечатались ее прелестные, твердые ноготки, безупречной овальной узости, острые, с розоватым поддоном. Тело его ещё совсем детское имело разве что сероватый пушок на руках и реагировало в ту пору на красоту каким-то общим, равномерным, благоговейным жаром и тяготением. Прелесть этих породистых, длинных рук, а затем и шеи, и пламени суховатых волос освещала уютный, просторный кабинет, соседствовавший с его детской, куда мисс приходила каждое второе утро, чтобы преподать сообразительному, ласковому мальчику весь перечень математических дисциплин. Может быть, и не осталось бы в его сердце и уме никакой математики, не будь красота и изящество формул так тесно переплетены с красотой и изяществом Эльзы. Каждый раз она меняла прически и платья, и Мел замирал в восторженном оцеплении, разглядывая ее, видя будто впервые. Начало урока он начинал с констатации ее красоты, удивительно смело произнося признание вслух. Она беззлобно смеялась над его детской, невинной влюбленностью, тем более, что шло это только на пользу его успехам. Мел очень старался. Он обожал угождать, когда мисс Лимутини его хвалила и ласкала любимыми пальцами, почесывая, как потешного щенка за ухом и приглаживая чернильную шелковистость его чистенькой, красивой головы.       Военная тактика, огневая, топография и картография, баллистика, механика, рукопашный бой, навигация и мириады прочих отвратительных названий постепенно выжили любые радости жизни, которые Мелу ещё оставались доступны. Даже науке он посвятить себя в полной мере не мог. На первых курсах академии он ещё пробовал находить время между зубрежкой криптографии и побегов в Алый сад, где он с мазохистским постоянством ранился сам и её безжалостно ранил, мучился и мучил, неизменно отползая в свою нору разбитым, никчемным, виновным, истерзанным и самым несчастным существом во всех существующих и гипотетических мирах. Кое-как зализывал раны, врачуя их всевозможными припарками в виде карусели красавиц. И в этой крохотной щёлке свободного времени на оставшиеся свои крохотные радости и интересы он умудрился написать солидную работу над теорией предельной стабильности. В юношеском порыве воодушевления он хотел назвать ее «Эльза», а не кургузой, совершенно непоэтичной «Теорией замкнутых уравнений», потому что своим существованием и завершению труд был обязан мисс Лимутини (тогда уже миссис), которой он отправлял на анализ и редакцию каждую рожденную главку. Она, как и обычно, со смехом глупое название забраковала, но была предельно польщена и горда, что ее чутье ещё ни разу не подвело. С первого дня своей службы в семье Вальдена Эльза поняла, что маленький, прилежный Мелеагр обладает не только лучезарным обаянием, но и настоящими задатками талантливого математика. Представив свою работу широкой общественности, получив одобрительные отзывы даже от древних, чопорных и маститых теоретиков мира N, Мел окончательно осознал, что никакого смысла надеяться на избавление в науке нет. Строевой шаг в шесть утра выбивал из него любые порывы к познанию. Какой был смысл размышлять о бесконечности и сингулярностях, если всё упиралось в бойню с вонючей, яростной падалью и ракетными бомбардировками с вкраплениями здоровой, бодрой войны между живыми?       В конце солнечного февраля Мел поехал на свои первые армейские сборы. Его распределили в младший отряд. На тех ранних весенних учениях собрался весь цвет молодняка элери. По такому случаю одним мартовским утром их казармы почтил визитом сам второй генерал. Он искал себе нового адъютанта. Мел и мечтать не мог, что ему выпадет такой шанс. Он из кожи вон лез, но младшим было положено стоять в самой последней шеренге. Мел выглядывал, тянул шею. Эдриан был неизменен. Он стоял на плацу в окружении старых полковников и был похож на огненного бога в жарком пламени полуденного солнца. Мела тогда пронзило струнным звоном навылет. Какой-то выход все-таки был. Свет существовал. Он залпом, наспех впитывал каждое движение, пытался запомнить каждый миллиметр второго генерала. Девочки в отряде так затрепетали, когда Эдриан, вдруг, прошел между его младшей шеренгой и шеренгой с новобранцами постарше, что Мела чуть не снесло волнами этой сладостной, восхищённой дрожи, расходившейся по земле. Это был первый раз, когда Мел начал что-то серьезно по этому поводу соображать. У него брови взлетели к затылку от восхищения. «Если девочки не впадают перед одним моим взглядом в оцепенелый, звенящий экстаз, то зачем я тогда вообще существую? Но как же этому научиться?».       Эдриану отобрали лучших из лучших. Нужно было выбрать. Мел попал в четверку оставшихся только лишь потому, что он стрелял ловчее всех в своем отряде, мишеней было четыре на стрельбище, а Эдриан не переносил нечётные числа. Но шанса у Мела не было ни малейшего, он, правда, только потом об этом узнал, но уважение его к Эдриану и восторг прорвали стратосферную высь: Эдриан не брал адъютантов мужского пола. Никогда. Демонстративно. Но тогда ещё, незнаючи, он вылетал из полевых штанов, чтобы впечатлить своей торопливой стрельбой генерала. Следующая взяла автомат негласная фаворитка этого конкурса — восемнадцатилетняя красавица Скарлетт Моро, с блеском сдавшая в этом году вступительные экзамены в Академию. Мел тогда, пожалуй, был ещё ростом во всю длину ее стройной ноги. Ему было очень удобно наслаждаться видами сзади, но это пришло чуть позже. В тот полуденный час он готов был биться с ней насмерть, когда Эдриан с насмешливой брезгливостью поморщил нос, обращаясь к запыхавшемуся Мелу: — Ну, стреляешь, ты, скажем мягко, отвратительно. — А я? — неожиданно дерзко и смело Скарлетт ослепила Мела и генерала своей изумительной улыбкой и заявила всем о своем полном превосходстве. Все рты так и поразевали. Полковники не знали, что делать: конфузиться или швырнуть наглую выскочку сейчас же в казармы, чтобы полы надраивала во всем гарнизоне до следующего утра. Судорога тяжелейших сомнений пробежалась по лицам младших по званию, которые раболепно заглядывали Фергарну в рот, пытаясь вычислить его реакцию и предвосхитить генеральскую волю. — О, дорогая, я повержен не хуже мишеней! — совершенно не растерявшись, с какой-то нарочито скоморошной, фамильярной интонацией сразу же ответил Фергарн. Он терпеть не мог занудных, робких, покорных женщин. С первого взгляда на Скарлетт он понял, что они друг с другом сработаются. — Выберите меня, генерал. Я не подведу, — перехватив за спиной руки по-армейски, Скарлетт весело и прямо посмотрела тому в глаза, высоко подняв точеный подбородок. Эдриан ничего не ответил, но белоснежные зубы блеснули так остро, что никто уж не сомневался, что выбор сделан. Конкурс был окончен раньше, чем Эдриан проэкзаменовал оставшихся двух барышень. Но интереса они не представляли всё равно никакого, обе были удивительно некрасивы, а это в глазах Фергарна было уж совсем непростительно, даже хуже неумелой мальчишеской стрельбы. — А. Ты. Да-да, тот, кто отвратительно стреляет, — уже уходя, неожиданно обернулся он к Мелу. — Парень с фамилией Вальдена просто не имеет права так безобразно обращаться с оружием. Тем более — с моим. Зайдешь ко мне после обеда.       Так он и научил Мела стрелять. И её, кстати, тоже. И она так радовалась, когда Эдриан стал изредка навещать Алый сад. «Он так добр ко мне, Мел! Он сам предложил сходить на стрельбище, представляешь? Сам! Он и тебя позвал!» — восклицала она, разрумянившись от счастливого возбуждения. «Он добр со всеми красивыми девушками, вишенка», — устало откинул голову к небу Мел. «Равно как и ты», — насмешливо подчеркнула она. Он так извел себя утренней, рутинной своей ревностью, что сил ревновать ещё и к Эдриану у него просто не осталось. Да и смысла в этом было нисколько. Особенно тогда. На фоне величия и блеска второго генерала шестнадцатилетний Мел превращался во всё ещё маленькое, неумелое ничто.

***

      А теперь Мел снова стоял перед ним, но больше Эдриан не щадил его, как раньше. Он восставал перед ним в полную свою, монструозную величину. — У тебя только два варианта: либо ты застрелишь меня, либо пойдешь со мной. Пока я стою на ногах и дышу, ты никуда не денешься. На лице Скарлетт, сосредоточено контролировавшей ситуацию, не промелькнуло и тени растерянности, хоть реплика генерала и вызвала у нее сильное смятение. — Ну же, малыш, сделай это, — распахнув руки в разные стороны, Эдриан предоставил себя и свою глумливую ухмылочку на растерзание Мелу. Он, очевидно, выдумал какую-то очередную свою, эксцентричную забаву. — Почему я тебя не убью — ты знаешь. А знаешь, почему ты этого не сделаешь? — Откуда же столько самонадеянности? — хмыкнул Мел, глядя на него через прицел. Тот с красноречивым удивлением вскинул злые брови и тихо, глуховато засмеялся: — Давай не будем вилять жопами — ты просто обосрался от страха и ярости, когда увидел, как он вошёл в рой. Ведь отлично же видел, правда? Пока ты червем вертелся в своих сомнениях и кружевных подъюбниках, пока ты не мог решить, что же тебе предпринять: дать ещё миллиончику другому людишек передохнуть или всё-таки Еву найти, он решил это за тебя. И ты обделался. Не смог пережить его очередной триумф и своё традиционное фиаско. — Не думаю, что ты отдаешь себе отчет… — Твою мать, Мел, что это за страдания юного Мелеагра? — перебил его он. — Ты ещё застрелись в конце книги. Просто девица из благородного пансиона, а не генерал шестой армии. Правда, уже бывший, но это не зелёный свет на слюнки и сопли. — Ты не понимаешь. — О, ну как же, только малыш Мелеагр изведал сея глубины! — ерничал Эдриан. — Твоя смехотворная драма решается миллионом способов, и там нет ни одного, где нужно было уподобиться трусливому говноеду. Как ты вообще до этого додумался? — Ты ничего не знаешь. — Ты был на общей связи. А еще я знаю, что ты презрительно слаб, а меня тянет блевать, если бы не госпожа Скарлетт, да простит меня ее великодушное сердце, я бы с наслаждением опорожнился прямо на ваш отменный шелковый коврик. Кстати, король сказал по возможности погоны с тебя содрать, я не вижу погоны, — умело изобразив на лице потешное удивление, Эдриан продолжал делать вид, что высматривает затерявшиеся генеральские атрибуты. — Да уж запоздал. В ломбарде. Обменял на слюнки и сопли. Мел был готов поклясться, что если бы не весь вынужденный пафос этой довольно серьезной ситуации, который удерживал Эдриана хоть в каких-то сообразных рамках, он бы с удовольствием кубарем от хохота покатился.       Интонация его — всегда смеющаяся, именно что над тобой смеющаяся, не в общем, не радостная, надменная, уходящая под воду. Будто он одолжение делал, что позволял дышать рядом с собой, однако не спешил никогда прервать контакт, вообще никуда не спешил. Он будто всегда наблюдал, в ожидании. Мол, сделал шаг, а теперь хочет поглядеть, что же ты предпримешь. Движения его, пластика движений, пластика тона — каждый его дюйм говорил о размеренности, вернее о какой-то такой уверенности в своем непреклонном превосходстве, что и спешить некуда, всё уже сказано и доказано, можете поглядеть, покусать локти. Всё его нутро было пронизано этим пренебрежительным, уставшим превосходством. Другого бы невозможно было выносить за это отвратительное, нарочитое хамство, которое в нем выказывали даже красивые, продолговатые ногти, но лицо его, именно черты, были до того правильно-симметричны, мужественны в самом высшем, изящном смысле этого слова, как у мудрых, строгих писателей на портретах, что сложно было сходу дать ему хоть какой-то отпор. Впрочем, кто мог долго Эдриана наблюдать, всё-таки страшно утомлялся и спешил лишить себя его присутствия как можно быстрее, перевести дух, отскрести от базальтового слоя свою самооценку, гордость и достоинство. Благородное его, очень красивое, очень умное лицо приковывало любое внимание. Мгновенное очарование настигало каждого, кто сталкивался с этим энкером и замирал от трепетного ожидания, но какого же было ошеломление, когда столь многообещающие его черты в один миг искажались отвратительной, злобной, шутовской, безжалостной усмешкой. Всякий, кто Эдриана встречал, неминуемо оказывался сконфужен, застигнут врасплох этим его непостижимым сочетанием несочетаемого, сконфужен и раздавлен. Это был тяжёлый характер даже в физическом смысле, после него — как после коромысла с двумя тоннами угля. Он тебя гнул и давил, и знал, что давит и гнет, и знал, что раздавит, и смеялся над тобой, и давил сильнее, как ребенок с садистским душком. Это была одна из его многочисленных, излюбленных забав. Он отлично представлял, каких степеней контраста может достигать его внешнее с его внутренним, и он обожал огорошивать, вводить в полное недоумение и смятение своих наблюдателей. Голос его был под стать всему остальному организму, ожидания и здесь рушились неизменно и неотвратимо. Немного прохладный, твердый, чистый, пониже среднестатистического — смотря на него, предполагалось, что голос должен быть похожим на описанный, на голос самого Мела, но и здесь всех подстерегал подвох. Тембр его был неудобен, хоть и приятен ужасно, отчего слышать его было сладко уху, но не уму. Мел был уверен, что Эдриан осознанно голосом управляет, он слишком здорово, слишком красноречиво звучал, слишком сладко и глубоко, а потом из сладости этой томной вытекала подлая издёвка очередная. Он виртуозно стегал по ушам. Он умел нарочно выдавать самые отвратительные, низкие, вульгарные эпитеты, примитивные, пошлейшие оскорбления этим голосом так филигранно и прямо в лоб, что у оппонента чаще всего ломался речевой аппарат. Мужчины старались обходить его за милю. Он бросал им вызов только лишь тем, что проходил мимо (еще одно из его развлечений). С женщинами дела обстояли, безусловно, иначе. Самый холостой и самый лакомый жених во всем мире N, в любом из миров. Выйти за него замуж было из разряда базовых чаяний самой равнодушной и холодной девицы. Там, где иную не брало его физическое и умственное, там брали его деньги. Эдриан Фергарн был синонимом этого слова. Это был станок денег, океан денег, бесконечность денег. Деньги. Золото. Потоки. Нескончаемые. Больше. Больше. Но не каждая могла решиться заговорить с ним, хотя с женщинами тон издевательств, конечно, менялся. Он вдруг становился просто забавен и очаровательно циничен. Правда, это что касается женщин красивых. Некрасивые женщины попадали в разряд если и не мужчин, то… Эдриан и сам не знал, куда их отнести. Одна из загадок мироздания, которая немало его беспокоила до сих пор — это некрасивая женщина. Может быть, это было единственное существо, которое могло его хоть как-то замешкать, урезонить. Он попросту не знал, что с ней делать. Что это за создание такое неведомое и… оскорбительно бесполезное?!       Отличия между ним и Мелом были настолько очевидны и глубинны, что как бы Мел во все их знакомство не старался наблюдать за Фергарном, пытаясь уловить, выявить этот сложный рецепт обольщения и очарования, Мел никак не определял, как тот балансирует. Он с детства пробовал подражать этой лёгкой манере, этому виртуозному умению вызывать восхищение и приковывать внимание. Это было чертовски непросто. Проблема приобрела лицо тогда, когда Мел понял: Эдриану было плевать на всех и на всё. Эдриан был свободен. Ему и на Мела было плевать. Он никогда с Мелом и не считался. Сначала — потому что был старшим. Потом — потому что дороги их окончательно разошлись. А когда нечаянно сходились вновь, то Эдриан неизменно Мела поражал своим тысячеликим созвучием причин и следствий, темноводностью мотивов, никогда Мелом не разгаданных наверняка. И вот он изобрел очередную головоломку, поставил автомат на предохранитель и отдал его Скарлетт, вовсе на нее не глядя: — Судить твою нелепую, тупоумную трусость для меня, во-первых, высшая скука, во-вторых, коли же ты не догоняешь сам до чего это всё убого и просто, то уж мне оскорбительно растолковывать тебе эти прописные истины. Поэтому я даю тебе отличную возможность проявить хоть какие-то маскулинные признаки. Весьма невыдающиеся, но не надо стесняться, здесь все свои. О, Нергал! Хорошо, хорошо, попросим Скарлетт отвернуться. Как будто она там что-нибудь разглядит… — Я не мог сделать по другому, — хладнокровно пропуская издёвки, Мел испытывал необходимость всё-таки попробовать ему объяснить, оправдаться. — Смог бы. Если бы его так не боялся. — Это сложнее слов, Эдриан. — Это не сложнее, чем обоссать стену парламента, пока никто не видит. Я поверить не могу, что ты столько лет мнешь сиськи, причем так вяло, причем не те, о которых мечтаешь. У меня в голове не укладывается, как здоровый мужик может так долго жевать сопли? Подари Еве противорвотное вместо молений и цацек. Я знаю Нота, кажется, с утробы. Я знаю его так долго и так подробно, что меня уже перестало от него тошнить, и каждый раз, смотря на тебя, я поражаюсь тому, насколько вы не похожи. Очень больно, да, малыш? А ведь выход так очевиден, что я готов визжать от смеха, наблюдая твое недоумение. — И какой же, по-твоему, выход? — голос Мела утратил любое выражение, палец на спусковом крючке похолодел от напряжения. — А ты действительно не понимаешь? — вдруг очень серьезно спросил Эдриан. Лицо его в то мгновение не смеялось. Он внимательно вглядывался в черную, злую апатию глаз напротив. Вопрос окончательно Мела смешал и озлил. В голове у него вертелась только одна фраза, которую он был не в состоянии осмыслить в ту минуту, растянувшуюся до вечности. Она отчаянно билась о черепные кости, спотыкалась об отрицания, сомнения, запреты и боль, и снова закручивалась в бешеном вихре, пытаясь вырваться на свободу. — Малыш не хочет взрослеть. А придется, сладенький. Или ты, или тебя. Я ведь даже не он. Неужели хотя бы не попробуешь? «Это всё неправда. Он ничего не знает. Застрелить? Не смогу?». — Что? Смелости не хватает даже на левого, постороннего мужика? А злости хватит? Ну, же, детка, сделай это. Не будь таким изнеженным хуесосом. Пальцы Мела щёлкнули предохранителем. Скарлетт тут же навела на него дуло своего автомата. — Нет. Положи на пол, Скарлетт. Сейчас. Дыхание выдавало ее тревогу, но она не смела медлить, не смела и моргнуть поперек воли генерала. Он не говорил ей, что задумал. Было сложно понять, чего он этим добивается, зачем, что это за очередная, дикая авантюра? То, что Эдриан был патологически бесстрашен, Скарлетт прекрасно знала ещё до поступления к нему на службу. Потому, наверное, и мечтала собственными глазами полюбоваться на этот неиссякаемый, сияющий поток волшебного пламени, будто бы исходивший из каждой клетки Эдриана чуть ли не буквально. Многие мечтали. За годы, проведенные с ним, к большинству его причуд она привыкла и относилась к ним если и не с великой нежностью, то с истинным почтением к поразительной оригинальности и силе его ума, прозорливости и умению просчитывать ходы на десятки, а то и сотни шагов вперёд. Но до сих пор Фергарн умудрялся сбивать ее с ног и толку, как какую-нибудь малахольную первокурсницу, угодившую в окружность его неотвратимых чар. Эдриан преследовал какую-то свою сложную цель, но Скарлетт была уверена вопреки всем объективным фактам, что цель эта в корне своем зла не имеет. Она слишком хорошо Эдриана чувствовала, чтобы ошибаться так грубо. Эдриан сам приучил ее интуицию свою дрессировать, а затем полагаться именно на нее и не на что другое, а Эдриан никогда не ошибался. — Положи и возвращайся домой, к мужу, Скарлетт. Я зря тебя вытащил. Я виноват. Это только наши разборки, правда, малыш? Размеренность его голоса, невозмутимость выдохов и вдохов Мела выбесила окончательно: — Ты же ведь правда не думаешь, что я ее трону? — сама мысль о том, что Эдриан может предполагать, что он причинит Скарлетт хоть малейший вред была до того оскорбительна, что злость вмиг испарила те жалкие капли самообладания, которыми он ещё располагал. Вероятно, на это расчет и был. — Не думаю. Но я думаю о том, достаточно ли метко ты ещё стреляешь… — Вот сейчас и проверишь.       Несколько пуль гладко вошли под ключицу и в плечевой сустав, тихо вылетев через лопатку и верхние ребра под приятные глухие хлопки глушителя. Прекрасная, чистая работа. Сила выстрелов откинула Фергарна на несколько метров, наконец-то уложив его самоуверенное, наглое туловище в кровавый бульон под ногами. Мел опустил автомат: — Твоего генерала погубит его же гордыня. — Я сама не понимаю, что он выдумал, — бросилась к Фергарну Скарлетт, очень собранно, четко вытаскивая склянки с вакциной, разламывая ампулу и проливая темную жижу тому на грудь. Он медленно подошёл к замершему на полу телу. Было немыслимо предположить, что скромная очередь выпустит дух из этого неисчерпаемого сосуда с дерзостью и волей, но, кажется, тот действительно не дышал. Мел напряжённо прищурился, всматриваясь в его лицо. «Нет. Его такой хернёй не свалить». Даже будучи простреленным насквозь, Эдриан светился ироничной ухмылочкой превосходства и довольства на гладком лице. Брызги собственной крови на скулах делали его будто ещё более совершенным. «Эта тварь даже в утилизаторе будет глумиться над скорбящими». — Что же теперь? — положив красивую, надменную голову Фергарна себе на колени, Скарлетт расторопно оказывала тому первую помощью. — Теперь ты оттащишь его восвояси. В следующий раз я буду целиться между глаз. — Он знает, Мел. — Он не в своем уме. — Ему нравится, чтобы так думали… Но что же ты? — подняла на него глаза Скарлетт. — Я? А что теперь такое — я? Меня, дорогая, видишь ли, больше ведь и нет. Указательным и большим пальцем Мел с силой принялся теперь глаза. Он хотел очнуться от этого сна, развеять эту мутную пелену в голове и зрении. Он вышел из дома через прорезь изувеченной стены.

***

      Лето. Солнце всходило рано. Он протащился вперёд по саду через обломанный шиповник. Ему не хотелось оборачиваться, но какая-то выученная необходимость проделывать в такие моменты кинематографические, сентиментальные жесты вынудила его бросить последний взгляд на Алый Сад. Пострадал лишь фасад, второй этаж едва задело, а вот шиповник жалко. Чаша всех чувств Мела уже давно пенилась и переливалась через край, поэтому никаких дополнительных переживаний лицезрение остатков прошлого у него не вызвало. Он был так уже ими исполнен, что его чудом на части не рвало. Голова раскалывалась от каши голосов и недосыпа. Он отвернулся и зашагал в лес.       Свежий воздух, полутень, работа ног немного развеяли тяжёлый, зацикленный туман из образов, воспоминаний, фраз и карусели однообразных повторений. Он остановился у ручья, сел на колени, положил автомат на лесной ковер цветов и трав и опустил руки в холодную воду. Остудив перегретые ладони, он приложил их к лицу и долго умывался, пока у него в пальцах от холода не закололо.       «И что? Куда? Деньги. Мои деньги… Черт… Лис. Блядь. Блядь!». С волной бессильного отчаяния Мел поднялся и заходил вдоль ручья. «Нет, я не могу думать сейчас еще и о том, что это всё означает. Что это вообще только что произошло?! О чем он говорил, что он хотел этим сказать? Нет, всё потом, потом… Сейчас хотя бы поспать. Сейчас нужно забрать мои деньги. Хотя бы деньги… Мне нужно мое золото. Золото. Золото… Как я буду жить без своего золота? Моё золото. Мои рудники. Золото. Блядь. За что? Я не могу. Я не знаю…». Тихо, безвыходно мыча, он маятником топтал пружинистый мох у воды, горячась с новой силой: «Лис должен достать… Хоть бы одно хранилище… Так. Стоп. А эти две? Про этих я уже и забыл! Черт! Две маленькие козявки. Злобная, темноволосая сучка и эта… Как же ее? О, конечно, что же это я: Ли-зо-чка!», — Мел вслух, по слогам произнес ее имя, намеренно коверкая звуки. «Слащавая, жеманная до тошноты, приставучая, совершенная дура. Вторая не лучше, но хотя бы не такая наивная. И как? Куда их? С собой? С собой?!».       Мел запыхался от ярости и тревожного негодования, он наклонился, чтобы схватить автомат, но вдруг его повело в сторону. Он чуть не загремел прямо в ручей.       «Если вернусь к Лису, то придется и с этими что-то решать… А если не возвращаться? Но у меня даже коннектора нет… Ещё ведь и наобещал…», — Мел сжимал кулаки и бешено соображал. «Сиротки. Брошенные. Злой интернат, злая судьба… Перспектива рабства у старых, сластолюбивых мразей. Часики папы. И я тоже брошу? Смалодушничаю? Обману?».       Мел уставился в дуб. «Ебал я в рот сироток. И часики я тоже в рот ебал».       Темперамент Мела в обычное время уравновешенный, лёгкий взбунтовался против хозяина. У него зубы чесались, ему хотелось крушить и метать молнии. Не способный в полной мере воплощать истинный холерический зной, он от безвыходности со всей дури пнул подвернувшийся дуб. Больно зашиб ступню. Взвыл. Дерево даже не пискнуло. Жгучая боль несколько охладила его необузданную жажду расправы с деревом. Мел не без достоинства принял поражение, но в тайне теплилась злорадная фантазия о корчевании. «Я что — нянька? Какого хера я должен?! Почему я? Я ничего не понимаю в малолетних девчонках! Зона моей компетенции охватывает — тут уж без лишней скромности — обширные интервалы, но им даже пятнадцати нет! Я с детьми ничего не умею! Не хочу! Не буду! Блядь! Золото… Моё золото… Все упирается в эту злосчастную, неизбежную точку!». Мел упал под дубок и откинул голову на коварную, шершавую кору. Сделал несколько тяжёлых, жалостливых вдохов и выдохов. Зелёная крона проливалась на него дождем изумрудных рефлексов и пятнами нежного солнышка. Ему стало жарко. Он раздражённо разделался с толстовкой, в беспомощном гневе осознавая необходимость очередного купания. Адреналин жестоко и спешно расщеплялся на метаболиты, уступая дорогу сквернейшим, банальнейшим физиологическим и бытовым потребностям живого, весьма крупного и прожорливого организма. В желудке, как полагается, уже вовсю голодно подсасывало.       «Жажда свободы разбилась о жажду жареной картошки. Мелеагр Морсейрон-Вальдена был истинным стоиком, без малейшего колебания он отказывался от четырехслойной туалетной бумаги делюкс и мужественно заменял ее трехслойной… Золото моё дало мне не свободу, как раньше я полагал. Оно замуровало меня в самую жестокую тюрьму для смертников, отбывающих пожизненное заключение. И вот, казалось бы, я свободен. Есть только небо, земля и воздух. И я. Но я и шагу ступить не могу. Плевать я хотел и на солнце, и на небо. Я думаю только о золоте. Я ничто без своего золота. Однажды чёртов Эдриан — надеюсь, ему сейчас достаточно больно — уже преподал мне урок свободы, и тогда мне казалось, что я его понял. Мне правда так казалось. Но нет, ничего я тогда не понял. Это я сейчас понимаю. Начинаю понимать. Ладно. Я подумаю об этом потом. Как бы то ни было, мне нужно на что-то жрать, платить за ночлег и иметь возможность соблюдать этикет банальной гигиены. Мыться и бриться бесплатно не выйдет. Мне нужно купить хотя бы сменные трусы, но у меня нет денег даже на отстегной гульфик. Мелеагр Прищученный, смиренно преклонив чело перед прозой жизни и гнусной привычкой разбалованного эвпатрида менять белье дважды в день, сдается нужде и ухмыляющемуся року. Получается, всё-таки, сиротки… Блядь…».       Мел выпустил злобный пшикающий смешок и отскочил от земли. Он никогда не был фанатом природы. Природа была мстительна и неудобна, зловредные насекомые уже покусали его локоть и щиколотку. Он громко чесался и тихо сквернословил, пока плелся через лес в сторону цветочной лавки Люсьена.       «А ведь Эдриан, паскуда, был прав. Ведь не от смелости я в него выстрелил, а только лишь от злости…».

***

      Угрюмая черная фигура вывалилась из зелёной полуденной дымки прямо на середину городской парковой дорожки. Две хорошо одетые дамы с детской коляской и в модных в этом сезоне шляпках шарахнулись в сторону, испуганно озираясь на Мела и его откровенно голый, неприкрытый, полной боевой готовности огромный ствол в красивом, крепком кулаке. Мел мысленно послал их в известном до боли направлении, но всё-таки попытался замотать автомат толстовкой. Неумело, кое-как запеленав своего младенца, он вышел на маленькую площадь уютного, провинциального городка. Солнце палило неописуемо. Голова, плечи, грудь, ноги, ступни — всё было окрашено чёрным, и всё полыхало под злостным давлением светила. По периметру симпатичных зданий с примесью барокко (которое снова пыталось занять лидирующие позиции в архитектуре), были рассыпаны одинаковые, но милые кофейни с клонами больших, молочных зонтов. Все пили кофе и глядели на нелепо одетого для этих земель Мела. Особенно выдавали в нем заезжего чужеземца кроссовки с высокой белой подошвой. В восточном секторе, особенно у окраин, мужчины консервативно предпочитали оксфорды и балморалы и дорогой, сидящий хорошо по фигуре, нарядный сюртук. Женщины куда более благосклонно оценили плотную ткань тесной футболки, отменно прилегавшую к бронзе горячей, здоровой кожи. Штаны были не менее хороши, но бдительные кавалеры строго контролировали резвое любопытство своих дам, уже давно заскучавших от однообразных, приевшихся, унылых и рыхлых мужиков своего маленького захолустья. Мел покрутил головой, нашел нужную дверцу и прошествовал внутрь небольшого магазинчика с витриной, роскошно задекорированной экзотическими цветами. Холодная прозрачная дверь под трель дверных колокольчиков захлопнулась. Зрелище было окончено. Мужчины со злобным наслаждением выдохнули, перекидываясь между собой гадкими колкостями и шутейками в широкую спину вторженца, и пытались растормошить вновь скисших барышень.       Студёный воздух из цветочных холодильников погрузил Мела в блаженное оцепенение. Восхитительная тишина, пустота, звонкий аромат свежей зелени; ни козявок, ни Люсьена в магазине не оказалось. Мел закрыл глаза и несколько минут простоял истуканом посреди горшков и благоухающих ваз пока не услышал отдаленный, радостный, очевидно козявочный щебеток. Тщетно вздохнул, недовольно пожамкал губами и потащился в темный коридорчик за позолоченной кассой, где располагался узенький проход во внутренний дворик.       Он медленно открыл дверь, стараясь сделать это как можно более беззвучно, чтобы хоть немного отсрочить тягостный момент воссоединения. Ему была невыносима одна мысль, что сейчас на него налетят противные, мелкие, визгливые дети. У него так болела спина, колени, про голову он уже и не думал, там с прошлого столетия гудел громадный электровоз. Тошная, зудящая слабость охватила его суставы. Он ступил ногами в густой, остриженный газон. Стоя в полосатой тени живописного навеса, оплетенного разросшимся цветущим плющом, под которым на низеньких, мягких диванчиках песочного тона происходила оживленная, радостная беседа, он с растерянным удивлением не обнаружил никаких визгливых детей.